Ах, Рогнеда, полынь-трава!

- Княже, у корсуньцев почти ничего нет… - дружинник спешился и остановился в нескольких локтях от князя. Тот продолжал смотреть на море, которое лениво подбиралось к копытам его коня и, недовольно рыча, откатывалось обратно. – Княже, в дружине снеди нет и воды тоже… - осторожно продолжил он. Князь молчал. Далече его думы были от Корсуня и дружинников. Дальше моря понтийского и его обманчивой глади, вползающей в душу мягким бархатом волн своих. Убаюкивает оно шелками атласными, да переливами разноцветными, солнце в помощь себе берет на закате. Ослепляет багряными степями, будто и не вода, а ковыль да поросль молодая в степи колышется, без лесов и холмов гладь бескрайняя. Так и хочется пятки в бок коню вонзить и рвануть туда, чтобы только ветер под шоломом свистел. Нет, нельзя. Того и ждут его враги тайные, чтобы оступился, упал, али потонул в пучине морской. Сейчас никак нельзя. - Княже, за Корсунь отойдем, али как? Но и на этот раз ничего не ответил князь. Лишь нахмурился пуще прежнего. «Обещал Василий сестру свою Анну в жены отдать, да не сдержал слово царское! Когда нужон был Володимир, чтобы Варду ихнего и Фоку припугнуть да от потуги на престол императорский отвадить, так птицами щебетали и злато-серебро сулили, а теперь после хрещения Руси ещё и веры своей не признают. Нехорошо!» - Можем ещё раз по корсуньским домам и погребам обойти. Град сей… - начал было дружинник и осекся. Князь ужу повернул голову к нему и вернулся мыслями соколиными к заботам будничным: - Где рыбари ильменские? Звать всех сюда вместе с Кремешкой, их воеводою старшим! Удивился дружинник, но перечить не стал. Не его это дело. И стоял еще долго князь, на закат глядя, покуда Кремешка-хитрый не пришел с десятком своих родичей. - Сети есть, Кремешка? – испросил с улыбкою князь. - Много нет, но кой-чего всегда имеется, - хитро сощурился в ответ рыбак. - Ну тогда слушай слово мое: все дела свои бросьте и рыбарьте сейчас же. Сможете ль в море Понтийском рыбарить, али запужаетесь? - Нам рыбарить, княже, что на Ильмень-озере, что на Понтийском море-окияне - одна беда. Вода, она и есть вода. Рыбе не укрыться. - Рыбарьте, да поболе! Чтобы корсуньцам этим ещё долго рыбы не было вдоволь поесть. - Нам-то што! Сети выдюжат, а мы и рады. И ушел Кремешка с мыслию счастливою, что теперь еда и питие его братьям первым достанутся. А князь только шлем снял, да кожаные наколенники рабу в лицо бросил. Сам же вновь нахмурился: «Эх, Острепе, рано ты ушел от меня, кожемяка новгородский! Аки та рыба дохлая, что под копытами зря плещется. Помер в степи половецкой то ли сам, то ли от руки разбойничьей поганой. А без тебя вот опять подпруга будто ветром разболтана, и наплечник правый съехал вниз – узелки короткие… Эх, куда ушел смерть искать, старый песенник, ведь отцу ещё коня снаряжал! А тот и сам толк в этом знал». Вот ильменцы уже тащат сети полные добра рыбьего - загляденье одно! «Аки кольчуги дружинников ратных блестят на солнце боки их серебряные. Сила-сильная! Выдюжим и переждем здесь до прихода ответа из Царьграда. Нет, не ответа, а царицы Аннны с подарками да златом и тканями дорогими. Не подохнут, собаки лживые, закрома и так у них ломятся!» Оглянулся князь на войско свое бесчисленное и подивился их подобию с рыбами: косяками рыбными идут ряды дружинников, блестят их кольчуги и шоломы серебром, а с другой стороны, аки камени глиняные грязные, с обрыва смерды полянские и муромские скатываются. Радуется князь, глядя на них снизу вверх, с