Увядание

Какузу чувствовал, что его время на исходе. Он, конечно, не отсчитывал недели и дни, не вел счет минутам, едва ли помнил, сколько точно времени ему отведено, но последний месяц чувствовал всем своим существом — костлявая дышит ему в затылок, постукивая по стеклу песчаных часов. Он заставил ее ждать очень долго, обманул судьбу, успел отойти от края когда-то давно и она, досадливо щелкнув челюстями, точила на него зуб почти сотню лет. Он знал, что это его ждет. Надеялся только, что произойдет это не так, не сейчас, когда он едва-едва почувствовал себя живым. Это самая настоящая насмешка — все мироздание с удовольствием хихикает, глядя, как он мучается от непринятия. Его время заканчивается, последние песчинки падают на горку песка в часах. Конечно, он не показывает виду, как всегда гордый и самодостаточный, не нуждающийся в помощи и, тем более, жалости. Хидан, впрочем, замечает все сам — Какузу медлит в битвах, ошибается, у него дрожат пальцы и взгляд не всегда фокусируется, оставаясь каким-то мутным. Он ничего не говорит и не задает вопросов, но в груди селится тревога, которая заставляет его не сводить с Какузу глаз. Они уже давно вместе, прошли несчетное количество миссий, Хидан уже перестал возмущаться из-за побочных подработок Какузу, а Какузу не дожидался просьб и устраивал привалы сам, научившись распознавать чужую усталость. Его умиляло, как Хидан не мог совладать с зевотой, пытаясь ее скрыть, как еле волочил ноги, когда уставал окончательно или жался к спине, замерзая. Хидан вообще стал особенной переменной в этом уравнении, которое за столько лет наконец дало хоть какой-то результат. Первое время было больно осознавать, что Хидана не хватало всю жизнь — это только сейчас можно было понять, оглянувшись назад на прожитое. Хидан бы не отвернулся и не предал, когда предали все, Хидан бы отговорил и уберег от импульсивного, Хидан бы помог и спас. Хотя, кажется, результат был бы тем же — горы трупов и пожизненное бегство. И так казалось, будто Хидан всю жизнь рядом, хотя, наверно, Какузу просто сильно привык. В глубине души он признавался сам себе — он Хидана обожал. Любил его цвета, запахи и звуки — седина волос, аромат благовоний и вонь крови, громкая ругань и тихие, упрямо заглушаемые стоны. В первую же секунду своего существования в жизни Какузу Хидан вызвал бурю эмоций, хоть и хорошо скрываемых, от которых долго не удавалось отделаться. Да и не удалось. Какузу, скрытному и скупому на эмоции, невероятно нравилось, как Хидан относится к нему. С лихорадочным трепетом, с нежностью и страшным собственничеством — все это было прекрасно и грело где-то в груди, иной раз обжигало, но даже это было приятно, потому что оба и так сгорали время от времени, совершенно не признавая границ и барьеров. Спорили до первой крови или сломанной конечности, потом извинялись и долго молчали. Хидан всегда заговаривал первым и не всегда с помощью слов — он умел говорить всем своим существом. Откуда в нем это, думал Какузу, откуда такая чуткость, откуда столько понимания момента и эти слова, которые словно сами по себе рождаются в его голове. И вот теперь, когда они вросли друг в друга, переплелись кровеносными сосудами и чувствовали друг друга без слов — время закончилось. Усталость давила на плечи необъятным грузом, Какузу предпочитал отдыхать между миссиями практически целыми вечерами сидя на месте, меньше двигался и даже читал меньше — глаза подводили. Хидан всегда был рядом, то под бок уляжется, то сядет напротив, сверля внимательным взглядом. Вечно молодой, вечно живой и здоровый — Какузу усмехается — вот и настал момент, когда