Только начало

      В толпе сильнее ощущаются собственные слабости, все сильнее ты сравниваешь себя с другими людьми. Именно поэтому, тихий и замкнутый, ты стараешься обособиться, спрятаться от, будто, пожирающих тебя насквозь глаз, стать никем, быть неощутимым для окружающих тебя людей.       Тебе это удавалось всегда. Но не в присутствии со мной.       Сотни людей, тысяча забот, проблем, интриг. Это все обходило тебя стороной, точнее, это делал ты сам, боясь быть обнаруженным. Быть обнаруженным мной. Ведь, не являясь человеком, ты и чувствуешь себя иначе, там, в толпе. А я видел тебя, настоящего. Видел, как нельзя отчётливо. Черт, неужели, ты меня в этом подозреваешь? Вот, прямо сейчас, сидя в переполненном под завал поезде?       Ты не открываешь от меня взгляд, я вижу это, ощущаю, но упорно игнорирую, пялясь сквозь противоударное, пуленепробиваемое окно поезда, каких, сейчас, ещё очень и очень много, в пятьдесят таких же, других, что направляются вслед за нашим, первым.       Ты ничего не говоришь, я же делаю вид, что не замечаю твой дикий, предвкушающий звериный взгляд и оскал, на твоих плотно сжатых в прямую линию губах.       Да, ещё слишком рано, потерпи. Делай вид, что ты боишься за свою жизнь точно также, как и остальные здесь. Делай, но я же знаю, что это не так.       Ты начнёшь, как сядет солнце.       Ты голоден. Я знаю, что ты ощущаешь тоже самое, что и я, вот, прямо сейчас. Только голод у нас разный, это главное наше отличие.       Тебе приходится моргать, чтобы не вызвать подозрений, но ты, гуль, полу, не знаешь, что смотря на меня вот так, ты уже являешься самый странным, подозрительным в поезде, где полным-полно не только живой плоти, но и надежд на спокойную, счастливую жизнь, в уже изолированном, защищённым величественными стенами, городе.       Девочка, маленькая, сидящая рядом с тобой приглушённо вхлипывает, умоляет матерь забрать ее отсюда. Она же, обнимая дочь, говорит, что все будет хорошо, что ещё немного, и все это закончится.

Закончится ваша жизнь.

      Мы думаем об этом одновременно. Озвученная в мыслях фраза, разными голосами, но одним тоном, слышимая только нами двумя заставляет меня непроизвольно, молниеносно, с широко раскрытыми глазами посмотреть на тебя, завистнусь всего на пару долгих секунд, и снова отвести.       Собственное сердце стучало размеренно, в замедленном темпе, так, что я слышал, ощущал каждый его стук. — Можно? — ты задаешь этот вопрос одними губами, едва на грани слышимости, но мы оба знаем, что были друг другом услышаны; задаешь, зная, что именно я отвечу. Ты произносишь его, как хотел произнести сотни раз до этого момента, когда я, в очередной раз, гуляя в твоём присутствии, рядом, не замечал тебя, в оцепенении шагая до своего подъезда, после всего, что случилось, после всего, что застал ты, десятки людей вместе с тобой.       Волна унижения прошлась по моему телу. Волна душераздирающего крика пронзила каждого здесь присутствующего.       Та женщина...       Пелена воспоминаний перед моими глазами, пелена боли перед их.       Ты мстишь, за меня, а может, желаешь утолить свой бесконечный, не стихнувший, по сей день, голод. Мстишь, утоляя, как хотел всегда, находясь со мной рядом, и далеко, за тысячи квартир от моей.       Я помню грубые в меня толчки, сопровождающиеся кровью и криком моей боли, а, после, помню, твои когтистые руки, пронзающие их горла, день спустя.       Я застал тебя случайно. Проходя, ночью, мимо того самого тёмного тупика, где происходило действо.       Ты не заметил меня. А я же видел все то, что ты с ними вытворял.       Но этого было недостаточно.       Я существовал с ненавистью во взгляде, в своей душе. Я ненавидел каждого, кого встречал, ненавидел их, счастливых.       Ты делаешь всё за меня. Я, желающий почувствовать их отчаянье, как они чувствовали мое, каждый день, но проходили мимо, и ты, одурманенный голодом. Как все сходится... Я больше не отрываю взгляда от твоего, безумного, зная, что все, что ты делаешь, и, теперь, уже не один, ты делаешь на автомате.       Люди заперты. Они не могут выйти, как и войти те, кто за стеклом, за плотной стеной железа поезда. Монстры. Они везде, и не всегда это гули, от которых люди и бежали. Монстры — они сами. И, в отличим от них, они от себя бежать не могут.       Алый закат. Прямо, как стены этого вагона, как пятьдесят таких же, сзади, теперь, нашего, первого. И только ты, живой, весь грязный, в крови, в кусках, чужих, изрезанных, своими же когтями, органах, смотришь на меня, когда я смотрю на тебя.       Ты остался один, здесь, в переполненном вагоне свежо убитых, растерзанных тел. Возможно, я буду последним, кого ты убьешь, ведь, я не представляю, как жить дальше, с чувством благодарности за чужие смерти.

Можно?

      Спрашиваешь ты мысленно, а я слышу тебя, я, с раслабленной улыбкой на губах, отвечаю: — Тебе можно все. И твои губы на моих губах, тошнотворный запах крови вокруг, твои острейшие когти, упирающиеся в район моего сердца только доказывают это. — Прощай, навсегда, — последнее, что я слышу, дергаясь в конвульсии. «Да... Прощай», — лишь мелькает в моем подсознании, вместе с резко наступившей тьмой.       Это село солнце.