Поступок

Мысли сумбурно перескакивали с предмета на предмет, не давали сосредоточиться, хотя, казалось бы, ничего нового и неизвестного уже произойти не могло. Радовало только одно – что все, наконец-то, пришли. Немного душно, но ничего, терпимо. Как-то серо всё вокруг. И тихо. Сердце стучит тихо-тихо, где-то сорок восемь – пятьдесят ударов в минуту. Как после тренировки. Видно, как в такт его толчкам качается конец ботинка. И ещё дыхание такое тёплое. Очень чувствует верхняя губа. Вокруг тени. Одни тени. Ходят люди, а видны только тени. Боль внутри утихла – это хорошо. Иногда бывает так плохо, что её никакими силами не сдержать. Особенно последний месяц. Таблеток нет. Из-за этого. Это хорошо. Скоро всё закончится».. – Встать, суд идёт! – эти громкие, но ненастойчивые слова судебного пристава заставили зал колыхнуться и встать. Пристав был человек пожилой, с небольшим животиком, и исполнял свои обязанности уже не первый десяток лет. Иногда он даже не помнил, как проходил день, потому что монотонное повторение одних и тех же процедур превратило его в некое подобие судебного автомата. Хотя мест в зале было немного, половина из них были пустыми, что говорило о кажущейся заурядности рассматриваемого дела, хотя на самом деле это было далеко не так. Несколько переносов заседаний по разным причинам значительно поубавили количество публики, ждущей сенсаций и скандалов. Не было на этот раз и репортёров. Кто-то распространил слух, что подсудимый заболел и слушания снова будут перенесены. А ехать просто так на другой конец города никто не хотел. Зал встал. Встали немногочисленные свидетели, которых наконец-то удалось собрать всех вместе, встал подсудимый, одетый в простой костюм школьного учителя, встал гособвинитель, пожилой юрист в форме, которая с трудом сходилась на его дородном теле, и только охрана не пошевелилась – она продолжала стоять, как всегда, с автоматическим оружием наперевес вокруг чёрной металлической клетки. Взгляды двух десятков людей устремились в одном направлении. В дальнем конце зала открылась дверь, и в неё вошли трое – судья и два помощника. Судья была женщиной бальзаковского возраста, однако выглядела гораздо моложе. По крайней мере, сорок пять ей бы никто не дал. Взбитая причёска из крашеных волос шла её округлому лицу с чистой, гладкой кожей. Брови были аккуратно подстрижены, а губы накрашены нейтральной, слабо-розовой помадой. Очки говорили о том, что у неё было слабое зрение, но они были так аккуратно сделаны, что не сильно бросались в глаза и их тонкая изящная дужка шла ей, хотя многие за спиной говорили, что эти очки превращали её в сову. Фигура судьи уже давно начала терять формы идеальной женственности, но она упрямо старалась затянуть её в приталенный пиджачок со строгим отворотом и юбочку-трубочку до колен, как у молоденьких девушек, работающих секретарями в больших трансконтинентальных компаниях. Звали её Худякова Варвара Сергеевна, и в этом здании, пожалуй, не осталось почти никого, кроме старого пристава, кто помнил бы, что лет пятнадцать назад она была для всех просто «секретаршей» Варькой, а ещё пять лет спустя, когда по рекомендации благосклонно относившегося к ней зампрокурора города решила пойти учиться в юридическую академию, её уже стали называть вежливо-заискивающе Варенькой. Это обращение с постепенной сменой сотрудников окончательно трансформировалось в Варвару Сергеевну, о чём она, порой, и сама жалела, с ностальгией вспоминая весёлую молодость, не отягощённую её нынешним статусом и соображениями морали. Два помощника судьи были абсолютно непохожи друг на друга, чем вызывали улыбку у всех, кто видел их вместе. Один был высокий, худой мужчина лет пятидесяти, сутулый и угловатый. Он постоянно хмурил брови и старался выглядеть суровым и неприступным. Зачёсанные на лоб прямые невьющиеся волосы уже давно посеребрила седина, а время изрядно проредило их густоту. Единственное, что бросалось в глаза на его лице, были короткие острые усики, за которыми он явно ухаживал с особым рвением. Большие руки только подчёркивали худобу его тела: кисти рук и пальцы были покрыты выпирающими венами, а узловатые суставы фаланг казались неестественно большими, гораздо больше, чем у нормальных людей. В целом, он казался довольно суровым и принципиальным человеком. Второй помощник отличался добротным телосложением, невысоким ростом и открытым, широким лицом. Его весёлые глаза бегали из стороны в сторону, румянец не сходил с лица даже в жару, а светлые вьющиеся волосы только усиливали впечатление ребячества и несерьёзности, которое он производил на окружающих. – Садитесь, – чётко произнесла судья, и зал заскрипел сиденьями старых стульев. Сел и подсудимый. Все искоса поглядывали в его сторону, но открыто смотреть на него никто не осмеливался. Харлампиев Владимир Александрович, бывший военный, майор в отставке, работавший до последнего времени преподавателем средней школы номер восемьдесят один, обвинялся в самом тяжёлом преступлении, которое можно было совершить в двадцать пятом веке, – в преднамеренном убийстве человека. В зале в качестве свидетелей присутствовали директор и несколько преподавателей школы, старший дворник кондоминиума, хозяйка квартиры, которую он снимал, соседи пострадавшего и его родственники. Подсудимый сел ровно, облокотившись на спинку стула всей спиной. Он смотрел куда-то вдаль. Взгляд у него был спокойным и даже каким-то безмятежным. О чём он сейчас думал, где витал в своих мыслях, с кем разговаривал в душе, – всё это было неведомо находившимся в зале людям, то и дело бросающим на него быстрые взгляды. Судья тем временем прочитала введение и перешла к основной части. Зал то и дело вздыхал и перешёптывался, реагируя на её слова, но подсудимый оставался неподвижным, как статуя. – … добровольно признался в том, что десятого ноября пришёл на квартиру к Герасимову Герману Георгиевичу, инвалиду третьей группы, проживающему по адресу… – судья долго зачитывала мелкие подробности названия и цифры, – где после непродолжительной беседы Харлампиев нанёс Герасимову удар кулаком в горло. В результате смещения колец трахеи и нарушения дыхания травма оказалась несовместимой с жизнью. Герасимов умер мгновенно. Харлампиев признался, что нанёс удар сознательно, с целью убийства Герасимова. Суть предварительной беседы, произошедшей между ним и Герасимовым, подсудимый сообщить отказался. Сразу же после происшествия Харлампиев вызвал милицию и признался в содеянном. Единственное, что он заявил, это что Герасимов заслужил такой конец. Подсудимый отказался от защиты адвоката… «Что говорит эта женщина? Что она знает? Её голос звучит, как дробь маленьких барабанов на детском параде. Так обычно звенел борт при взлёте, когда они недостаточно быстро набирали высоту: как будто мелкие камешки стучали по металлическому борту. И этот голос тоже, как камешки по борту. Что-то читает, смотрит в бумагу, поправляет очки. Очки – маленькие иллюминаторы. Летала ли она когда-нибудь в космос? Ну, хотя бы на Луну?.. Вряд ли. Маленькие иллюминаторы. Маленькие глаза. Лицо округлое, светлое. Наверное, была когда-то красивой. А сейчас по бумажке читает что-то. И люди её слушают, как будто им слышно, что она говорит. Ведь она от них отгорожена своими иллюминаторами. Господи, какая чушь в голову лезет! Но живот и горло не болят, – и то хорошо. Надо расслабиться. Надо расслабиться. В правом лёгком опять боль тупым камнем стала стучаться по рёбрам. Надо расслабиться».. Подсудимый никак не реагировал на слова судьи, и после некоторых процедурных моментов та предоставила слово стороне обвинения для опроса свидетелей. Все с облегчением перевели взгляды на прокурора, потому что во время чтения документа судья то и дело поднимала взгляд на подсудимого, и все остальные тоже невольно следовали за ней. Но смотреть на него было трудно. Не то, что рассматривать. И только один мальчишка из младших классов, хорошо знавший сидевшего за решёткой человека и до сих пор не веривший во все обвинения, не боялся смотреть на него дольше других. Но тот не замечал его и продолжал сидеть в неподвижной позе, уставившись в окно. Государственного обвинителя звали Плотников Сергей Сергеевич. Он был человеком опытным и довольно сведущим в своих вопросах и не один десяток лет провёл в этой системе, поэтому знал, как быстро и грамотно делать свою работу. Но сегодня утром у него, как назло, разболелась поясница, и теперь он всё больше подумывал не о том, как получить от свидетелей нужную