Восточный дастан

Только теперь всемилостивый Аллах дал мне возможность задуматься о неисповедимости его путей, только здесь я смог наконец осознать тщетность существования бренного человеческого тела и величие заложенного в него Творцом духа. Завтра утром по приказу всесильного падишаха меня казнят. Десять лет скрывался я от его всевидящего взора, и все десять лет его верные ищейки пытались выследить и убить меня за грех случайного лицезрения его прекрасной дочери, купающейся в реке обнажённой вместе со своими разнокожими служанками. Кто может осудить случайность, кроме самого Всевышнего? Только он сам. Но зачем же он тогда привёл меня в тот незабываемый день на берег Евфрата, зачем дал смелость поднять глаза на сияющее белизной юное тело смеющейся богини и почему не испепелил на месте, когда наши взгляды встретились? Зачем дал он мне эту муку, эту боль, которую калёным железом выжег в сердце долгий взгляд Мадины, дочери падишаха? До сих пор помню я гулкое эхо бесчисленных ударов сердца, которые мой кричащий от ужаса разум по привычке отсчитывал в тишине застывшей природы. Казалось, течение могучей реки остановило своё величавое движение, чтобы задержать красавицу в глубоких водах и так же, как и я, насладиться её красотой; суховей и верблюжья колючка прекратили кататься по прибрежной полосе песка и замерли, а кусты можжевельника, за которыми я стоял, перестали дышать дуновением ветра, - всё застыло в лицезрении происходящего по воле Аллаха чуда. Даже стражники и евнухи перестали шевелится на своих местах. Евнухи прямо на берегу, а стражники – на вершине прибрежного холма. Краем дерзкого глаза я видел их жирные, лоснящиеся от пота лица, с крупными каплями на гладкой коже, которые они почему-то не вытирали, продолжая с непониманием смотреть на красивую дочь падишаха. Река в этом месте делала крутой поворот, образуя широкую песчаную косу с удобным мелким входом в воду, и, так как место это было расположено недалеко от южной стены дворца падишаха Заиддина, всесильного владыки междуречья, покорителя диких народов севера и грозы восточных орд грязных кочевников, то ленивые стражи и выбрали его для купания его дочери. Да, в такую жару тащиться на дальний западный берег в доспехах и с оружием было бы тяжело любому нормальному человеку! Как раз благодаря этому хитрому повороту реки полумесяц водной глади, в котором купалась красавица Мадина, и отделил меня от стражников. Они стояли на холме, однако чуть поодаль, так как приближаться к воде им ближе, чем на два полёта стрелы, запрещалось под страхом смертной казни. Поэтому сам холм отчасти был для них помехой. Евнухи же сидели в шагах пятнадцати от воды, у самого края песчаной кромки, упирающейся в красные холмы убегающего в пустыню берега. Можжевельник на другой стороне косы рос на уровне глаз взрослого человека, поэтому этим бесполым семенам человеческого насилия тоже не было видно моей головы. Чтобы увидеть меня, им надо было оторвать своё тучное тело от земли, да ещё поднять глаза вверх. А смотреть им положено было только на плещущихся в воде девушек, как приказано. Так и длилось бы это молчание целую вечность, пока испепеляющий взгляд чёрных бархатных глаз Мадины не выжег бы последнее слово любви на моём трепещущем сердце, и, превратив его в золу, Мудрый Аллах не остановил бы мою жизнь на этом прекрасном мгновении. Но вдруг коротко и резко вскрикнула где-то совсем рядом чайка, и, как всадник солнца поутру одним ударом лучезарного меча рассеивает на небосклоне бесчисленное полчище звёзд, низвергая уходящую ночь в бездну тьмы, так и чайка эта сорвала своим криком волшебный покров сладострастного наслаждения со всего вокруг – с реки, растений, ветра, лошадей и людей. И крик её был сродни скрипу ржавых петель городских ворот, когда сонная стража поутру впускает в город первых путешественников и купцов. Разом дёрнулись кони на холме, как будто их копыта завязли в липкой самаркандской глине, закричали какие-то команды стражники, встрепенулись евнухи, непонимающе крутя бусинками заплывших от жира глаз, завизжали девушки-служанки, стыдливо присев в воду по самые шеи, и только дочь падишаха оставалась стоять неподвижно посреди водной глади, как мраморная скульптура во дворце её отца. Вода едва доходила ей до бёдер, длинные волосы, ещё не мокрые и пышные, рассыпались по плечам, и утончённые руки, повторяя в локтях изгиб талии, касались пальцами кромки воды. Как в чёрную бездну, провалился я в её глаза, а она, как специально, всё смотрела и смотрела, не давая мне очнуться от этих чар, насквозь прожигая своим немигающим взглядом, и ни бегущие ко мне стражники, ни переполох среди евнухов не были способны сдвинуть мои застывшие ноги с места. Именно в этот момент Великий Аллах послал мне своё второе знамение, и эта же чайка, пролетев передо мной, крикнула своим тонким скрипучим голосом прямо в лицо. «Беги!» - услышал мой разум. «Беги-беги-беги!» - эхом отозвалось в глубине души, и леденящие сердце картины пыток в подземельях дворца падишаха разорвали оковы чувств на наших скованных обетом вечности взглядах. Как