Сказка о том, как мастер Наньтань песни моря слушать любил

      Когда-то давно, на заре времен, все было иначе. Еще едва вознесся к небу Граничный хребет, еще не умели ничего едва пробудившиеся младшие дети Стихий, и никто и помыслить не мог, что однажды собранные именно их руками стальные «пчелы» взлетят туда, за небо, отрываясь от такой надежной тверди Элэйши. Но уже тогда, на заре времен, поднимались из моря каменные клыки, которые впоследствии станут первой Наньлинской дамбой, уже тогда вставали на защиту берега те, кого потом будут именовать магами-нэх, кровь от крови духов-удэши, старших детей Стихий, спасая людей от безумия волн.       Шли годы. Росли и учились дети, старшие и младшие, с любовью, а иногда и болью взирали на них Стихии. А Наньлинские дамбы все так же принимали удары океана, все так же твердыми руками наставников воспитывались на них водные нэх, постигая изменчивую силу волн. Но почему-то, помня о них, все забывают о тех, без кого дамб не существовало бы. О земляных удэши, Наньмал и сыне ее Наньлине. Об их потомках, что своими руками по камушку, по глиняному кирпичику укрепляли дамбы. Так позвольте сегодня рассказать о том, как мастер Наньтань песни моря слушать любил.       Вернее, тогда он мастером еще не звался. Наньтань и Наньтань, всего гордости и печали — удэши, после пробуждения древних народившийся. Гордился не своим происхождением — силой, от рождения полученной, способной защитой людям стать. Печалился того, что никогда ему не видать взаимной любви. Ведь влюбился Наньтань ни много ни мало — в море. Оттого и в Наньлин подался, где море столь тесно сплеталось с дамбами, что не разделить уже, не разъединить никак. А еще печалило, что ни шагу с этих дамб сделать не мог.       «Нань тань» — вязкая глина, плывун, и сколь бы ни любил морские волны, но даже в прибрежный прибой заходил неохотно, поглубже зарываясь ногами в песок, будто боясь: унесет, размоет течением, смешает с солью и водорослями — вовек себя не соберешь.       Но тем больше ценили его земляные нэх, работавшие на дамбах: никто не мог услышать так, как юный удэши, прочувствовать до самого скального основания, до первых глиняных кирпичей, в незапамятные времена людскими руками на дно уложенных. Никто не чуял местные глины так точно, не указывал, какие брать, как обжигать, чтобы по крепости не уступали камню.       Да, дамбы строили по старинке. Не раз и не два Счетные цеха предлагали свою помощь, но приезжавшие специалисты, поотершись, сами головами качали: не дело тут с новой заумью лезть, ох не дело. Традиции, древнее которых, наверное, лишь Эфарские, не на пустом месте появились. Кровь от крови древней удэши, Глиняной Матери, местные унаследовали ее чутье, помогавшее лучше самых точных замеров и расчетов.       Потому новую дамбу, очередную в кажущемся бесконечным ряду, закладывали именно они, хотя помогали всеми миром: аж с Южных берегов приезжали, из зноя пустынь, с теплых равнин Ташертиса и из трясин Ункаса, из горных долин Эфара спускались, чтобы поучаствовать в стройке, которая останется в памяти на века.       И пусть не видно будет ничего за яростью волн, пусть скроется в брызгах пены все, что сейчас стояло на виду, пока посменно дежурившие водники усмиряли непокорное море — будут помнить. Будут разглядывать фото, будут рисовать на свежих фресках, выбивать барельефами, украшая едва отстроенные здания, будут знать поименно, чьими руками сушили дно и кто укладывал быки, кто хрипло втягивал воздух сквозь сжатые зубы, когда вздымавшаяся к небесам водяная стена нервно подрагивала, пробуя нэх и удэши на прочность.       Чествовали уставших мастеров тоже всем миром, каждый стремился привезти что-нибудь, чтобы порадовать других, сделать тяжелую работу хоть капельку легче — будь то связка копченых окороков, сушеные фрукты или бочонок с травной настойкой, замечательно освежавшей в жару и не пьянившей ни капли. Ибо все помнили древние заветы: нельзя удэши вина, беда будет.       Так что не людская злоба или злой умысел виноват оказался, только забывчивость рабочих, оставивших бочонки с эфарским квасом на солнце. Кто ж знал, что первыми до них доберутся пришедшие с дамб. Кружки на бочонках тоже стояли эфарские, глиняные, толстобокие, чтобы с одной напиться вдосталь — или просидеть весь вечер, неторопливо потягивая медовуху. Черпанул Наньтань квасу да выпил, и так ему хорошо стало — словами не описать. Усталость как рукой сняло. Засмеялся он и пошел обратно к дамбам, морем полюбоваться. Море его и поманило, волнами зашумело, брызгами обдало, зашептало гулкими голосами древних удэши.       И показалось Наньтаню: именно его древние спрашивают, именно к нему обращаются, не понимая, почему нарушен привычный порядок вещей. И хотел бы он ответить — да как с берега до морских глубин докричаться?       Дернулся Наньтань, соленой водой в лицо получил, и страх утратить себя, раствориться, не дал броситься вниз. Но море звало, пело протяжно, и он невольно склонялся все ниже и ниже, пока не сообразил: там же, под водой, земля! Такая надежная и привычная, так послушно откликнувшаяся, взметнувшаяся навстречу, стоило позвать.       И, засмеявшись, Наньтань бросился в море, не слыша криков за спиной.       Вперед, за дамбы, туда, откуда доносился недоумевающий зов. Вперед, вперед, все дальше в море. И со стороны казалось, наверное — бежит удэши прямо по волнам, размахивая руками и хохоча во все горло. И не видно надежные скалы, ложащиеся под его ноги, тонкой тропинкой уводящие все дальше от берега, туда, где всплывали из глубин древние, едва ли тронутые разумом создания, пуша золотистые гривы, поводя недоуменно руками-ластами в попытке понять: кто же откликнулся на зов? Почему он так странен, так чужд?       Плюхнулся Наньтань на задницу — и запел в ответ. Вот только ни слухом, ни голосом юного удэши Стихии не одарили, и было его пение против их протяжных голосов, что гулкое чвяканье и чавканье мнущейся в руках глины.       Опешили древние удэши, замолчали, а после и вовсе уплыли, разочарованные, оставив Наньтаня сидеть на крохотном островке посреди моря. А как его оттуда забирали приплывшие с берега нэх — то история отдельная.              По кирпичику, по камушку поднялась новая дамба, встала в ряду других. Разъехались строители, вернулись на свои посты стражи Наньлина, вглядываясь, вслушиваясь — не заклокочет ли море, грозясь новым штормом. Но не только с дамбы теперь следили за бегом волн.       Вдали от берега поднималась прямо из воды изящная башенка, до которой, не искупавшись, немногие ловкачи добирались. Над уходящими туда и спустя десятки лет беззлобно посмеивались: мол, песни моря слушать идешь, да? Им важно кивали в ответ: конечно, с дамб моря не услышишь!       И только вздыхал, случись ему рядом, мастер Наньтань.       Но иными ночами, когда волны едва плещут и серебрится на них лунная дорожка, говорят, можно увидеть его, неторопливо шествующего по едва виднеющимся из-под воды скальным столбам к башенке в надежде еще раз услышать песни древних удэши.