он готов признать Хиданово бессмертие. Сколько Хидан еще проживет? Наверно хренову вечность. Найдет себе нового брюзжащего мудака, залезет к нему в грудную клетку так же, как залез к Какузу, и поселится там, согревая сердце своим теплом. Мысль о том, что Хидан, вероятно, будет маяться от горя довольно долго, Какузу старательно отодвигал подальше, от нее становилось только хуже. Утром Какузу не смог подняться с постели. Уже открыв глаза и сделав первый вздох, он понял, что не сможет. Боли не было — но это пока — зато слабостью изводило. Он кое-как смог поднять руки, но не более. Нити будто оглохли, они просто не отвечали и ноги лежали безвольным грузом. Швы на ногах ослабли, черные волны рассыпались по кровати, еле-еле шевелясь и вздрагивая. Он повернул голову. Рядом спал Хидан, уткнувшись носом ему в плечо и сопел. Как ему сказать? Скоро ведь проснется. Ноги мерзли. Какузу перестал чувствовать их до колен и неизвестно, как скоро эта волна пойдет дальше. Сердца бились в разнобой, одно из них паниковало, исходилось в тахикардии, остальные же бились слабо, нагрузка распределялась неравномерно, но Какузу уже не мог на это повлиять. Он поднял руку, уставился на шов на предплечье, ослабил его, а потом снова стянул. Пока работает. Но это явно ненадолго. Сбоку шевеление, Хидан как кот тянется ногами, но прижимает руки к груди. Наверно свет солнца его разбудил — шторы на окнах ни к черту. Он открывает глаза жмурясь, глядит в окно с презрением и хочет перевернуться на другой бок, но замечает, что Какузу уже не спит. — Нам че, вставать надо рано? — обеспокоенно спрашивает он, пытаясь собраться с мыслями и припомнить, есть ли у них какая-то у них миссия на сегодня и куда надо идти. — Нет, просто не имею привычки спать до полудня, — бубнит Какузу в свойственной ему манере, хотя его разрывает от паники, которой хочется поделиться. — Да ладно тебе, раз нам никуда не надо, давай поваляемся, — Хидан приятно-приторно лыбится, вытягивает руки, проводя кончиками пальцев по швам на груди Какузу и вдруг на его лице мелькает сомнение. — Давай, — соглашается Какузу. Ему только и остается что валяться. У Хидана в голове явно бурная умственная деятельность, Какузу это по сведенным бровям и выпяченной губе понимает. То положит ладонь на грудь, то уберет. И прислушивается. Хидан очень наблюдательный, но не всегда может сделать правильный вывод. — Ты че какой-то холодный, — задумчиво спрашивает он. Приподнимается на локте, вглядывается в привычное, смуглое лицо и замечает. Какузу не хмурится, не кривит губы — его лицо вообще ничего не выражает. — Как бы это сказать… — Какузу отводит взгляд к окну, наблюдая за колышущимися на ветру шторами. Он подбирает слова, но все звучит как-то нелепо. Он не сможет объяснить в двух словах, Хидан все равно завалит вопросами, а ему так хочется избежать этой болтовни. Сосредоточиться и так трудно, а уж тратить силы на разговор и сдерживать себя от отчаяния одновременно — слишком тяжело. — Как есть скажи, — строго говорит Хидан и, раздраженно вздохнув, добавляет: — Хоть раз. — Я умираю, — коротко произносит Какузу, все так же глядя в окно. Холод поднимается по бедрам, очередная пара швов распускается, нити вытекают, сыпятся и это напоминает Какузу обычное увядание. Так вянут цветы — лепестки не держатся, опадают, стебель сохнет и сгибается под тяжестью, уходит в землю, откуда и появился. — Че ты гонишь, — Хидан, разумеется, не верит. Он игриво пихает Какузу в плечо, но ожидаемой усмешки не дожидается. Какузу серьезен, его ничего не выражающие глаза глупо следят за вихляющейся на ветру тряпкой. Хочется сорвать гребаные шторы