гепард, рванулся я к другому берегу выступающей косы. Легкокрылой чайкой, не касаясь земли, пролетел над красными буграми глины и песчаной косой. И очнулся уже только на другом берегу, сидя у самой кромки воды, судорожно переводя дыхание и тупо глядя на стоящих на другом берегу разъярённых стражников. Только один маленький человечек в белой чалме, сложив руки на груди, спокойно что-то говорил склонившемуся перед ним писарю, который быстро двигал деревянным калямом по жёлтой бумаге. Тогда абсурдность поведения этого человека в белой чалме и, кажется, таких же белых шароварах не произвела на меня никакого впечатления. И только потом, когда умирающий Абу-Бакр отдал мне свои деньги и поведал историю их появления, я понял, кем он был и почему его ищейки так успешно шли по моему следу все эти долгие годы. Но эта история, да услышит меня Великий Аллах, останется уже межу Всевышним, мной и Абу-Бакром, к которому я, по приказу падишаха и благодаря воле Мудрого Аллаха должен присоединиться завтра утром. *** О, Всевышний, разве недостаточно доказательств твоей мудрости и существования для неверующих в этом Твоём поступке?! Как ещё можешь Ты указать простому смертному на изменения в его судьбе? Как в одном знаке не увидеть глубокий смысл многих событий? Для меня этим знаком был поворот. Поворот великой реки, приведя к которому, Ты дал мне возможность лицезреть самую прекрасную женщину на свете. Этому повороту реки суждено было спасти меня от смерти ровно пятнадцать лет назад, и вот, спустя пятнадцать лет, этому же повороту реки суждено было привести меня к такому же простому концу. Именно вчера падишах приказал вытащить меня на свет из подземелья, в котором я уже почти ослеп от постоянной темноты, чтобы посмотреть на меня… и властным жестом отправить обратно. Я почти ничего не заметил, так ослепительно сиял мрамор окружавшего меня дворца, и так резко и больно отражался солнечный свет от всех находящихся вокруг предметов. Только вот взгляд падишаха, стоявшего в отдалении, взгляд тех глаз, которые унаследовала его прекрасная дочь, был совсем другим. Он запал мне в память. Видел его глаза я всего одно мгновение, но, как и пятнадцать лет назад, на берегу Евфрата, это мгновение показалось мне вечностью. Меня уже приковывали обратно к стене, а я всё ещё смотрел в эти большие, наполненные дымкой собственных мыслей, чёрные глаза. В них не было ни злобы, ни ненависти. Наоборот, в гордо возлежащих над морщинами старости веках теплилось сожаление… и усталость. Или мне так показалось, о Всевышний? И ещё рядом с падишахом никого не было. Никого. Конечно, меня держал на цепи огромный эфиоп, с которым я бы ни за что не справился. Но почему падишах был один? И почему так быстро отправил меня назад? И почему ничего не сказал? И зачем вызывал? И почему мою голову не отсекли ещё в тот момент, когда я ослепшими от темноты глазами смотрел на него в тупом недоумении? Нет, не тешь себя пустыми надеждами, грешник, не мечтай о сочувствии со стороны того, чью дочь ты посмел осквернить своим недостойным взглядом пятнадцать лет назад, и после этого целых пятнадцать лет всеми своими поступками только усиливал позор её существования! По крайней мере, так говорила она… Ещё вчера. Как, впрочем, и две недели назад. И все эти четырнадцать дней, почти через день приходя ко мне в подземелье и принося еду. Вместе с Намрой, своей служанкой, дочерью Абу Бакра. Визирь на следующий же день после моего пленения отправился в Фивы с каким-то поручением, а без него, как мне тогда казалось, падишах не хотел решать мою судьбу. Поэтому с самой первой ночи и до этой самой минуты я старался не думать, почему только в темном сыром подземелье даровано нам было счастье первой встречи. Ни освободить меня, ни увести из этой клетки, где из углов доносилось дыхание мелких мохнатых тварей, она не могла. Но Намра приносила с собой кувшин с водой, я умывался, и мы, присев друг рядом с другом на маленьком коврике, кушали то, что Мадине удавалось тайком передать со своего стола. Она никогда не открывала лицо. Намра тоже. Почему, не знаю. Да благословит Аллах их скромность и чистоту, думал я тогда, не задумываясь над подаренной мне радостью. Мы вспоминали все наши несостоявшиеся встречи, радовались и смеялись, как будто не было страшной угрозы, нависшей над моей жизнью, как будто не в подземелье её отца проводил я долгие дни в раздумьях… Но спрашивать Мадину о визире, отце и своем пленении я не решался. Несколько раз намекал я на волновавшие меня вопросы, но Мадина искренне отвечала, что ничего не знает, и от неё всегда всё держится в тайне. Да, голос её звучал действительно искренне. Я несколько раз порывался поговорить с её служанкой Намрой, намекая, что мне надо сказать ей что-то важное, но так получалось, что либо Мадина отвлекала меня своим щебетом, либо Намра куда-то выходила именно в этот момент. А самой Мадине рассказывать чужую тайну я не хотел. За день до последней ночи, когда они в последний раз пришли вдвоём, я сказал Мадине, что Абу Бакр поведал мне свою тайну, которую я должен рассказать