информацию, а том, как побыстрее вернуться домой, чтобы принять ванну и заказать сеанс удалённого иглоукалывания. – Спасибо, ваша честь, – поморщившись, кивнул он судье и повернулся всем своим грузным, вязким телом к залу. Стул под ним заскрипел так отчаянно, что Судья Худякова удивлённо вскинула брови вверх, ожидая падения. Однако закалённый в долгих судебных баталиях стул выдержал и замолчал. Прокурор нахмурил брови, просматривая свои записи, и обратился к залу: – Прошу пригласить свидетеля Перову Зою Ивановну, хозяйку квартиры, которую снимал потерпевший Герасимов. С переднего ряда поднялась невысокая, сухенькая женщина лет пятидесяти, явно робевшая и не знавшая, как себя вести в данной ситуации. Она нервно теребила в руках сумочку, стараясь не волноваться и таким образом снять душевное напряжение. Она даже решила сесть на первый ряд, чтобы не смотреть людям в глаза, но это только усилило её волнение. Прокурор поднял на неё взгляд, и она застыла, чувствуя, как холодеет спина и немеют ноги. – Уважаемая Зоя Ивановна, – начал он, – вы сдавали квартиру Герасимову давно? – Да, – пролепетала та. – Лет пять уже. – То есть, вы знали его достаточно хорошо, да? – Ну, да. Я же приходила постоянно. – Как часто вы приходили? – Раз в месяц, чтобы посмотреть, как там у него всё. В порядке ли. Ну, и плату получить, естественно. – Понятно. А как вы могли бы охарактеризовать Герасимова? Каким он был? Не казался ли он вам странным, замкнутым, непонятным? Не вызывало ли его поведение какие-нибудь сомнения, подозрения, так сказать? – Да нет, ну что вы! Очень внимательный был. Всегда со мной разговаривал, не так, как прежние жильцы. Нормальный был человек. Не пил, не курил. Платил тоже всегда вовремя. – А кого-нибудь постороннего у него в доме вы не наблюдали? Мужчин, женщин, детей? – Не-нет… Ну, что вы! Не было у него никого. Тихо так, скромно жил. Дети иногда из школы забегали. Но они так, просто, мимолётом. Любили они его. Сильно. Мне так казалось, – при этих словах человек за решёткой поморщился, но ничего не сказал. Зоя Ивановна продолжала: – Я никогда не видела, чтобы они там что-то такое делали… Нет, всё нормально было. И в доме всегда чисто было, прибрано. – А вы знали, что у него есть родственники, сестра? – Нет, не знала. – А вы знали, что Герасимов жил на пенсию по инвалидности? – Нет, не знала. Он платил мне вовремя. Чего мне было в его личные дела соваться. – Понятно. Спасибо, Зоя Ивановна. «Тихо шуршит под лавкой мышка: шур-шур, шур-шур. Перебегает из одного угла в другой, ищет крошки. А крошек нет. Мышка старая уже и слепая. Так когда-то рассказывала бабушка о мышах. Сейчас-то мышей уже нигде нет. Люди, как мыши. Тоже шуршат. Ну и пусть. Теперь уже всё равно. Герыча нет, сдаст квартиру кому-нибудь другому, такому же «герычу» или приезжей семье. И будет дальше жить на свои крошки. Шуршать по жизни, пока не умрёт. Но намного позже. Намного…» – Прошу вызвать в качестве свидетеля Марьянову Елену Ивановну. Вперёд вышла молодая женщина с резкими чертами лица, довольно привлекательная, но тонкие, нервные губы и жёсткий взгляд немного портили это впечатление, внося в образ напускную строгость и высокомерие. – Елена Ивановна, вы – директор школы, в которой работал Харлампиев Владимир Александрович. – Да, господин прокурор. – Скажите, ведь вы проработали с ним довольно долго, почти пять лет. Что вы могли бы вкратце сказать о нём? – Да, около пяти. Владимир Александрович за всё время работы в нашей школе пользовался авторитетом и уважением учеников и преподавателей. – А кто его вам порекомендовал взять в школу? – У нас есть документ из Министерства образования. Дело в том, что у нас эта позиция была незакрыта очень долгое время, и никто не соглашался совмещать свой предмет с этими. Так что… мы писали заявки и в городской комитет, и в министерство, но долго, очень долго никакого ответа не приходило. И вот, когда пришло письмо с подписью самого министра, мы очень образовались, и даже не волновались… А что мы должны были сделать? Мы же не полиция нравов! – директор раздражённо пожала плечами и хмыкнула, как будто её в чём-то обвиняли. – И почему мы должны были волноваться? Ведь в министерстве тоже люди думают и несут ответственность. Мы же должны кому-то верить! – Вы не волнуйтесь, Елена Ивановна. Копия документа о назначении у нас есть, – успокоил её гособвинитель. – Продолжайте спокойнее... Так что же случилось в последние полгода? – Проблемы начались, когда некоторые ученики стали приходить в школу с невыполненным заданием, однако прекрасно отвечали на уроке, и знали весь материал лучше, чем их одноклассники. Они даже хвалились этим. Вроде бы надо было радоваться, но со временем таких детей становилось всё больше, и они образовали что-то, типа группы. Вот… И несколько раз с ними разговаривал Владимир Александрович. Индивидуально. В результате, он сказал мне как-то, что у него есть подозрение, но ему надо его проверить. А ещё через какое-то время дети из этой новой группы так называемых гениев стали пропускать уроки, якобы, по болезни. – Да, я просмотрел справки. Все они выданы одним и тем же медицинским учреждением. И диагноз у всех детей одинаковый. У вас это подозрений не вызвало? – Честно говоря, нет. На справки мы не реагировали. Болеют многие и часто. Так что… Вы понимаете, я получала сигналы из различных классов уже очень давно, но выявить точно источник проблемы мы не могли. Ведь дети такие скрытные, вы же знаете. Так вот, когда Владимир Александрович обратился ко мне с заявлением, я сразу же решила разобраться с этим вопросом. Мы провели педсовет с учителями и приняли решение вызвать проблемных учеников сначала без родителей для, так сказать, предупредительной беседы… – Простите, что перебиваю, это было первое письменное заявление Харлампиева? – спросил гособвинитель. – Я имею ввиду, раньше сигналов, как вы выразились, от него не поступало? В устной там или иной какой-нибудь форме? – Ну, вы знаете, так тоже сложно сказать, – раскрасневшись и запинаясь, попыталась уклончиво ответить директор. – Да вы просто скажите, без сложностей: говорили вы с Харлампиевым на эту тему или нет? – Понимаете, мы каждый день говорим о стольких вещах, в которых ещё помимо всего прочего проскальзывают и такие другие вещи, как вы понимаете, что очень сложно сразу в этих многоуровневых проблемах определить, о чём была речь. Возможно, что мы и упоминали об этом несколько раз. Да, кажется пару или тройку раз. Да, да, я точно вспомнила, ровно три раза мы обсуждали эту проблему, и мы сошлись на том, что с детьми надо работать. Что мы и сделали, вызвав их всех по одному в школу для беседы. – Простите ещё раз, что перебиваю, – сказал гособвинитель и повернул голову к судье – для справки, ваша честь: персональный диктофон Харлампиева, который он, кстати, добровольно носил всё это время с собой, зафиксировал девять! – на этом слове гособвинитель сделал вескую паузу и многозначительно поднял палец вверх. – Повторяю, девять бесед с директором только на эту тему. После девятой беседы им был написано первое заявление на имя директора школы. Всего их было три. Три письменных заявления. После третьего и произошла та встреча учеников с преподавателями школы, о которой сейчас упомянула директор школы. У меня всё. Простите ещё раз за то, что прервал вас, Елена Ивановна. Итак, вы говорили о беседе с учениками. – Да, мы провели беседу со всеми учениками, и они осознали свою вину. Они дали честное слово больше не водиться с этим… этим… Герасимовым. Так что эффект от проведённого мероприятия был налицо. – А каким человеком вам казался Харлампиев в личной жизни? – неожиданно просто и бесхитростно спросил прокурор. – Ну… это очень непростой человек, – замявшись и бросив косой взгляд в сторону решётки, промямлила директор. – Сложный. Противоречивый. Многое, так сказать, намешано. Сразу всё и не опишешь. Непростой человек… Он вёл несколько предметов, и к его ученикам никогда не было никаких претензий. Результаты проверки успеваемости всегда были положительными. Он почти всё время проводил в школе, занимался с детьми. Они вместе построили нашу гордость – школьную обсерваторию. Ну, в общем, это очень сложный человек, как я уже сказала. Он никогда не говорил, что думает, но всегда так задавал вопросы, что было непонятно, что он имеет в виду. – Понятно… – покачал головой гособвинитель. – А как дети называли Герасимова в ваших беседах? – спросил гособвинитель и посмотрел на Марьянову поверх