с карниза, только чтобы Какузу было не на что пялиться и он перестал отворачиваться. Не выдерживая, Хидан хочет перелезть через Какузу на другую сторону кровати, чтобы вынудить его посмотреть на себя. Он перекидывает ногу и чувствует это — холод и ворох нитей под одеялом. Дергается от неожиданности и тут же поднимает одеяло. — Это какого хуя ты здесь устроил? — возмущается он, но, кажется, в светлой голове что-то начинает складываться. Он переводит на Какузу взгляд, округлив глаза, и не может скрыть мелькнувшего в них ужаса. — Я знал, что время придет. Не думал, что так невовремя, — говорит Какузу и все-таки поворачивается к Хидану. Ужасно. Ему так не идет эта паника на лице, трепет белых ресниц совсем не такой, как бывает жаркими ночами. Бывал. — Ты бля шутишь? — Хидан садится на колени, подобрав под себя ноги, — Что за изощренный развод? — Я бы хотел, чтобы это было шуткой. Хидан, прости, не хотел загружать тебя такими тонкостями— — Ебанулся? Я должен знать, если у тебя по расписанию, блядь, смерть назначена! — Я сам не знал, я думал у меня гораздо больше времени. — Так, и что делать? — Хидан с готовностью упирается руками в кровать, — Надо притащить какой-нибудь секретный свиток с запретной техникой? Или старейшину из твоей деревни? Печать? Я не умею, но можно Учиху попросить. Рыбья башка поделится чакрой, и— — Хидан, — перебивает его Какузу, и, едва сдерживая дрожь в руках, касается пальцами бледной щеки, — Ничего нельзя сделать. Просто, понимаешь, мой срок, срок киндзюцу закончился. Это не… нельзя починить. Какая ирония. Какузу был уверен, что эта техника вечна. Практически бессмертие, в котором все зависело от него самого — и от того казалось ему вовсе идеальным. Все было в его руках, пока он не прочел свитки до конца. Под печатями он увидел три иероглифа, словно вписанные на бумагу в спешке. Он не смог их прочитать, но старуха в библиотеке, которая, наверно, видела еще первого каге, перевела их как «Обида». Обида… Подходящее название для техники, к которой Какузу привела обида. Обида на себя, на Хашираму, на свою деревню, старейшин, друзей, родных. Обида сидела в нем все это время, клубилась и закручивалась черными нитями, но он контролировал ее и превращал в силу. Теперь все заканчивалось и Какузу снова чувствовал ее — обиду — но не мог бы сказать, что на этот раз это справедливо. Хидан молчит довольно долго. Пытается ли найти в закромах своей дырявой памяти что-то, что может помочь, или мысленно проклинает Какузу за все подряд. Может, просто ни о чем не думает, потому что его прибило слишком сильно. Кто знает. Но какой же он красивый, даже когда безвольно злится. — Тогда я тоже умру, — кровать скрипит от его резкого движения, когда он с размаху заваливается на бок рядом с Какузу, — С тобой. — Что ты несешь, кретин, — Какузу даже удается разозлиться и проворчать по-настоящему, как всегда ворчал, — Ты бессмертный, твой божок не даст тебе помереть. — Даст, если я перестану приносить жертвы, — упрямо гримасничает Хидан и поднимает брови, — К тому же, я могу от голода отъехать. — Серьезно? Твое бессмертие не учитывает голод? — усмехается Какузу. — Прикинь? — Хидан поддерживает его, прыская со смеху, — Охуенный просчет со стороны Джашина, да? Какузу горько улыбается и ему так хочется лечь на бок, притянуть Хидана к себе и прижать, но по позвоночнику уже бегут мурашки, поясница немеет и швы на месте тазовых костей тоже расходятся, так что остается лежать на спине. Он никогда не чувствовал себя так беспомощно и это вызывает только злость — что же это за издевательство умирать вот так? Сильные мира сего должны умирать с