только его дочери, но Мадина как-то странно вздрогнула и замолчала. Чувствуя, что тишина становится неловкой, я перевёл тему, и она подхватила её с поспешной благодарностью. Короче, так и не получилось у меня выполнить последнюю волю Абу Бакра и передать Намре тайну спрятанных её отцом сокровищ. Тем более, что Мадина всегда была так близко. Так близко, что я однажды я не сдержался и коснулся её руки. Единственное, что удалось мне тогда случайно разглядеть в слабых бликах тусклого света, пробивавшегося сквозь отверстия в небольшом горшке, была большая родинка на указательном пальце левой руки, которую я хотел было поцеловать, но она с испугом выдернула у меня руку… Выдернула, но не оттолкнула. Ах, Мадина! Неужели я мог бы… Оказалось, что мог. На следующий день она, к моему удивлению, пришла одна, без Намры. Зашла тихо, как всегда, только кувшин с огнём оставила за своим таинственным поворотом, откуда они с Намрой всегда появлялись в полночь. Тихо, по-кошачьи прокралась между моими руками на шею и, крепко обняв, впилась мне в губы. Да, именно впилась! Прости меня, о, Всевышний, за такие недостойные слова, за мой грубый и резкий язык! Ярким, пылким закатом озарилось вдруг моё сознание, и в непроглядной темноте стало светло, как в полдень, когда в пустыне появляются миражи. Из нахлынувшего на меня ветра страсти вырвались бешенные струи чувств и эмоций, накинулись, будто обезумевшие от голода дикие звери, разрывая покой моего сознания на мелкие части растерянности и недоумения. О, Мадина, источник моих страстей, ты кусала мои губы, как львица, позабывшая страх перед царем зверей, как отчаявшаяся птица, отгоняющая от гнезда голодного стервятника. Страсть в её порыве была такой бешенной и необузданной, что я с трудом успевал следовать её желаниям, моля в душе Аллаха, чтобы он усыпил Джафара и всех его стражников покрепче или, по крайней мере, лишил их слуха хотя бы на короткое время. Аллах, да будет Он славен во веки веков, выполнил мою просьбу. Наверное, наблюдая за Мадиной, Он Сам так увлёкся, что не будил их до самого утра. Да простит Он мне моё непочтение, за которое я готов буду уже завтра утром дать ему ответ! По крику мулов над нашими головами я понял, что наступил рассвет. В подземелье по-прежнему было темно. Мадина не спала и тихо лежала у меня на груди. А перед глазами в который раз проходили картины этой безумной ночи. Я целовал её руки, те руки, которые вчера ещё гладил, наивно не смея надеяться на большее! Руки, руки Мадины. Помню их красоту и гибкость в тот день на реке, помню, как они, подчёркивая изгиб талии, тонкими ветвями спускались от плеч к бедру, как касались фалангами пальцев воды… Скрип дверей где-то в глубине подземелья заставил её встрепенуться. Через несколько мгновений по моему лицу лёгким ветром прошуршал шёлк её платья. Я думал, что остался один, но в этот момент она запустила мне в волосы руку, и острые зубы сильно прикусили мою нижнюю губу. От боли я чуть не закричал. Через мгновение всё кануло в тишину. Мне остались только боль и одиночество. Мадины уже рядом не было. Звук приближающихся шагов заглушил мои мысли о том, что, пожалуй, свободная одежда очень сильно искажает фигуру женщины. Без неё Мадина показалась мне намного стройней и гибче, чем я представлял её в широкой накидке. По крайней мере так мне казалось, когда я видел её большое чёрное платье в тусклых отблесках слабого огонька из кувшина Намры. Потом пришёл один из стражников Джафара и принёс чёрствую лепёшку с рисовым отваром. Начинался ещё один долгий, ниспосланный мне Аллахом в качестве очередного испытания день. Испытания мыслями. Как простого смертного, меня больше всего беспокоил вопрос, почему Аллах не пожелал соединить нас раньше? Зачем так долго мучил нас, заставляя теряться в догадках и изнывать от желаний? Как Мадина смогла так долго обманывать стражников? Почему вообще пришла ко мне четырнадцать ночей назад? Неужели падишах ничего не знал? И что он задумал, если всё равно собирался меня казнить? Но это была отдельная нить в клубке хитросплетений событий и судеб, придуманных Всевышним для мудрецов вечности. А уже к вечеру, проведя день в унылом самобичевании и унижении собственного достоинства, устав от мыслей и чувствуя, что во мне просыпается старое, хорошо знакомое чувство озлобленности и желания что-то сделать, я решил, что мне надо поговорить с Мадиной о побеге. Однако Аллаху было угодно распорядиться моей судьбой по-другому! После визита в «царство света» его внутреннего дворца, падишах в тот же вечер приказал через визиря сообщить мне свой приговор. Я и сейчас ещё слышу его скрипучий голос, от которого перепуганные лица прячущихся за его спиной прислужников дёргались в жалких гримасах, а их трусливые сердца, как сердца шакалов при виде льва, при каждом громком слове наполнялись суеверным ужасом. - Именем Великого и Несравненного падишаха Заиддина, владыки всех миров междуречья, покорителя неверных народов, посланного нам Аллахом для защиты и спокойствия, ты, Мустафа ибн Хазра, сын звездочёта Хазры ибн Аладдина, за нарушение приказа