очков. – Ну, по-разному… – замялась та. – А всё-таки? – Как-то так уменьшительно. – Что же, ласково как-то? Назовите, пожалуйста. Это же не грубо звучит? – Нет. Просто непривычно. Герыч, Героин, Горе – вот так они его называли. – Нда-с…Спасибо большое, Елена Ивановна, прокурор крутил в руках ручку, провожая усталым взглядом её хрупкую, нервную фигуру. – Ваша честь, позвольте пригласить в качестве свидетеля сестру Герасимова Зинаиду Георгиевну Власову. Судья кивнула головой, и с места поднялась невысокая полноватая женщина непонятного возраста. Она выглядела настолько просто, что, закрыв глаза, трудно было с первого раза воспроизвести её образ по памяти. – Зинаида Георгиевна, спасибо, что нашли время прийти на это заседание, – начал прокурор. Власова коротко кивнула головой и сглотнула. Прокурор одобряюще кивнул ей в ответ. – Вы, так случилось, остались единственным человеком, который близко знал Германа Георгиевича. Расскажите нам немного о нём, пожалуйста. Сестра Германова поджала губы и начала не сразу. – Герман с детства был трудным ребёнком, но он никогда не позволял себе обижать младших или слабых. Вы знаете, мы жили без отца, а матери было трудно уследить за всем в доме. Ну, как его описать? Нормальный, простой человек был. В детстве мечтал стать пилотом. Но учился плохо, поэтому и поступить не смог в училище. Пить он не пил. Да и не курил никогда. Не знаю даже, когда к этому вашему странному порошку пристрастился. Это, что, наркотик был? – Нет, это был стимулятор мозговой активности, не вызывавший привыкания и зависимости, но постепенно разрушавший определённые зоны мозга, – кратко ответил прокурор. – Ну, да. Вы уже говорили. Вот. Я в восемнадцать лет уехала в Новосибирск, там вышла замуж, у нас родился ребёнок. С мужем живу до сих пор. Всё нормально. А с ним с тех пор с ним и не виделись. – Вы не пытались связаться с братом? Узнать, как он тут? Что делает, как живёт? – Да нет как-то… Не было желания особого. – А почему? Ведь он ваш единственный родственник. – Знаете, сложно всё так. Даже не знаю, как это сказать… – А вы не волнуйтесь. Расскажите всё, как есть, как помните и как считаете нужным. – Да не могла я, наверное, простить ему Дашку. Кошка у нас была, Дашка. Ну, вот, когда мне было пятнадцать лет, он её из окна выкинул. На кухне мы сидели, она на стол ко мне запрыгнула, а он разорался, что кошка в доме важней людей уже себя чувствует. Но я тоже решила ответить и сказала, что это кошка моя и она мне дороже, чем его глупые выходки. Он, естественно, взбеленился, стал кричать, что животное мне дороже, чем брат родной. Потом вскочил, схватил её за шкирку и выкинул в окно. Мы жили высоко, на тридцать седьмом этаже, поэтому Дашка и разбилась. Мать тоже на кухне была. За сердце схватилась, плохо ей стало. А он дверьми хлопнул и ушёл к друзьям в соседний подъезд. Я хотела вниз кинуться, чтобы к Дашке, значит, побежать, а тут маме стало ещё хуже. Пришлось срочно вызывать скорую. Пока туда-сюда, времени у меня не было. Маму увезли в больницу. Я за ней, естественно, поехала. Две недели она пролежала, потом её выписали. А ещё через две недели у неё опять приступ случился, – сестра Германа расплакалась. Все напряжёно молчали. Наконец, она подавила рыдания и вытерла нос платком. – Не спасли её. Умерла она. Так он даже на похороны не пришёл! Вот и вся история, – с этими словами она села на стул и, достав платок, снова стала вытирать уголки глаз, всхлипывая и шморгая носом. – Простите, Зинаида Георгиевна, мы понимаем, что вам тяжелы эти воспоминания, но не могли бы вы ответить ещё на один вопрос. – Да, конечно. Простите. Бывает… – она встала и посмотрела своими маленькими, покрасневшими глазами на прокурора. – Скажите, а когда и за что Герман Георгиевич получил первую степень инвалидности? Судя по документам, она у него была ещё в то время, когда вы жили в одной семье. В зале стало тихо. Сестра Германова беспомощно оглянулась по сторонам, как бы ища поддержки или выхода из помещения, и непонимающим взглядом уставилась на гособвинителя. Тот поощряющее кивнул ей головой и сделал жест рукой. – Какая инвалидность? – тихим голосом спросила Власова. Теперь, в свою очередь, удивился прокурор. – Как, вы не знаете, что у вашего брата была инвалидность? – он поднял вверх брови. – Не-ет, – протянула сестра Германова. – Странно… В свидетельстве об инвалидности стоит дата. Ему было тогда пятнадцать лет. Почечная недостаточность, низкое внутрипочечное давление и тому подобное. Короче, хроническая болезнь почек. Вы не знали? – Нет, не знала. И не слышала никогда даже. Судья озадаченно посмотрела на гособвинителя. Тот почесал мизинцем затылок, но интонации не изменил. – Не знали… Хорошо. Многие тоже не знали, и пока ещё остаётся непонятным, откуда у него мог появиться такой документ. Тем более, оригинальный. Хорошо, Зинаида Георгиевна. Спасибо вам большое за информацию. Присаживайтесь. Ваша часть, прошу пригласить в качестве свидетеля старшего управдома Саидова Хабиба Азизовича. Его организация уже двадцать лет занимается коммунальным обслуживанием района, в котором проживал Герасимов. Старый, сутулый мужчина в светлом костюме встал, опираясь на трость. Трость тоже была белого цвета. Его абсолютно седая голова контрастировала с тёмной кожей и чёрными глазами, в которых светились энергичность и подвижность. – Скажите, уважаемый Хабиб Азизович, – начал гособвинитель, – вы знали Германова? – Конечно! Почему не знал? Хорошо знал. Мы с ним часто разговаривали. О жизни, о технике, о проблемах коммунального хозяйства, так сказать. Понимающий был человек, с толком. – Значит, у вас с ним было полное взаимопонимание? – Да, конечно. Он непьющий был. Да, пьяным я его никогда не видел. Вот. Не курил, не дебоширил. Но и не делал ничего. Жил себе просто, как божья коровка на солнышке, и всё. – А его навещали друзья или подруги, так сказать? – Да нет, вроде. Дети всё бегали. А так – никого. Спокойный он был, я вам говорю. – Понятно. А вы случайно не знали, что у Германова первая степень инвалидности? – как бы невзначай спросил прокурор. – Нет, не знал. Такое знать сложно. А разговоров у нас с ним про это не было. – Спасибо, Хабиб Азизович, спасибо! Можете садиться. «Опять мысли разбегаются. А ведь эти люди обо мне говорят. Всё говорят и говорят. А пустыни везде одинаковые. На Марсе, и на Земле. Везде. Песчинки. Миллиарды песчинок. И все куда-то текут. Одних ветер гонит – они лёгкие и сухие, другие неподвижно внизу лежат – вечно сырые и слипшиеся. Сегодня вокруг одного дерева бархан надуло, завтра – вокруг другого. Какая разница?..» – Прежде всего, прошу суд разрешить мне отойти от нормы обращения к подсудимому и обращаться к нему по имени и отчеству, учитывая его заслуги перед Землей и всем космическим сообществом, – обратился к судье прокурор. – Суд прекрасно осведомлён о заслугах подсудимого Харлампиева перед всем космическим сообществом, однако Ваша просьба нарушает пункт регламента и обращения номер 153, и вы прекрасно об этом осведомлены, Сергей Сергеевич. В суде все равны. И не надо вносить сюда элементы личных предпочтений, – судья кисло улыбнулась, давая понять, что её не волнуют заслуги подсудимого и она считает разговор законченным. – Хорошо, ваша честь. Тогда позвольте задать подсудимому один вопрос, – прокурор вздохнул и, получив разрешительный кивок со стороны судьи, повернулся к Харлампиеву. – Вы отказываетесь разговаривать и защищать себя. Вы так долго молчали и почти ничего не сказали, признавая себя во всём виновным. Это понятно, как понятно и ваше желание оставить после себя хоть что-то, хоть сожжённую библиотеку, как Герострат, но позвольте вас спросить… – прокурор снял очки и медленно сложил дужки да стёкла. – Если бы у вас был сын и если бы он рос без вашего активного участия, в силу служебных обязанностей, а кто-то взял и убил бы его, решив, что он угрожает обществу, вы смогли бы понять и простить такого человека? – прокурор Плотников скрестил руки и стал ждать ответа. «Старый, больной тюлень. В море вволю ему уже не поплавать. Да он и сам не захочет. Хотя ещё надо двигать ластами, чтобы ловить кильку и мальков. Иначе –голодная смерть. Нов сё равно позже. Гораздо позже… Что же он хочет от меня услышать? Или ничего? Стоит ли тратить на него время? Наверное, да. Иначе всё это может слишком долго затянуться. А боль уже очень сильная. Не хотелось бы, чтобы они это увидели. Придётся говорить».. – Я мог бы ограничиться понятным всем ответом: в жизни сослагательное наклонение