достоинством, не склонив головы, а не чахнуть в постели, ощущая, как тело медленно отказывает. Надо было сдохнуть в битве, черт возьми, но кто же знал. Пока двигаются руки, Какузу сгибает одну, чтобы положить рядом с лицом Хидана. Он касается пальцами его губ, и эта мелочь способна радовать его все оставшиеся дни, или часы. Умереть лежа здесь, просто глядя глаза в глаза, в принципе, не так уж плохо, как казалось на первый взгляд. Да, недостойно его как шиноби, но как человека — вполне. И Какузу почему-то не чувствует необходимости отговаривать Хидана, да, это отдает эгоизмом, но… это ведь все равно бесполезно. В голове у Хидана, впрочем, все выглядит логично. Он прост, как человек — его логические цепочки незамысловаты, он не имел скрытых мотивов и каких-то планов, действовал интуитивно, даже не задумываясь. Хоть и импульсивно, он вдруг ощутил готовность и да, черт побери, он готов умереть, если надо. Ему хватило всего пару секунд представить жизнь без Какузу и выход из этой ситуации родился сам собой. Он не будет жить без Какузу — вот и всё. Просто и ясно. — Когда ты узнал, что умираешь? — спрашивает Хидан, чуть придвигаясь. — Недавно. Ты ведь замечал, что я теряю концентрацию. — Да, но я думал это нормально, ты же старый, — Хидан хихикает, в уголках его глаз появляются мелкие морщинки. — Я тоже… так думал, — Какузу глубоко вздыхает, — Хидан, ты ведь будешь умирать дольше меня. Может все-таки не надо? — Не, ну смотри, — Хидан поднимает руку и принимается деловито считать на пальцах, — Без воды я проживу дня три-четыре, но жертвы Джашин требует каждый день. Последняя жертва была вчера вечером, так что… Ну, скажем, если я ночью пробью себе сердце, то умру. — Ты не добавил «-сама», — замечает Какузу. — Че? — Ну, Джашин-сама. Ты всегда так говорил. — А. Да уже и похуй, — пожимает плечами Хидан и придвигается еще ближе, чтобы касаться лица Какузу кончиком носа, — Ты же продержишься до ночи? — Не знаю. Ног уже не чувствую, но, кажется, пока остановилось. — Слышь, Смерть, — вдруг громко рявкает Хидан, поднимая голову и глядя куда-то в полоток, — Уж подожди меня, не будь сукой, — и возвращается к Какузу взглядом, снова улыбаясь так тепло, что, кажется, и воздух вокруг теплеет. Наверно, Смерть ликует. Хидан ведь ее тоже обманул, а может, это все Джашин с ней соперничает и отбирает то, что ей полагается. Но сегодня она наверняка рада — заберет двоих, до которых все никак не могла дотянуться. — На самом деле, заебись получается, — Хидан лукаво щурится, — Я как раз не хотел сегодня никуда идти. — Я бы все-таки предпочел другой способ отлынивать от работы, — как-то грустно усмехается Какузу. — Главное — ты без меня собирался свалить, Какузу, вот что непростительно! — хмурится Хидан, но заметно, что это он невсерьез, — Подумать только, помереть без меня. Ты реально не хотел мне говорить об этом? — Ну… Была такая мысль. — И зачем? Как ты себе это представлял вообще, расскажи, — не злится, но требует. Какузу глубоко вздыхает. Глядя на Хидана так близко, он с удивлением обнаруживает, что в малиновых глазах, оказывается, есть красноватые крапинки. Никогда не замечал. — Мне хотелось бы уйти куда-нибудь, например… Ну или помереть, пока ты спишь. Но как-то процесс затянулся… — Охуенный план, надежный как… — у Хидана не находится слов от возмущения, и он замолкает на миг, мотая головой, — А что я бы делал без тебя, ты подумал? — Нашел бы себе новый объект для издевательств, — смех Какузу уже больше похож на кашель, — Ты можешь жить вечно, дурак. — А смысл, если тебя не будет? Не нужны мне никакие «новые объекты», — передразнивая, — Ты — единственный