великого падишаха явиться к нему с повинной пятнадцать лет назад, а также за убийство правоверных мусульман Мухаммеда ибн Райди, Махмуда ибн Насера, Зарейда аз Зануби, Абу Бакра Аль Мутанабби, Рахмана ибн Сафра и всех их слуг и подданных, пытавшихся вернуть тебя на путь истинный, за восстание против брата нашего падишаха персидского царя Прасея, за разорение его городов, за воровство и надругательство над его дочерью Лаймисой, за сокрытие секретов тайной борьбы против вооружённых стражников, переданной тебе в далёких китайских землях, за применение этих приёмов против стажи великого падишаха Заиддина, за написание кощунственной рукописи о своих похождениях, в которых порочится честное имя нашего падишаха, и за распространение этой рукописи среди правоверных мусульман, за предсказание судеб по звёздам, за применение чёрной магии и злые наветы, проговариваешься к смертной казни на базарной площади. Голова твоя будет посажена на кол в назидание всем ворам и разбойникам. Да будет так! Аминь, во веки веков. Тишина стала липкой от пота. Темнота стала грязной, крысы - злыми и противными, а прыгающие вокруг жабы и скользкие то ли черви, то ли жуки, казалось, вдруг все сразу захотели покрыть моё тело чёрным ковром копошащейся массы и медленно превратить в перегной ещё до наступления утра. Ещё час назад как-то не страшно было умирать, думая о встрече с Мадиной, но это «не страшно» вдруг пропало. И мысль о том, что конец так близок, что завтрашний вечер уже никогда не наступит, а все остальные, включая Мадину, будут по-прежнему жить и радоваться, заставила моё сердце биться так быстро, как оно, наверное, не билось ещё никогда. Быстро и безнадёжно. - И ещё великий падишах дарует тебе свою величайшую милость – ты должен завтра утром перед казнью рассказать ему, какие три дня ты бы ни за что не вычеркнул из своей жизни. Твои слова будут записаны в книгу истории великого падишаха. Много говорить не надо. Слова таких шайтанов, как ты, недостойны ушей великих людей. Назови только три дня и иди прямиком в долину смерти! Тебе всё понятно? Визирь давно закончил читать, а у меня перед глазами стояла фигурка маленького человечка, который диктовал писарю моё описание на берегу Евфрата. То описание, которое перед смертью передал мне Абу Бакр, нарисовав на обратной стороне место, где он спрятал сокровища фиванского каганата. Когда я пришел в себя, визирь сидел на откуда-то появившейся оттоманке. Лицо его было спокойным, но опустившиеся вниз щеки и закатившиеся вверх глаза придавали ему очень усталый вид. - Ты меня слышишь, Мустафа? – спокойно спросил он. - Да, визирь, - ответил я. – Ты что-то хочешь? - Нет, ничего, - молчание становилось уже неприятным, но тут он встал и сказал: – Радуйся своей последней ночи! – он ещё раз взглянул на меня с непонятной усмешкой и вышел. Чувствовал ли я себя победителем? Радовался ли тому, что добился той цели, ради которой скитался и жил на чужбине целых пятнадцать лет, лишь по большим праздникам изредка наведываясь в город, чтобы издалека увидеть сидящую на возвышении под балдахином Мадину, или заметить край её одежды за шёлком занавесок в носилках. Что-то горестно сжимало сердце, чего-то мне сильно не хватало. Как-то жалко и одиноко чувствовал я себя на грани прерывистой лини моей судьбы, прочерченной безжалостным перстом Аллаха. Миражом казалась мне теперь проведённая ночь с Мадиной, жалким обманом, которому я был рад, но который только сильнее втаптывал меня в грязь сырого и скользкого пола моей темницы. До утра я так и не сомкнул глаз. Да и кто бы сомкнул? Разве что сумасшедший, обкурившийся опиума. Я не думал, не страдал, не кричал и не мучился. Просто тупо смотрел в кромешную тьму, не в силах спрятаться от дрожащего в голове звука оборванной струны. Это было около пяти лет назад. Мы шли в Персию, остановились в горном ущелье, и старый аксакал Иса стал играть нам на лютне, помогая возводить на берегу реки ограду из камней. Помню, когда я наклонился за очередным камнем, что-то резко хлопнуло у меня за спиной. Я обернулся и увидел старика со стрелой в лютне. Пробив деревянный корпус, она попала несчастному прямо в живот. И ещё помню, как очень долго и медленно заваливался аксакал на бок, держась скрюченными пальцами за струны, как дрожало забрызганное кровью оперение проклятой стрелы. Струны натянулись, и, не выдержав напряжения, громко лопнули, звонким эхом заплясав по сырым, покрытым вечерним туманом скалам. Тишина благословенной Аллахом ночи мгновенно сменилась криками людей и лязгом железа, но у меня в ушах до конца битвы стоял звук оборванных струн, звонкий и протяжный, режущий чувства, как рваная рана от ржавой зазубренной сабли. И теперь этот звук вернулся. Он становился всё громче и настойчивей по мере наступления утра. Утро настало вместе с Джафаром. Он, тяжело пыхтя, ввалился своим необъятным брюхом в подземелье и начал ругаться, заметив, что капли смолы от факела залили его рубаху. Махая своими большими сильными руками, он подошёл ко мне. - Жив? – спросил коротко, как отрубил. - Не знаю, - протянул я. - Ладно, давай