не существует. Но вам хочется услышать другой ответ. Хорошо. Могу повторить вкратце только лишь то, что уже говорил до этого. С января по август мною были предприняты следующие шаги: написано заявление в местное управление по надзору за инвалидами, три заявления директору школы, заявление в инспекцию по надзору за детскими учебными заведениями, три заявления участковому, заявление в местное домоуправление, и, наконец, заявление в прокуратуру. Что касается самого субъекта Герасимова, то с ним я встречался восемь раз. Предложения были простые и ясные – прекратить травить учеников этой гадостью и начать нормальную трудовую деятельность. Он получил свою инвалидность через знакомого, у которого была такая же фамилия. Вот и всё. А нужна она была для бесплатного получения «полиморфина», составляющего той гадости, которую он опробовал на детях. Да, можно сказать, что ничего преступного в этом нет, что его препарат только стимулировал кровообращение в мозгу. Но тогда, скажите мне, пожалуйста, откуда он брал деньги на жизнь и покупку остальных дорогостоящих компонентов? Ему приносили их дети. Которые, в свою очередь, воровали их у родителей. А почему же они не могли отказаться? Да потому, что зависимость у этого препарата существует. И очень высокая. Он не заменяет гормоны радости в мозге и не отключает железы внутренней секреции, как другие, он делает зависимым сознание человека. Особенно детское, когда так важна оценка окружающих и больное самолюбие не прощает ошибок. Они все были несостоявшиеся герои. Результат – истощение и поиск новой дозы. Германова уже нет давно. Откуда же они берут тогда этот препарат? Кто продолжает их снабжать? Почему никто до сих пор не задавал этих вопросов? Вот ваша работа, вот чем вы должны бы заняться, согласны? – Вы не волнуйтесь, Харлампиев, – успокаивающе сказал прокурор, – мы со временем во всём разберёмся. – Со временем вы уже ни в чём не разберётесь! Жизни не хватит дождаться. Поэтому я сам и пришёл к этому… человеку, если его можно так назвать, – Харлампиев усмехнулся. Он был спокоен, очень спокоен, но то, что прокурор предлагал ему успокоиться, говорило, что игра шла по правилам и конец будет скоро. – Мною были предложены на выбор несколько видов работ, в том числе, и за территорией Земли. Однако результат оказался отрицательным, как вы знаете. Никакой реакции со стороны властей не последовало. У них всегда находились какие-нибудь отговорки, но никаких устных, не говоря уже о письменных ответах, я не получил. Напомню, в течение полугода! Родители учеников тоже прореагировали на мои слова вяло. Народ безмолвствовал, так сказать. Поэтому, моя позиция проста. Если общество не хочет влиять на таких людей и их поступки, то каждый остаётся один на один с этой проблемой. И каждый сам должен принимать решение. Я своё решение принял. Результат оказался плачевным. Да, я прекрасно понимаю, что по «социальному», так сказать, закону я совершил преступление и должен отвечать за него. Так же я отдаю себе отчёт в том, что данный поступок не решает проблему в корне, так как «герасимовы» и им подобные всего лишь отражение тех проблем, которые коренятся в обществе на земле. Реакция соответствующих структур прекрасное тому подтверждение. Однако в жизни многих людей иногда всё-таки наступает такой момент, когда они должны честно ответить сами себе на вопрос: зачем они живут и могут ли они принять то положение вещей, с которым столкнулись. Хотя, знаете, многие так и умирают, не задумавшись над этой проблемой. – Значит, вы честно ответили себе на вопрос о смысле жизни, и оказалось, что смысл вашей жизни заключался в убийстве другого человека? – с иронией поинтересовался гособвинитель. – Для вас ответ будет «да»… как бы цинично это ни звучало, – тихо, но твёрдо произнёс Харлампиев. Сидящие в зале опустили взгляды и поёжились. Каждый почувствовал неимоверную силу, исходящую от этого человека, поставившего себя выше других и посмевшего открыто об этом заявить здесь, в суде. «Надо меньше говорить. Дышать стало тяжелее. Наверное, снова стали рваться лёгкие. Надо дышать медленнее. Спокойнее. Кашлять нельзя.. Но пока терпеть ещё можно. Лишь бы вопросов было поменьше».. Хорошо, что тюрьмы за столько лет совсем не изменились: никакого входного медосмотра. Всем плевать, даже если ты при смерти сюда поступаешь. Хочешь умирать, умирай. Это твоё личное дело. И даже если попросишь о помощи, думать будут долго. Ну, что ж, хоть в этом повезло, а-то стали бы делать химиотерапию, чтобы не умер до вынесения приговора. Без приговора у них нельзя… – Ну, что ж, понятно, – покачал головой обвинитель. – История знает немало примеров такого рода – от Раскольникова до Пьюзетто, убившего продавца в магазине за не понравившийся ему чёрствый хлеб. Итак, перейдём к более прозаичным фактам, без налёта героизма, так сказать. Владимир Александрович, по официальным данным из архивов Космофлота, вы оставили службу сразу же по возвращении с Альфа Центавра. Но, судя по рапортам команды, ещё до прохождения инкубационного периода на Альфа Центавра, вы перестали контактировать с экипажем. Ваша деятельность свелась к управленческим функциям командира группы, и не более, – гособвинитель поднял глаза на Харлампиева, но тот спокойно смотрел на него, не выражая желания перебить или что-то добавить. – Да, так вот, – продолжил гособвинитель, – не могли бы вы сообщить о причинах этого разногласия, так сказать, и не имело ли оно последствий, которые привели к вашему увольнению с дальнейшим переходом на другую работу сюда, на Землю, в качестве учителя? – На планете Н-32 произошёл инцидент, который и привёл к последующему, как вы сказали, разногласию. Да, в результате этого разногласия, – Харлампиев грустно усмехнулся. Что он мог сказать этому человеку, который хотел услышать душещипательную историю, но не имел даже представления, какое продолжение она получила. Если бы он только знал, что там произошло! Но он наверняка читал только официальную версию... Харлампиев усмехнулся и ответил: – я принял решение об увольнении. После увольнения мне предложили стать преподавателем на Земле. Вот, вкратце, и всё. – Рекомендовавшим вас людям было известно ваше прошлое и характер вашей деятельности? – приподняв брови с деланным удивлением, вмешалась судья. – Конечно, – ответил Харлампиев. – Более того, они все принимали участие в этих операциях. Со мной и без меня. У вас же там все фамилии есть, – как-то устало добавил он. Было видно, что ему не хотелось разговаривать на эту тему. – Да, фамилии рекомендовавших вас лиц есть, – поджав губы, резюмировала судья. – Разрешите продолжить, ваша честь? – спросил гособвинитель. – Да, пожалуйста, – кивнула судья. – А что произошло на планете Н-32? Вы не расскажете более подробно? В своей, так сказать, интерпретации? – спросил он, обращаясь к Харлампиеву. Все замолчали. – Там произошёл несчастный случай, – ровным голосом произнёс тот. – К данному делу, как мне кажется, он не имеет прямого отношения. – Ваша честь, – после небольшой паузы обратился к судье гособвинитель. – Позвольте ознакомить вас с подробностями этого, так сказать, несчастного случая, который, как кажется подсудимому, не имеет отношения к делу. Потому что мы считаем, что этот случай многое объясняет. – Да, пожалуйста, – ответила судья. «Жаль… Придётся ещё потерпеть. Видимо, и среди прокуроров есть писатели в душе. Если всё будет нормально, то это займёт ещё около трёх часов. Долго, очень долго.. Лучше не волноваться. Но как? Надо попробовать поговорить с ним, или попытаться хотя бы послушать его. Может, это хоть как-то отвлечёт от окаменевшей груди?..» – Экипаж в составе тринадцати человек прибыл на планету Н-32 с краткосрочной задачей. Они должны были доставить туда груз для местного населения. Договорённость с представителем местного управления была получена заранее. Однако произошла небольшая заминка, так сказать. Н-32 оказалась необыкновенно прекрасной планетой с ровным климатом и необычайно дружелюбной для человеческого организма атмосферой. Мигранты с Земли обосновались там около двухсот лет назад, но так и не продвинулись в её освоении, обслуживая, в основном, заказы туристических компаний. Надо добавить, что проживающее на планете население до сих пор исповедует определённый тип религии, не буду сейчас её называть, который отличается крайним консерватизмом в отношении общественных и семейных ценностей. Так вот, экипаж перед этим выполнял очень сложную задачу по эвакуации обсерватории