брега дальнего, средь обломков белокаменных стоячи: «Сколько люда нашло на Корсунь сей раз! Никогда доселе столько племен не было! Рыбы меньше в понтийском море плавает, чем смердов да дружинников привели с собой славяне нонче». Но опять чело нахмурилось, взор тяжелый вновь затуманился – жену свою пятую вспомнил князь: «Ты, Рогнеда!.. Четыре сына и две дочери. Будь ты проклята! Ведьма половецкая. Изяслава настропалила супротив отца! И убить ея сил нет, и жить невмоготу – аки мёд с горькой травой-полынь перемешанный. Власы черные, очи жгучие. Повязала нас с тобою жизнь ниткой крепкою, ниткой прочною, неразрывною, не здесь тканною, не здесь и разорванною быть. И пошто только старый дурень Рогвольд испросил тебя о воле твоей замуж за меня идти женою верною? Пошто же ты не захотела мне, «сыну рабыни», сапози снимати, аки всякая жена должна мужу делати? За речи сии обидные и мысли черные силой взял я тебя, злословница, испоганил, волчья дочь, пред очами отца и матери, аки коньми стреноженными, горько плачущими и жалеющими о речах своих необдуманных. И была гордыня их наказана и поругана, а дочь обесчещена. А они же после слова похабные говорить начали. Смерть учуяли и разгавкались. Запеклась, Рогнеда, навсегда в очах твоих кровь их черная, кровь голов их отсеченных, псам на съеденье и поруганье брошенных». Уходя в поход, помнил он слова ея последние, за кои и послал ея в поселение древнее под Киевом до конца дней пребывать в одиночестве, чтобы память о ней, аки обры, в сердце навеки умерла: «Будь ты, Володимир, змеею подколодною, аки вещий Олег, ужаленный, пусть волки степные разорвут твое тело в клочья, да растащат вороны косточки во все стороны, чтобы даже памяти о тебе на земле этой не было! Будь ты проклят, Володимир, зверь лютый, оборотень болотный, враг мой вечный ненавистный! Не видать тебе счастия в очах моих, не радоваться ласке в детях твоих, не знать тебе покоя в доме моём!» И потом ещё решилась нож поднять на него ночью! Вздохнул Володимир, князь Киевский: «Да, велик мой грех, Господи, и права, знать, была бабка Ольга, говоря, что есть над нами сила великая, ибо камень в сердце моём не разрушается с годами, аки колонны сии, творенья великих народов прошлого, крепости каменные здесь ставившие, но не ведающие, что есть над ними сила сильная, способная повернуть воды и ветры против творений рук их человеческих. Только боль потаенную не может она из сердца вырвать, аки щепку из ладони занозенной. На муку вечную мою дана ты мне, Рогнеда, дочь чужого племени и чужих богов, мать сыновей моих непокорных». - Сдались корсуньцы, теперь, княже, можно и отдохнути. - Да, Варней, правду глаголишь. Завтра поутру пошлю слово своё грозное в Царьград. Завтра буду душу тешити да думу думати, сегодня же есть и пить будем зело. А колено сызнова болью заходится. Но не до него сейчас. И не до еды и питья, хоть и о них мыслить надобно. Наклонился Володимир к гриве коня своего верного, потрепал его рукой своею сильною: «Воды чуждые, волны синие, цветом яркие, зело лживые, глубиной страшной вглубь манящие, на погибель славянам плещущие. Не будем тут жить, будем ответ ждать из Царьграда от Василия, а опосля и домой воротимся». Море резво плескало о край колонны в воду поваленной. Поворотил князь коня к холму высокому, на коем церковь деревянная высилась, а за спиной его волны злобные, аки псы голодные, зная силу врага своего человеческого, следы от копыт коня его лаяли, да кусали песок в злобе яростной, злобе булькающей, нечеловеческой.