собираться! Порадуем падишаха и его дочку. - Да, порадуем. Спасибо, что не бил по ночам! – мне стало жалко себя до слёз, и я молил Аллаха, чтобы он не дал мне расплакаться в присутствии этого жалкого подобия человека. И в тоже время, последнего человека в моей жизни, с которым я разговаривал так близко. - Ладно, не дави на жалость! Что, страшно? - Страшно. Пока жив, страшно. - Да, дружок твой вчера вечером сильно подёргался. Мы его втроём еле скрутили. Всё не хотел с закрытым ртом оправляться в преисподнюю. - Дружок? – я словно оглох. Какой? Неужели Имран? Я же его оставил следить за лошадьми, а он… - Да, мальчишка твой. За тобой плёлся до самого дворца. Смазливенький такой. - Лучше бы ты меня первым убил… - я выдохнул, а вдохнуть никак не мог. - Не велено было. - Что не велено? – не понял я, думая об Имране. - Бить не велено было. - Кем, визирем? - Ты что, совсем отсырел тут? При чём тут Сафайри? – Джафар искренне удивился. Я впервые слышал, чтобы он называл визиря по имени. – Он уже пять лет как на побегушках у дочери падишаха. - Как? На побегушках? – я всё ещё не понимал, почему тюремщик так небрежно отзывается о визире. - Ну, да. Год дёргался, а потом сдался. Да тебе-то что? - Да нет, ничего, - я пытался хоть что-то понять из того, что случайно рассказал мне Джафар, но мысли путались и вопросов было больше, чем ответов. – Так кто же тогда, падишах? – наивно протянул я, не зная, на кого ещё думать. Джафар уже освободил мои ноги и теперь перешёл к кандалам на руках. - Ты что, глухой? Я же сказал, Мадина приказала. - Мадина? – невольно переспросил я. – Мади?.. – и комок в горле не дал мне продолжить. - Конечно. Я же не дурак, чтобы меня в котле с маслом сварили, как Мухаммеда-сапожника. - Сапожника? А что он?.. – я плыл по течению мыслей Джафара. - Да, не сделал Мадине туфли, как хотела. Вот и сварили его. И садовника Асхара под жасмином тоже закопали из-за гусениц на плитах. Мадина два раза не повторяет, Мустафа! – с гордым видом выпрямился Джафар, как будто он был карающим мечом дочери падишаха. Но я ничего не понимал. – Ну что, боишься?! – он явно радовался произведённому на меня впечатлению. – Тебя мучить не буду. Всё, как всегда. Моли Аллаха побыстрей принять твою душу! - А визирь почему… - я не мог подобрать правильное слово, думая о своей ненаглядной Мадине как о самом совершенном творении Аллаха. - Пошли! Много будешь знать, поседеть не успеешь! – Джафар дёрнул за цепь моих наручников, и мы с грохотом поплелись к ступенькам. Утро оказалось уже не утром, а почти полуднем – солнце стояло высоко, и предметы оставляли совсем маленькие тени. Всё вокруг казалось мне матовым и блеклым. Видимо, Аллах перед самым концом моей запутанной истории захотел провести меня ещё по одному извилистому лабиринту Своих извечных загадок, но на этот раз Он не позаботился о состоянии моего разума, который находился в полном смятении. К тому же Джафар постарался довести меня перед казнью до полного отчаяния, и поэтому специально провёл вдоль дальней стены заднего двора, хотя до главной лестницы по прямой было не более ста шагов. Его намерение стало мне ясным, когда возле ворот он остановился и толкнул меня в плечо. - Гы! – осклабился он, и на меня пахнуло перегноем вчерашней пищи и близостью могильной утробы. Я впервые увидел, какие у него ужасные зубы. Тёмно-жёлтые и короткие, как пеньки срубленных под корень деревьев. Неужели Аллах специально кормит таких людей отбросами, чтобы праведные мусульмане видели, почему нельзя есть свиней? – Вон! – толкнул он меня ещё раз, видя, что я не реагирую на его эмоции. Я повернулся в ту сторону, куда он указывал своей короткой, как обрубок куриной ноги, рукой. Сердце вдруг резко сжалось и сморщилось, а по спине пробежали холодные мурашки. У самых петель, как самый обычный шест для дыни, стояло копьё с насажанной на него головой Имрана… Не дождавшись от меня никакой реакции, Джафар обиженно засопел и молча дёрнул меня за цепь. Остаток пути до лестницы мы прошли молча, каждый думая о своём. Уже на последней ступеньке я зацепился за край плиты и упал на четвереньки. В этот момент откуда-то сбоку появилась фигура женщины в жёлтой парандже. Она явно спешила. Подобрав ткань, чтобы та не мешала ей идти, женщина быстро прошла мимо нас и скрылась в противоположном крыле дворца. Как ещё раз не поблагодарить Всевышнего за то, что он зачастую заставляет нас сгибать наши непослушные головы, дабы открыть ослеплённые собственной гордыней глаза и ещё раз поблагодарить Его за напутствие и помощь?! Только благодаря тому, что я стоял на коленях, мне и были видны кисти рук проходившей мимо женщины… на правой руке которой, на указательном пальце, я заметил столь милую моему сердцу большую родинку. Второй такой не было ни у кого! - Мадина! – просипел я охрипшим от волнения голосом вслед исчезнувшему видению. - Ты что, спятил?! – напряжённым шёпотом, стараясь не заорать, ответил мне Джафар. – Какая Мадина? Это же Намра, её служанка! Ты что, же скотина, хочешь, чтобы меня, как сапожника сварили вместе с тобой в котле? Лучше заткнись и молчи! Все