в районе взрыва сверхновой звезды АА-6515, и предполагалось, что им будет предоставлен краткосрочный отпуск после этой работы. По устному согласованию с руководством Космофлота, кстати, подтвердить это согласование в Космофлоте в последующем отказались, экипаж решил остаться на планете вместе со своими жёнами. Три члена экипажа, я прошу вас обратить на это внимание, жён не имели. Это были майор Харлампиев, лейтенант Плиев и лейтенант Саенко. Однако все согласились остаться на планете Н-32, так как там был налажен туристический сервис и соответствующая инфраструктура. Практически все члены экипажа ночевали в гостиницах, кроме данного подсудимого. Он каждый день, несмотря на дальнее расстояние, возвращался на корабль. Так вот, отпуск, так сказать, у экипажа затянулся. И причиной, как всегда оказалась женщина. Причём, не одна, а две! – гособвинитель поднял вверх указательный палец и сделал паузу. – Как это часто случается на отдыхе, во время сёрфинга в море лейтенант Саенко познакомился с местной девушкой Светланой Сазоновой, которая работала там инструктором. Знакомиться, кстати, строгие правила местного религиозного самоуправления не запрещают, а вот остальные дела, я имею в виду, более тесные контакты, запрещены. Но с лейтенантом Саенко дело зашло, увы, гораздо глубже. Он захотел забрать объект своей любви на Землю, чтобы там оформить свои отношения и приобрести жену, так сказать. А вот это уже было серьёзное нарушение местных норм. Жителям планеты запрещено покидать территорию Н-32 и заключать браки с инопланетными жителями. Причины мы сейчас не будем разбирать. С этими правилами знакомят всех прибывающих на планету туристов, но этот экипаж прибыл без группы сопровождения, поэтому не был проинформирован обо всех особенностях этого туристического рая. По крайней мере, формально. Все попытки лейтенанта Саенко решить проблему официально, через органы местного самоуправления и религиозных лидеров ни к чему не привели. Девушку не изолировали, но и разрешение на вылет не дали. То есть, делайте, что хотите, но только на территории планеты. Тогда экипаж связался с некоторыми лицами в Космофлоте. Однако ранга покровителей не хватило, чтобы разрешить данную конкретную проблему. Да, вот… – протянул гособвинитель, откладывая в сторону несколько листов, считая их, видимо, лишними. – Тогда и было принято решение о самовывозе Светланы Сазоновой экипажем борта СКС-4312, как гласит протокол расследования, и решение было принято единогласно. Вам, видимо, покажется странным, ваша честь, почему эти серьёзные люди, военные, чётко соблюдающие субординацию и знающие правила поведения на чужих планетах, вдруг пошли на такой юношеский, мягко говоря, романтический поступок, – гособвинитель приподнял очки и в его старых, уставших глазах человека, повидавшего на своём веку почти всё, промелькнула тень сочувствия. – Дело в том, что группа экипажа СКС-4312 проработала вместе пять лет. Она была сформирована из трёх членов старого экипажа этого корабля и пяти новых офицеров из другого отряда. Как вы, наверное, уже догадались, майор Харлампиев, лейтенант Плиев и лейтенант Саенко были именно теми, кто представлял старый экипаж, а Желтоножко Игорь Владимирович, Заикин Станислав Григорьевич, Поляков Сергей Николаевич, Сабуров Владимир Иванович и Голенков Руслан Владимирович – новый… Вот. Но, теперь обратите внимание на одну маленькую деталь: у всех пятерых членов нового экипажа уже были жены, а у этих троих – нет. Как вы помните, десять лет назад После блокировки астероида под названием Водолей, который чуть не уничтожил наши обсерватории на Юпитере и Сатурне, экипаж потерял восемь человек. Трое оставшихся в живых никак не пострадали. Но не смогли больше иметь детей. Простите меня за такие подробности, ваша честь, но… вот… в этом-то и была основная проблема. Все они, – Харлампиев, Плиев и Саенко, – прошли самые полные медицинские обследования. У меня тут целая кипа распечаток, поверьте, – и он покачал в воздухе увесистой папкой с торчащими неровными листками. – Но никаких отклонений у них обнаружено не было. И сам факт невозможности иметь детей тоже был обнаружен гораздо позднее, где-то, через год после происшествия на астероиде, когда из центра планирования рождаемости пришли странные результаты обследования их сперматозоидов. К удивлению учёных-медиков при скрещении с женской яйцеклеткой зачатия не наблюдалось. Они существовали некоторое время вместе, а потом распадались. Да, но это к делу уже не относится… Так вот, в это же время происходит разрыв отношений у майора Харлампиева с его спутницей жизни, не будем называть её имени, которая очень хотела, но никак не могла забеременеть от него на протяжении нескольких лет. Информация из Космомедцентра способствовала разрыву их отношений. Простите за такую длинную и подробную преамбулу, но именно эту информацию необходимо учесть для понимания решения, которое принял новый экипаж на планете Н-32. В материалах служебного расследования указано, что лейтенант Саенко сообщил своим товарищам очень странную, если не сенсационную новость: его новая знакомая на планете Н-32, Светлана Сазонова, оказалась беременной! – гособвинитель снял очки и посмотрел исподлобья на судью. Он покачал головой, как бы говоря, «Да, да, именно так!» и продолжил: – После всех этих медосмотров и особенно после неприятной ситуации с их командиром можете себе представить, какое было у всех состояние? Понять экипаж было можно, но никто не стал их слушать. Судя по зафиксированным ответам, в Космофлоте отделались дежурными ответами по инструкции. Да и трудно было поверить, что такое возможно. Так вот, Светлана Сазонова пришла к кораблю на следующий день, чтобы улететь вместе с Андреем Саенко на этом корабле. И поверьте, я искренне сейчас говорю, потому что такое уникальное явление для науки могло оказаться бесценным. Это могло бы послужить основой для многих открытий, если бы удалось действительно доказать, что Светлана Сазонова была беременна. Однако местные религиозные деятели очень хорошо наладили контроль за своими подопечными, скажем так, и о намерениях Сазоновой стало известно всем. Такова структура их общества. И как только она переступила порог трапа, за её спиной уже стояли представители местной службы безопасности. Переговоры были долгими, но ни к чему не привели. Проблема состояла ещё и в том, что служба авиадиспетчеров Космофлота не дала экипажу разрешение на взлёт. Сейчас только можно гадать, было ли это сделано намеренно, по сговору, или же это было случайное совпадение, но факт остаётся фактом: корабль не мог даже запустить двигатели. Ну, это такая система защиты, знаете ли, чтобы, как и в такси, двигатель запускался только по команде диспетчера. Из центра управления полётом поступила команда немедленно освободиться от лишних людей на борту. У них не было выхода. Но, тем не менее, они не спешили выполнить приказ. Как следует из документов, спустя три часа местная служба безопасности передала им предложение от мэра города, в котором находился корабль, провести переговоры в мэрии. Суть предложения была такова: Саенко и Сазонова должны покинуть корабль и прийти к мэру на совет. Там им обещали рассмотреть ситуацию честно и справедливо, аргументируя тем, что если Светлана хочет покинуть своих родителей, ей всё равно необходимо пройти обряд прощания с родителями. Единственным, кто был против этого, как ни странно, оказался Алан Плиев. Но тогда он не объяснил этого. Может быть, зря… И, вот, Саенко принял решение согласиться. Они ушли, а вместо них через два часа появился новый герой этой загадочной драмы – Ляликова Анастасия Георгиевна. Она прибежала к самому кораблю, но входить на борт отказалась. Вкратце она рассказала, что произошло с Саенко и Сазоновой в здании совета мэрии. Когда те вошли, братья Светланы Сазоновой без разговоров расстреляли их в упор, после чего посадили в заранее вырытые в саду ямки в половину человеческого роста и закопали, чтобы неповадно было всем другим. Так на этой планете поступают с изменниками. Далее Ляликова сообщила, что у неё тоже будет ребёнок, но она хочет сохранить его живым, и поэтому останется на своей планете. Как вы думаете, от кого? – повысив голос, риторически спросил гособвинитель. Зал, заинтригованный, молчал. – От Плиева Алана Руслановича! – ткнув пальцем в стол, обрушил прокурор камень откровения на жаждущих сенсации слушателей. Связь старшего лейтенанта Плиева и Ляликовой оставалась всё это время нераскрытой. Теперь