объект, который мне в этом сраном мире нужен. Это слышать даже как-то страшно. Они никогда не говорили друг другу что любят, да даже фраза «ты мне нравишься» никогда не звучала. Все больше чувствами, ощущениями и действиями — все это говорило даже громче, чем банальное «я тебя люблю». Ни один из них не чувствовал в этих словах потребности, и без них все ясно было. И все же… почему-то сейчас этого хотелось. В конце концов, ведь шанса сказать это больше не будет. Хидан снова собирается что-то сказать, заметно, как ему только что в голову что-то пришло, и он было открыл рот, но Какузу перебил его, коротко вздохнув: — Хидан, я люблю тебя. Об одном из последствий Какузу даже не подумал. Он просто высказал то, что хотел, что рвалось наружу, но совсем не обдумал то, как это может повлиять на Хидана. Тот замер с полуоткрытым ртом и его эмоции, похоже, спутались друг с другом. Уголки губ приподнялись, делая улыбку какой-то агрессивной, но брови болезненно искривились, и он медленно, но, верно, скатывался в истерику. Потому что он не дурак. Если Какузу сказал такое — сам, без принуждения — то это действительно конец. Никаких иллюзий и надежд и, несмотря на то, что их у Хидана и так не было, сейчас на него вдруг навалилась реальность всем своим весом. Хидан сильно жмурится. Он сжимается, словно от холода, подтягивает к груди колени и лбом прислоняется к плечу Какузу. Это очень недвусмысленно, и Какузу не мешает ему, позволяя пережить эту эмоцию один на один. Он только рукой проводит по седым волосам, показывая, что он все-таки еще здесь. — Я тоже тебя люблю, — бубнит Хидан себе в колени, — Хотя я вообще не знал, каково это — любить кого-то. Я думал, я не умею. Разве этому можно научиться? — Мы оба научились, — Какузу старается говорить тихо и спокойно, чувствуя, как першит в горле, — Кто бы мог подумать, а? Если бы мне сказали об этом в тот день, когда мы тебя завербовали, я бы, наверно, подавился смехом и помер. — Точно, — чуть расслабившись, Хидан поднимает голову, чтобы посмотреть на Какузу. Он задерживает изучающий взгляд и молчит пару минут, а потом, закрыв глаза, произносит: — Как ты себя чувствуешь? Стало хуже? — Кажется, нет. — Расскажи что-нибудь. Пока еще есть время. Минут десять они просто молчат. Какузу не знает, что рассказывать, но вдруг понимает — а какая разница? Можно рассказывать все. Можно что-то выдумать, или рассказать правду, поделиться тем, что копилось бесконечно долго. Он начинает говорить — про свою деревню, про детство, про идиотских попугаев, которые будили его каждое утро. Просто все подряд. Хидан иногда отвечал или перебивал его, чтобы обсудить что-нибудь или просмеяться. Им хотелось слушать голоса друг друга, чувствовать вибрацию голоса в груди, представлять и спорить. Когда небо окрасилось в оранжевый, Какузу замолчал. Онемел живот и поясница, дышать стало тяжелее. Нити заполняли все больше пространства, Хидан уже чувствовал их рядом с собой и путался в них ногами. Раньше, когда Какузу зашивал ими Хидану раны, они были теплыми, даже горячими, живыми. А теперь они больше походили на обычную веревку или канат — шершавые, твердые и холодные. У Хидана пересыхало в горле, хотелось есть. Он терпел, следил краем глаза за положением солнца и чувствовал, что времени почти не осталось. В мыслях все чаще всплывали молитвы и мантры, которыми он задабривал Джашина, если не удавалось принести кого-то в жертву вовремя, но он прогонял их прочь, заглушая собственными размышлениями. Он смотрит, как устало моргает Какузу, и сжимает его руку в своей сильнее. — Меня ужасно бесит, что это происходит так медленно, — говорит