животные движимы страхом смерти. Поэтому Джафар, несмотря на ненависть, помог мне встать и осторожно повёл внутрь дворца. А у меня перед глазами стояли руки сидевшей каждый вечер передо мною… даже не знаю, кого. Намры? Мадины? Разум отказывался хоть что-то понимать, как будто Аллах вдруг внезапно накинул покрывало тайны на сосуд моего знания. И вдруг глубине памяти всплыл запах волос Мадины тем утром, когда она лежала у меня на груди, и её руки, которые я тихо целовал, думая о внезапно свалившемся на меня счастье. Я вспомнил каждый пальчик!.. И только теперь понял, что именно заставило меня тогда смутно насторожиться. У Мадины не было родинки. Да, да, я готов был поклясться Аллахом и своей жизнью, что у той… женщины, которая была у меня той ночью, не было на указательном пальце никакой родинки! Но что моя жизнь и клятва перед лицом Аллаха, устало ждущего меня на колеснице событий уже где-то совсем рядом? Последние песчинки в часах моей судьбы неумолимо устремлялись вниз, оставляя за собой пустоту недосказанности и отчаяния. Мы медленно вошли в небольшой зал. В дальнем углу, перед открытыми на террасу дверями сидел падишах. Перед ним стоял маленький столик с чайными чашками и чайничками. «Неправда, всё неправда», - крутилось у меня в голове. – «Сейчас всё это исчезнет». Широкая рука Джафара придавила мой затылок вниз, и мы почти одновременно упали на колени. - Подведи его, Джафар! – услышал я низкий голос падишаха. Скользкий холодный мрамор, казалось, медленно вытягивал из моих ступней жизнь, заставляя смириться с мыслью о скорой кончине. Вот проплыл под ногами центральный круг с цветками лотоса, орнамент из вязи, и мы остановились. Я поднял глаза. Рядом с падишахом сидела Мадина. Но не в закрытые накидкой глаза пытался я проникнуть ищущим взглядом. Нет, даже ни на более доступную теперь линию талии обратил я внимание, хотя её изгиб показался мне до боли знакомым. Взгляд мой никак не мог оторваться от её рук, от рук… на которых нигде не было родинки! Так кто же был вчера со мною в подземелье? А кто до этого? - Мустафа, - донёсся откуда-то издалека до меня голос падишаха. – Ты причинил немало вреда нам, но сейчас у тебя есть последняя возможность оставить после себя хоть какую-то память. Это не моя милость, на этом настояла моя дочь. Так что постарайся побыстрее назвать три дня, которые ты никогда бы не вычеркнул из своей жизни, и, я думаю, в благодарность Аллах не заставит тебя долго мучиться, расставаясь с головой. Я медленно перевёл взгляд с рук Мадины на падишаха. Где-то здесь крылась загадка. Но где именно, Всевышний по-прежнему не хотел мне говорить. - Великий падишах, - хриплым голосом начал я, - хотя мы и были врагами долгое время, но не по моей вине, да будет Аллах справедливым свидетелем! - Не призывай Всевышнего в свидетели! Я сделаю это за него, - пробасил падишах. – Назови три дня и иди! - Первый день, - я сделал паузу, в последний раз раздумывая, не совершаю ли я ошибку, говоря правду. Раньше я никому не говорил правду, даже себе. За это Аллах в конце концов так жестоко меня и наказал! Не спеша я продолжил, – как я сначала думал, был день моего появления на свет. Но это не так, ибо я его совсем не помню. Поэтому первый день, который я никогда не забуду, это день, который дал мне второе рождение и полностью изменил мою жизнь. В этот день пятнадцать лет назад я увидел твою дочь, падишах, купающейся в светлых водах Евфрата. Сегодня я могу сказать, что я полюбил её с первого взгляда, - все молчали, даже падишах. Будь я в другом состоянии, я бы обратил внимание на то, что никто не возмутился моим откровенным намёком на красивую наготу Мадины. – Но от этого мне было не легче. - Второй день! – нетерпеливо прервал меня падишах. - Второй день – это день… даже не знаю. Их так много, - я метался между желанием плюнуть в лицо падишаху и наивным желанием рассказать ему о красоте китайских гор, чистом голосе поющего Имрана, трусости брата падишаха Прасея и невероятном исцелении дочери Прасея Лаймисы. Но мой язык, как будто повинуясь тайному приказу свыше, сказал вдруг совсем другое. – Вчерашняя ночь, падишах, была, наверное, вторым днём, который я никогда бы не забыл в своей жизни. Продолжая смотреть на падишаха, я краем глаза увидел, как застыла чашка чая в руке Мадины, как удивлённо взметнулись вверх брови писаря, и как медленно стал меняться цвет глаз самого падишаха. Я перевёл взгляд на Мадину. Её прекрасные руки с силой сжали край подлокотников. Да, это была она! - И что же такое чудесное произошло с тобой вчера? – неожиданно раздался у меня за спиной насмешливый голос визиря. - Вчера вечером ко мне явилась прекрасная женщина, о которой я мечтал все эти годы… Она сделала меня счастливым. Падишах перевёл взгляд на брезгливое перекошенное лицо визиря. Потом внимательно посмотрел на Мадину. - О, Владыка всех земель междуречья, - вдруг произнёс визирь, обращаясь к падишаху, и его лицо расплылось в слащавой, подобострастной улыбке, - разреши мне спросить этого несчастного, не являлась ли эта женщина к нему и раньше? Падишах нахмурил