мы видим, что два из трёх бездетных членов старого экипажа смогли получить надежду на продолжение рода, на то, что у них, говоря простым языком, могут быть дети. К сожалению, вопросов здесь больше, чем ответов. Так вот, вернуться обратно Ляликовой не удалось. Корабль окружили со всех сторон вооружённые люди, которые целились в неё, когда она приближалась к ним, и готовы были выстрелить. Но она ходила по кругу и не решалась испытать судьбу. Наконец, она подошла под сопла двигателей и осталась там стоять. В этот момент майор Харлампиев получил из центра управления разрешение на старт и отдал соответствующую команду экипажу. Почему старшего лейтенанта Плиева привезли в центр Космофлота в анабиозе, надеюсь, объяснять не надо. Можно только гадать, завидовал ли Харлампиев Плиеву или ненавидел его, – трудно сказать. Главное, что Анастасия Ляликова перестала существовать через секунду после запуска двигателей борта СКС-4312. А проблема с планетой Н-32 ещё долго оставалась неразрешённой. Её объявили закрытой для всех туристических маршрутов, потому что религиозное руководство настаивало на возвращении тела Ляликовой на планету. Описание её смерти их не устраивало, хотя свидетелей у них было более, чем предостаточно. Но проблемы начались после прибытия туда нескольких групп туристов с Ориона, которых там попросту взяли в заложники и не отпустили обратно до сих пор. После внутреннего расследования майор Харлампиев написал рапорт об увольнении, а старший лейтенант Плиев был назначен командиром новой группы. Однако через полгода при невыясненных обстоятельствах скончался отец Алана Плиева, Руслан Исаевич Плиев. Заключение судмедэкспертов было единогласным – инфаркт. Тем не менее, интересен факт, что последние три месяца с ним провёл не кто иной, как Харлампиев Владимир Александрович, который руководил службой информационно-технического обеспечения института, в котором работал Руслан Исаевич. После его смерти он не захотел встречаться с Аланом Плиевым и перевёлся на Землю, где и проработал в качестве учителя астрономии и истории до всем нам известного злополучного момента. – Занимательная история, – с непонятной гримасой то ли усмешки, то ли смущения произнесла судья. – И какой вывод вы из этого всего делаете? – Ваша честь, дело в том, что отсутствие отклонений в психике подсудимого может говорить только об одном: он не смог справиться с навалившимся на него неожиданным горем в случае со своей женой, потом – с фактом невезения на планете Н-32. Ведь что ему мешало найти такую же девушку на этой планете и тоже стать отцом? Можем же мы допустить и такой вариант? Если он «пост фактум» уже осознал это, то это ничего, кроме негативных реакций вызвать у него не могло. Необдуманный поступок с Анастасией Ляликовой, который Харлампиев оправдывал потом приказом Космофлота, привнёс раскол в его команду. Это очевидно. Сам он тоже не мог остаться равнодушным. Загадкой остаётся только его деятельность в институте генетики после отставки, но там он, судя по отчётам, всё время посвящал работе – практически по двадцать часов в сутки. Неспособность реализовать себя как технического специалиста и организатора, а также смерть его покровителя, Плиева Руслана Исаевича, видимо, оказались непосильной ношей для его последующей деятельности в том обществе, где Харлампиев привык жить и работать. Всё говорит о том, что он специально старался сменить обстановку, чтобы забыть о происшедшем, так сказать. Здесь для непосвящённого взгляда со стороны тоже возникает непонятная картина: как мог человек, не достигший пятидесяти лет, без участия Комиссии по вопросам педагогики, без аттестации и рекомендаций получить разрешение на преподавательскую деятельность в средней школе? Но директор школы частично уже ответила на этот вопрос… Это вопрос для более компетентных органов. Так вот, для успокоения и самоизоляции роль учителя в простой школе на Земле подходила как нельзя лучше. Но весь путь подсудимого «из князи в грязи», так сказать, уж простите мне такой каламбур, происходил постепенно и незаметно для окружающих, хотя на самом деле теперь чётко видно, что это был путь постепенной моральной деградации некогда сильной личности. Сила воздействия, как все знают, всегда равна силе противодействия. Поэтому глупо было надеяться, что всё пройдёт бесследно. Так и случилось. Накопившийся «отрицательный заряд эмоций» выстрелил и в прямом, и в переносном смысле по несчастному инвалиду Герасимову Герману Георгиевичу, которому, скорей всего, требовалась помощь, а не наказание. Но со стороны мои слова могут некоторым показаться смягчающими вину подсудимого и взывающими к милосердию. Это далеко не так. Ведь отсутствие психических отклонений и хладнокровное признание своей вины, плюс, повторное подтверждение искренности своих намерений и нежелание раскаяться в содеянном, – всё это красноречиво свидетельствует о преднамеренном убийстве гражданина Герасимова, о планировании этого поступка и, как следствие, о возможности совершения подобного самосуда над любым другим членом нашего общества. Да, вопрос равенства был попран, но проблема ещё и в том, что подсудимый взял на себя функции судебной системы, он возомнил себя богом, преступив тем самым закон и поставив себя выше закона. А где же тогда гарантия, что завтра он не пожелает совершить такой же поступок с любым другим гражданином нашей планеты, или солнечной системы, только лишь потому, что тот будет вести себя не в соответствии с его выдуманными нормами и правилами? Прошу суд принять во внимание это обстоятельство и от имени гособвинения требую применить по отношению к Харлампиеву Владимиру Александровичу высшую меру наказания, смертную казнь. «Господи, неужели закончил? Не верится… Но и на том спасибо. Хоть вопросов больше не задавал. Быстрее, идите же принимайте решение! Быстрее… Так тяжело сидеть с прямой спиной».. ГЛАВА СТАЛКЕРЫ Судья вышла с помощниками, чтобы вынести решение. В тот момент, когда она исчезла, с другой стороны зала открылась другая дверь, и в неё вошли шесть человек. Они были в чёрной военной форме с голубыми нашивками космических десантников, подтянутые и коротко подстриженные, и производили впечатление группы спецназа, прибывшей для выполнения задания. – Ваша честь, – обратился первый из них, с густой проседью и глубокими морщинами на лице. У него были погоны капитана. Его поднятая в воздух рука замерла, потому что он заметил, что за столом судьи никого нет. – Ну, что ж, нет, так нет, – заключил он, говоря как бы сам с собой. Все в зале, как завороженные смотрели на него, затаив дыхание. Обведя всех спокойным взглядом, он произнёс хорошо поставленным командирским голосом: – Мы приносим вам свои извинения за небольшую задержку в заседании. Ненадолго вам придётся остаться в зале. До нашего ухода. Прошу расположиться поудобнее и не мешать. Нам понадобится не более минуты… вашего времени, – добавил он в конце после небольшой паузы. – Сталкеры… – прошептал справа от него тот мальчишка, который до этого всё время смотрел на своего бывшего учителя. Капитан повернул голову и улыбнулся. Мальчик сидел с широко открытыми глазами и боялся пошевелиться. Одобрительно подмигнув ему, капитан кивнул головой сталкерам и направился прямо к решётке, за которой сидел бывший школьный учитель Харлампиев. Сопровождавшие его люди тем временем расставляли стулья прямо перед клеткой. Самый последний, очень смуглый сталкер с орлиным профилем, достал наладонный планшет и стал нажимать кнопки. По залу пробежала волна невидимого ветра. По крайней мере, потом это так описывали свидетели. Внешне ничего не изменилось, но теперь уже никто не мог встать и отойти в сторону со своего места – зал накрыло прозрачным блокиратором. Люди могли всё видеть, но время для них почти остановилось, и со стороны сталкеров не доносилось больше ни звука. Всем оставалось только наблюдать за происходящим со стороны, как зверям в допотопных зоопарках двадцатого века. – Значит, ты не согласен с нашим мнением? – спустя час, грустно спросил капитан Желтоножко. – Нет, не согласен. Но я всё равно рад, что вы нашли время и желание приехать сюда. Причём, все, – Харлампиев многозначительно посмотрел на Плиева, но сталкеры смотрели в пол, и даже, если кто-то и понял его намёк, то не прореагировал. – По крайней мере, мне тоже это было необходимо, – он сделал паузу и вздохнул. – Теперь я смогу спокойно сделать свой выбор. – Какой выбор? – удивился Желтоножко. – Это уже неважно, – усмехнулся