Какузу со злостью в голосе и, будто подавившись воздухом, жмурится. Ну вот. Теперь стало еще и больно. Не спеша выбравшись из кровати, Хидан идет к своему плащу, висящему на ширме. Рядом стоит коса — он печально усмехается, глядя на нее и думая, кому же достанется такое охуенное оружие. Черная ритуальная пика приятно лежит в руке, он расправляет ее и идет обратно в постель. Кладет пику рядом с собой, готовый пробить ею сердце в любой момент. Как только он поймет, что время пришло, в его голове не будет ни капли сомнений. В воздухе почему-то витает запах крови и озона, будто собирается гроза. Какузу дышит хрипло и отрывисто, кажется, что он прикладывает все силы, чтобы держать глаза открытыми. Холод медленно ползет выше — он чувствует его, нити умирают по-тихоньку, швы расходятся на спине, боках, продолжая рассыпать нити по обе стороны от него. Хидан держит его за руку, наблюдая за самым паршивым явлением в его жизни — ему страшно и горько это видеть, но он не чувствует в себе морального права отвернуться хоть на секунду. Он ловит каждое движение ресниц, каждый вдох, с трудом борясь с собственным невротическим дыханием. — Хидан, что говорит твой Джашин, куда мы попадем после смерти? — почти шепотом спрашивает Какузу. Ему больно дышать и дыхание становится холодным. Швы на груди слабеют. — Точно не к нему, — сдержать дрожание в голосе не удается, — И если есть ад — то туда нам и дорога. — Ад держится на деньгах… — Какузу слабо кивает и прикрывает глаза, — Нам и там найдется работа. — Ты только найди меня, если нас раскидает в разные стороны. И я тебя буду искать, понял? Весь ад нахуй переверну, но найду. На лице Какузу слабая улыбка — и она начинает расползаться. Нити усыхают, расслабляются и шов на щеках расходится. Хидан сжимает чужую руку со всей силы, чувствует, что не может сдержать горячих слез, они льются сами по себе. Горло обжигает ком, не дающий сделать вдох. — Какузу, — зовет он, но тот не отвечает. Веки вздрагивают, дыхание, хоть и слабое, еще есть. Хидан протягивает руку, пальцами зарывается в темные волосы, гладит их лихорадочно, словно в спешке. Тепло уходит, воздух вокруг остывает и Хидан, не удержавшись, воет во весь голос, чувствуя, как дерёт горло. Во рту медный привкус, от тишины сводит зубы и он, считая про себя чужие вдохи, медленно поднимает в руке пику. Острый кончик царапает грудь, но Хидан терпеливо считает. Один. Второй. Третий. Пальцы Какузу в его руке слабеют. Четвертый. Пятый. Какузу открывает глаза, похоже, в последний раз. В них благодарность и неприкрытое ничем обожание. Хидан слизывает с губы слезу. Шестой. Седьмой. Седьмой… Острие проходит сквозь кожу, мышцы, проходит мимо рёбер и протыкает сердце насквозь, так привычно. Это по-настоящему больно — Хидан вскрикивает, закашливаясь и давясь кровью. Никогда не было так больно, страшно и до ужаса приятно. Ни разу в жизни он не умирал с таким удовольствием. Это что-то новое, неизведанное, он не очнется через полчаса. Что ждет его дальше? Они с Какузу не признавали границ и сейчас гордо ломали еще одну, проходя через нее вместе. Хидан достает пику, чтобы кровь текла быстрее. Горячая кровь и холодные нити — кровать наполнилась черным и красным, смешавшись, Хидан все так же держал Какузу за руку. Холодели пальцы, немели ноги и разум словно затихал, погружаясь на глубину. Лениво моргая, Хидан отдался этому ощущению. Зрение мутнело, он дышал все медленнее, вздрагивая только, когда сердце вдруг сокращалось, выплевывая очередную порцию крови. Они пообещали найти друг друга и не найдется в мире силы, ни на земле, ни в аду, что помешает им сдержать обещание.