брови и ничего не сказал. - Ну, так являлась ли эта женщина к тебе ранее, Мустафа? - таким же рахат-лукумным голосом повторил Сайфари, повернувшись ко мне. - Являлась, - ответил я, уже прекрасно понимая, что Мадина приходила в одежде Намры, а та, в свою очередь, искусно притворялась дочерью падишаха. Вот только, зачем, пока оставалось для меня тайной, и я слёзно молил Аллаха открыть её мне до того, как Он лично расскажет всё на небесах. - О, великий падишах, - продолжил визирь, отвернувшись от меня и поклонившись владыке. – Что может быть страшнее смерти для человека, оскорбившего твою дочь своим дерзким взглядом и посмевшего ослушаться твоего слова? Смерть в этом случае есть всего лишь избавление для него. Так, короткая неприятность, не более. Не приятнее ли видеть, как достойный враг, а мы не можем не признать, что Мустафа достойно воевал против наших войск и войск твоего брата в Персии, унижен и растоптан, как были унижены когда-то вы, о мой падишах! - Говори проще, Сайфари! Что ты опять придумал? - О, Владыка! Мы с Мадиной сразу же после свадьбы, - на этом слове он сделал остановку и посмотрел на меня. Так значит, Мадина была замужем за Сайфари? Для меня это было новостью, но в тот момент не настолько страшной, чтобы упасть в обморок, как того, видимо, ожидал визирь, - стали думать, как заманить этого мятежника в ловушку и унизить его так же, как он унижал всех нас своими поступками до этого. И вот после того, как нам удалось через дочь убитого этим преступником Абу Бакра войти в доверие к влюблённому в неё молодому стихоплёту и певцу Имрану, отследить передвижение Мустафы не составило никакого труда. А после того, как он сказал, что собирается посетить то место на берегу реки в последний раз и навсегда покинуть город, нам это сразу же стало известно. Бедный певец так не хотел покидать служанку твоей дочери, господин! После того, как схватили Мустафу, мы решили, что самым страшным наказанием будет для него встреча с его мечтой, Мадиной, в подземелье… - Что? – у падишаха глаза полезли на лоб, и он даже приподнялся на кресле. - Нет-нет, владыка! В подземелье к нему спускалась не твоя дочь, а её служанка, которая под покрывалом чадры очень напоминает свою госпожу. Она-то мастерски и разыгрывала этого мечтателя, представляясь Мадиной. - О-о-о… - только и смог выдохнуть падишах. - Вчера вечером она была у него последний раз, и они расстались в романтических грёзах о встрече на небесах! – визирь был явно доволен своим выступлением. Но по тому, как неподвижно сидела в кресле фигура Мадины, я понял, что самого главного он ещё не знал. – Вот почему вчерашнюю ночь Мустафа считает такой счастливой и не может забыть! Но теперь ему надо побыстрее придумать, какой же будет третий день, иначе придётся расстаться с головой без третьей истории. - Но мы ещё не закончили вторую, - набравшись сил, громко произнёс я. Все резко повернули головы в мою сторону. – Дело в том, что вчера я провёл всю ночь с прекрасной женщиной, которая любила меня как мужчину! – если Аллах в этот момент следил за мной, то он явно остался обо мне очень хорошего мнения. Да будет славно Имя Его во веки веков за то, что он дал мне смелости так говорить с сильными мира сего! - Так значит ты посмел применить силу к служанке госпожи? – вдруг искусно вывернулся Сафайри. - Нет, ничего я не применял. Просто мы любили друг друга, как нормальные люди. Как мужчина и женщина. - О, мой падишах! Он даже не раскаивается! Теперь ты видишь, это отъявленный наглец, который изнасиловал дочь верного тебе слуги Абу Бакра. Он заслуживает более страшной казни, чем просто отрубить голову. - Сафайри, но ведь он совсем не выглядит униженным или раздавленным, - задумчиво произнёс падишах, и по его интонации я понял, что между падишахом и визирем не всё было гладко. - Да, мой падишах, - прошептал визирь, - но это только подчёркивает необходимость более жестокого наказания. Его надо скормить тиграм. - Мустафа, - падишах слегка повернулся в мою сторону, - зачем ты осквернил дочь Абу Бакра? Неужели тебе было мало Лаймисы, несчастной дочери моего бедного брата? - Падишах, ты умен и прекрасно знаешь, что с Лаймисой ничего плохого не произошло. Китайские лекари поставили её на ноги в прямом смысле слова, и она даже стала бегать. Ты не можешь этого не знать. Проблема в том, что её привел к отцу я. А это было расценено как оскорбление. Видит Аллах, здоровье дочери оказалось для Прасея менее важным, чем желание убить меня… - Мы это знаем, - перебил меня падишах. – А за оскорбление Намры ты ответишь совсем по-другому, - с этими словами он встал и хотел что-то приказать, но я перебил его. - Это была не Намра, падишах, - таких лиц я не видел у людей с тех пор, как мы наблюдали невидимую войну спящих людей с персидскими войсками в Гималаях. Персы шли на нас и, не доходя десяти-пятнадцати шагов, падали, как будто засыпали. Один за другим. А мои воины, немногочисленные остатки самых сильных, верных и преданных, стояли с каменными лицами и открытыми ртами, судорожно глотая разрежённый горный воздух и не понимая, что