тот, потерев лоб рукой. – Главное, что у вас всё в порядке, – он устало улыбнулся. – Ты уже сделал свой выбор, Володя, – озлобленно бросил Заикин. – Не надо нас ни в чём обвинять! Ты сделал его сам. Мы не виноваты, что ты оказался здесь, а мы – там, – он ткнул рукой в потолок, показывая в небо. – Я никогда никого не обвинял. И ничего от вас не скрывал. И сейчас не собираюсь. Нечего мне добавить. Честно. Всё, что вы сказали, правда. Думаю, что окажись на моём месте любой из вас, он сделал бы то же самое. Но на этом месте оказался я, и я сделал это за всех вас. Хоть вы и стараетесь меня переубедить… – Мы не стараемся переубедить, – ответил капитан. – Мы просто не совершили бы этого. Никогда. И никто… Мы все в корне несогласны с тобой и именно это и приехали тебе сказать. Мы ни при каких обстоятельствах не совершили бы преднамеренное убийство ни в чём неповинного человека… – тут он запнулся и замолчал. – Ты намекаешь на то, что я уже не в первый раз это делаю? – усмехнулся Харлампиев. – Или, может, решил напомнить мне Н-32? Не волнуйся, Игорь, я Андрея со Светой и без тебя хорошо помню. Все эти годы помнил. Так что не беспокойся. И все вы тоже не беспокойтесь, – он обвёл взглядом остальных сталкеров. – Я вас прекрасно понял. Можете возвращаться к своим семьям с чувством выполненного долга. – Зачем ты так? – попытался робко возмутиться Руслан Голенков, но вдруг почувствовал фальшь в своём голосе и замолчал. – Я говорю то, что думаю. А вы почему-то изменились. Я не лезу в герои, как ты тут Стас выразился. Я просто вижу, что что-то настоящее, цельное, что нас объединяло, ускользает. И мир тоже ускользает. Всё ускользает. Вроде бы нет причин для беспокойства, а такие вот, как вы говорите, «возрастные проблемы» перерастают в настоящую беду. И никто не видит. Понимаете? О каком героизме вы мне тут говорите? А? Вы всё пытаетесь красивые сказки про гуманность и общественный порядок рассказывать, а я вам просто скажу: это общество с вас и начинается. И если каждому из вас эта проблема не нужна, то кому тогда ваша гуманность нужна? А? Кому? Тебе, Игорь, Серёге, Стасу, – всем не хочется брать на себя ответственность. И этим тоже, – Харлампиев ткнул рукой в сторону прокурора и пустого места судьи. Внезапно он застыл, провёл рукой по лбу и тихо произнёс: – Ладно, всё понятно. Разговор закончен. Владимир отпустил решётку, за которую всё это время держался, и откинулся на стул. Сталкеры молчали. Внезапно из-за спины капитана Желтоножко донёсся приглушённый голос: – Я хотел тебе спасибо за отца сказать. Большое, – это был Плиев. – Все резко повернулись к нему. Но он не поднимал глаз и продолжал смотреть в пол. – Я получил его письмо. Он написал, что ты был прав. Я не знаю, что он имел ввиду, но я уважаю отца и знаю, что он просто так не стал писать. Это всё. Сталкеры сидели молча. Харлампиев поднял голову и в его глазах засветилась маленькая искорка хорошего настроения. Но он быстро подавил в себе всплеск эмоций и произнёс ровным, спокойным голосом.: – Алан, мне надо сказать тебе кое-что. Мы не разговаривали с тобой уже много лет. И вряд ли уже поговорим. Я не собираюсь просить прощения, нет. Мне просто не за что его просить, – увидев, как все возмущённо вскинули головы, Харлампиев поднял руку и быстро добавил: – Не надо лишних слов. Это касается только Алана. Я хочу сказать тебе последние слова твоего отца, – сталкеры от неожиданности замерли. – Он прямо так и сказал: жизнь всегда найдёт себе дорогу к свету. У вас дома, в горах, вы однажды нашли цветок, который вырос прямо из середины камня. Так вот твой отец просил напомнить тебе, как вы разбирали эти камни, чтобы найти то место, откуда он начал расти. Ты тогда сказал, что эти камни только мешали цветку расти, а он сказал, что, наоборот, они защищали его от других врагов. Я постарался быть одним из таких камней. Скоро ты это поймёшь. И решишь, мешал я или защищал. Когда-то тебе тоже придётся принимать решение. Вот и всё, – внезапно закончил он. Никто не смотрел в сторону Алана – настолько беспомощным и беззащитным выглядел этот сильный, закалённый в борьбе с космосом человек. Харлампиев наклонился вперёд и негромко произнёс: – От себя хочу добавить: помни наше правило: «Двадцать четыре часа»! В этот момент распахнулась задняя дверь и в зал вошла судья. Скрип двери и старого пола, кряхтенье двух помощников и какие-то посторонние звуки отвлекли внимание сталкеров, и почти никто из них, кроме Алана, так до конца и не расслышал последние слова Харлампиева. Он вспомнил, как много лет назад, оказавшись в трудной ситуации далеко от Земли без еды и воды, они заподозрили одного из членов экипажа в краже припасов… Именно в его смену пропадали тюбики с пюре и водой. И они совершили ошибку: они слишком быстро приняли решение. Тогда этот человека пострадал незаслуженно. На следующий день продукты нашлись: они падали за полку в результате переключения двигателей. А двигатели переключались только раз в сутки… Но ошибка уже была совершена, и тот человек никогда их потом не простил. С тех пор они решили, что в любой ситуации, когда есть возможность, брать паузу в двадцать четыре часа, чтобы не совершить подобной ошибки. Зачем Харлампиев напоминал ему об этом сейчас? Что он имел ввиду? О ком он должен был подумать? С этими мыслями Алан Плиев медленно покинул здание суда вслед за остальными сталкерами, оставив позади себя возмущённую судью и гудящий от эмоций зал. ГЛАВА КОНЕЦ СУДА. ПРИГОВОР Варвара Сергеевна пришла в себя только после того, как за последним сталкером захлопнулась дверь. – Что это такое?.. – с искренним недоумением спросила она. – Что это значит?… Охрана… приставы и надзиратели… Почему все сидят и ничего не делают? – вопрос так и повис в воздухе. Никто, кроме прокурора, казалось, не слушал её в этот момент. – Да так, междусобойчик небольшой, – ответил гособвинитель Плотников и скривился от боли в спине: казённые стулья были слишком жестки для его старого, разбитого долгой сидячей работой позвоночника. Особенно сегодня… – В смысле?.. – нахмурив брови, всё ещё не понимала судья. – Присаживайтесь, Варвара Сергеевна, – проскрипел он и сделал приглашающий жест рукой. – Поле отключится через пару минут. До этого момента мы всё равно ничего сделать не сможем. – Подождите, Иван Васильевич, – совсем обескуражено ответила судья. – Я ничего не понимаю. Кто эти люди? Почему они сидели прямо перед столом судьи? Скажите, что это какая-то неуместная шутка! – на последних словах её голос поднялся до визгливых нот, и она не смогла дальше продолжать, покрывшись красными пятнами. Гособвинитель Плотников безразлично пожал плечами и повернулся на стуле, чтобы устроиться поудобнее. На его лице застыла гримаса боли, и ему не хотелось сейчас заниматься объяснениями с разволновавшейся женщиной. Прошло некоторое время, и круги перед глазами Варвары Сергеевны стали рассеиваться, она даже стала дышать чуть ровнее, хотя удары сердца всё ещё отдавались гулким эхом в висках. Ничего не говоря, она прижала папку с документами к груди и развернулась, чтобы выйти. Краем глаза она заметила, что гособвинитель даже не посмотрел в её сторону. Она повернула ручку и со злостью рванула дверь на себя. Но дверь не поддалась. Варвара Сергеевна не стала пробовать второй раз, но её ладошка стала внезапно влажной и вдоль позвоночника пробежала струйка холодной зыбкой дрожи. Она медленно вернулась на своё место и села в кресло. Ей стало всё ясно. До обидного ясно. – Сталкеры? – как-то безразлично спросила она, глядя стеклянным взглядом куда-то вдаль. – Да, – прокряхтел Плотников и, уже не стесняясь, лёг грудью на стол, подложив под подбородок кулаки. Боль сразу же отпустила, и по его лицу расползлась блаженная улыбка. Судья Худякова протянула под столом ноги и упёрлась носками туфлей в невидимую стену. Так и есть, защитная стена. Попробовать её руками она не осмелилась, боясь вызвать насмешки сидящих в зале людей. Два помощника, видимо, оказались заблокированными в коридоре, раз их не оказалось рядом. Но это было уже неважно. Она ни на секунду не сомневалась, что без разрешения «сверху» этот наглый поступок не был бы совершён. Но она не такая уж простая девочка на побегушках, чтобы проглотить это просто так! Варвара Сергеевна инстинктивно достала телефон, но кнопки не реагировали. Чёрт! Ладно, она всё им выскажет! Судья старалась успокоиться, но чем больше она думала об этом, тем сильнее билось от возмущения её сердце и тем больше поднималось давление. Самое обидное, что