происходит. Визирь как-то странно повернул голову набок и, дрожа щеками, как старый павиан, направился ко мне. - Что ты сказал, о несчастный? – прошипел он. - Это была не Намра, - повторил я. – У Намры на указательном пальце правой руки большая родинка. А у той женщины её не было, - я заметил, как Мадина инстинктивно спрятала кисти рук в рукава. - Ты врёшь, сын шакала и шлюхи, - вдруг резко взвизгнул Сайфари. - Так кто же это был, Мустафа? – ледяным голосом спросил падишах. Все замерли. Я набрал в лёгкие побольше воздуха и громко сказал: - Мадина! Падишах медленно опустился на шкуру тигра в кресле и покачал головой. «Ах, Мадина-Мадина!» - донёсся до меня его приглушённый голос. В этот момент и произошло то, что перевернуло мою жизнь во второй раз. Визирь вдруг как-то странно выпрямился, его сутулые плечи оказались далеко не такими маленькими, как казались вовремя раболепских поклонов, а лицо вдруг стало спокойным и решительным. - Ну что ж, Мадина, - сказал он вдруг резко изменившимся голосом. Со стороны казалось, что падишах теперь он, и теперь он вершит судьбы простых смертных, - значит, сапожник и садовник всё-таки были правы? Да? Он медленно подошел к падишаху и его дочери. Мадина хотела что-то сказать, но Сайфари жестом остановил её. – Все эти пять лет я отчаянно надеялся, что у нас хоть что-нибудь получится, но вина была не во мне, а в тебе. И год назад, когда одна из моих наложниц все-таки родила от меня ребёнка, я окончательно убедился, что бесплоден не я, а ты. Но ты ещё смела мне изменять… Прости, у нас было очень много хорошего в жизни. Но ты просто не оставила мне выбора! – все эти стремительные перевоплощения настолько шокировали меня, что я и не мог подумать, что визирь, наверняка, уже не раз заранее разыгрывал подобные сцены в своем воспаленном воображении. С этими словами он вдруг резко сделал выпад в сторону падишаха, и я увидел, как у того из горла брызнула тёмная кровь. – Алан, Муэрзин, Саллах, Эреми! – резко выкрикнул он. Из-за ковров на стенах мгновенно появились вооружённые воины. – За дверь! И никого сюда не впускать! – приказал он. В душе я отдал должное выдержке и мастерству визиря, понимая, что простой интриган не смог бы так долго удержаться во дворце падишаха… да ещё с такой женой! Сайфари тем временем медленно приблизился ко мне, и я заметил у него в руках длинный сапожный нож. Страха у меня не было, только какая-то жалость, что Аллах так рано решил убрать меня с поля битвы чужих войск. Я вздохнул и решил ждать. - Мустафа, зачем ты убил падишаха? – вкрадчивым голосом вдруг спросил визирь. – Ай-ай-ай! Нехорошо. Вот и свидетель Джафар не даст соврать, что ты в горячке бросился на падишаха и нанёс ему смертельную рану, - только теперь я заметил, что позади меня неестественно распластавшись на полу на своем необъятном животе, трясся в истерике Джафар. О, Всевышний, никогда не устану поражаться неисповедимости путей Твоих и удивительной извращённости умов Твоих творений! Да, я искренне был удивлён ловкости и хитрости Сайфари, но разум подсказывал мне, что это ещё не всё и ему что-то от меня нужно. И Аллах не дал мне ошибиться. - Ведь если не ты убил падишаха, то остаётся только один человек, который мог поднять на него руку, - с этими словами визирь показал взглядом на Джафара и протянул мне нож. Я вынужден был признать, что в этой шахматной партии, которую я начал вчера ночью играть белыми с Мадиной, Сафайри не оставил мне ни единого шанса на победу. Только на жизнь. Я посмотрел на Джафара, потом на нож и на Мадину. Визирь снисходительно усмехнулся и громко произнёс: - Она твоя, - сказал, как будто плюнул в лицо, и уже другим голосом продолжил: - Ты будешь начальником личной охраны падишаха. Ты сегодня же отправишься в поход на границу между Персией и Китаем! Там уже стоит наша армия. Надо отвлечь Прасея на борьбу с Китаем и оставить его вместе с армией у подножия Великих Гор. Навсегда, - Сафайри развёл руки в стороны, как бы говоря: «Вот и всё, Мустафа. Выбирай сам!» В этот момент я вдруг чётко осознал, что визирь всё знал заранее. Я не знал, когда он стал разрабатывать свой хитрый план, но то, что события с Абу Бакром, Намрой и Мадиной были им просчитаны в уме намного раньше, я не сомневался. И ещё меня удивила его проницательность в отношении меня. Ведь он прекрасно знал, как я владею ножом и мечом, и тем не менее дал мне нож в руки. Без страха и испуга. Значит, он специально не давал Джафару мучить меня, чтобы мой рассудок не померк в самый разгар событий, когда от него, наоборот, требовались бы ясность мысли и чёткость понимания. Его надежда на мою практичность и уважение перед умными, думающими людьми, пусть даже врагами, оправдала себя. Интересно, как он объяснит всё это Всевышнему в день своей встречи с ним? Да, третий день, который мне никогда не захочется вычеркнуть из своей жизни, был в самом разгаре. И ещё было будущее. Что может сказать Правителю Вечности в минуту спасения такой простой смертный, как я? Немного, но достаточно. Я молча поднял глаза к небу, поблагодарил Аллаха и медленно повернулся к Джафару.