разрешение сталкерам наверняка дали даже в прокуратуре, не посчитав нужным предупредить. Именно это и задевало её больше всего!. Ну, что ж, она найдёт возможность разобраться с таким поведением на коллегии… ГЛАВА ЛЮБЕЗНЫЙ ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ Судья Худякова была настолько возмущена происшедшим, что даже во время чтения приговора думала о том, какой способ жалобы и мести выбрать. Но сначала надо было позвонить одному человеку, который тоже должен был всё это знать… Подсудимому Харлампиеву Владимиру Александровичу предоставляется последнее слово. – Я отказываюсь. Хватит. Итак всё уже сказано, – было видно, что он очень устал. Лицо стало серым и безжизненным, глаза остекленели и уголки губ опустились болезненно вниз. Судья Худякова была невозмутима и величественна. По крайней мере она сама так думала. -…властью, данной нам Конфедерацией независимых судей земли суд принял следующее решение: Харлампиева Владимира Александровича приговорить к смертной казни. Приговорённому предоставляется возможность выбрать средство приведения приговора в исполнение и непосредственно самих исполнителей, если он не выберет автоматическую процедуру компьютерной эвтаназии. – Спасибо. Я сообщу об этом позже… – раздалось в онемевшем зале. Хотя многие давно уже предполагали, что приговор будет именно таким, но до конца никто не верил, что судья всё-таки решится на крайнюю меру. Но сильнее всего на присутствовавших подействовала интонация самого осуждённого – ровная, спокойная, без тени страха, сомнения, укора или паники. Лишь лёгкая усталость сквозила в его голосе. Как будто он говорил о совсем обычных делах: как заказать завтрак или сходить на прогулку в парк. По залу прошла волна шуршания и шёпота. Все старались не смотреть в сторону решётки, за которой сидел внезапно постаревший и сильно осунувшийся человек в старом сером костюме. Только две пары глаз не отрываясь смотрели на него. И он чувствовал их. Силы покидали его. Харлампиев знал, что только один человек во всей Вселенной мог обмениваться с ним мыслями, и это была мать одного из учеников в его классе. Он знал, что женщина была в зале, Он сделал на собой усилие и сконцентрировался. Настя стояла, прижимая к себе Руслана. Тот уже сильно вырос и был очень похож на отца. Правда, тот ещё об этом не знал. Харлампиев улыбнулся им и сдался. « – Володя, неужели это всё?!...» « – Мама, он – сталкер?! Он тоже был сталкер? Как эти? Откуда они пришли?..» « – Что же нам делать? Я сейчас расплачусь! Неужели это всё?..» « – Мама, что ты?!..» Харлампиев поднял глаза и ощутил в душе что-то похожее на зависть, потому что очень хотел бы увидеть, как Алан в конце концов обнимет своего сына. Всё, что он мог, он сделал: привёз Настю в пустом топливном баке в институт Плиева. Отец Алана согласился с ним, что надо всё держать в секрете. Так они оказались на Земле. И до сих пор никто об этом даже не догадывался. Ну, что ж. Он теперь им помочь уже ничем не сможет. Помочь должен другой человек. Внезапно Харлампиеву полегчало, и, вдохнув полной грудью, он с радостью обнаружил, что боль внезапно куда-то исчезла. Он подумал, что теперь самое время уходить, пока конвоиры сами не стали вытаскивать его из клетки. «Проклятая боль. Как хорошо, что она отпустила. Так можно и бога поверить. Но не надо. Скоро метастазы придут в себя, и тогда!..» « – Володя, ты болен?.. Ты… У тебя рак?,..» – раздался в голове тихий и полный ужаса женский голос. Чёрт, он не отключился! Хотя, что в этом такого? Теперь уже всё равно. « – Да. Но это не имеет никакого значения. Успокойся. И постарайся всё объяснить сыну. Всё. Другого выхода нет. Всё, пока!» – на этой мысли он постарался представить себя в стеклянном шаре, что обычно помогало защититься от мыслей окружающих, и медленно направился к выходу. «Ну, что ж, пора за компьютер. Надо успеть нажать правильные клавиши, пока ещё есть силы. Лучше уж люди, чем программа. Причём, близкие люди…» Уже перед самой дверью он остановился и обернулся к залу. Найдя глазами фигурку женщины с прижавшимся к ней ребёнком, он «вышел» из своего стеклянного шара и подумал: «Болезнь – чепуха. Я всё равно бы сделал это. Понимаешь?» Он увидел, как она кивнула головой и погладила мальчика по голове. Корабль приземлился в Центре управления полётов через пять дней. Сталкеры прошли в инкубационную зону и разместились по кислородным камерам. Через полчаса медицинской проверки и восстановительных упражнений все уже были готовы ответить на последние вопросы инструкторов, когда в наушниках вдруг раздался взволнованный голос Руслана Голенкова: – Игорь, ты можешь переключить экран на список новостей? – Да, а что там такое? – проворчал капитан Желтоножко. Со времени старта его не покидало чувство тревоги, и вот теперь что-то ёкнуло в сердце и заставило его напрячься. – Чёрт, это как же?.. – услышал он нервный шёпот Стаса Заикина и в этот момент на экране появились тонкие строчки сухих фактов последней недели. Глаза сразу же выхватили слова, которые заставили сердце биться быстрее обычного. – Эй, сталкеры, что там у вас такое? Данные пульса зашкаливают… – раздался в наушниках голос мединструктора, но ему никто не ответил. Все читали короткий отрывок вчерашних новостей: «…длившееся более полугода рассмотрение дела Харлампиева Владимира Александровича, сознавшегося в преднамеренном убийстве ни в чём неповинного гражданина Земли, закончилось, как и предполагалось, вынесением смертного приговора. По желанию приговорённого он воспользовался правом анонимного выбора исполнителей эвтаназии из списка жителей Солнечной системы. Выбранные лица подтвердили своё согласие на исполнение приговора без ознакомления с делом приговорённого. Вчера приговор был приведён в исполнение. Решительность общества до конца бороться с проявлениями преступности в любом виде ещё раз чётко проявилась в храбром поступке этих лиц. Люди по праву могут гордиться их именами. Вот они, наши герои: Желтоножко Сергей Игоревич, Заикин Иван Станиславович, Поляков Алексей Сергеевич, Сабуров Александр Владимирович и Сабуров Валерий Владимирович. Это были их дети! Но зачем Харлампиев выбрал их для исполнения своего приговора? Капитан Желтоножко тупо смотрел на бегущие перед глазами строчки и в его широко раскрытых глазах застыл ужас. Как его сын… как их дети могли оказаться в этом списке? О, нет, этого не может быть! Он до последнего не хотел верить своим глазам, перечитывая новость снова и снова. Но слова не исчезали с экрана. Наконец, всё стало ясно. Если бы он мог, он сам бы убил Харлампиева прямо там, в зале суда. Своими руками. Но теперь уже было поздно. ГЛАВА УВАЖАЕМЫЙ ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ – Иван Васильевич, что это такое творится? Это суд или театральное представление какое-то?! Я же судья всё-таки, – горячим шёпотом жаловалась в трубку судья. – Конечно, судья, – ответил густой баритон Салтыкова Ивана Васильевича, заместителя прокурора на другом конце провода. – А кто в этом, дорогая Варвара Сергеевна, скажите, сомневается? – Во время обсуждения зашли какие-то люди в форме, сталкеры, что ли, и заблокировали все процессы в зале суда. Люди не могли войти и выйти, члены суда оказались фактически отрезаны от процедуры судопроизводства. Это чёрт знает что такое! Вы об этом наверняка знали. Я уверена. Зачем вы прерываете меня и присылаете такие сообщения? Вы тут пишете очень опасные вещи. Так нельзя! Кстати, в прошлый раз вы меня тоже не предупредили! – путая слова, горячилась Худякова, спешно удаляя наглое интимное предложение Ивана Васильевича из телефона. – Не волнуйтесь вы так, Варвара Сергеевна, все виновные понесут заслуженное наказание. Ничего просто так с рук им не сойдёт. Я во всём разберусь лично. А насчёт этого… Просто ещё одно сообщение, чтобы напомнить о себе. Кстати, что вы делаете в пятницу вечером после работы? – баритон Ивана Васильевича перестал рокотать, и в нём появились слащавые нотки. Худякова брезгливо поморщилась. За последние десять лет Иван Васильевич сильно сдал и не вызывал у неё больше ответного чувства. – Как всегда, на работе, вы же знаете, – наиграно попыталась уйти в сторону от ответа она, но Иван Васильевич не дал: – Я слышал, у вас в делопроизводстве новый человек появился? Молодой? – как бы безразлично спросил он, но она поняла, куда он клонит. – Да, Сергей Панкратов. А почему вы спрашиваете? – Говорят, он вас домой пару раз подбрасывал? – не меняя тона, продолжал спрашивать Иван Васильевич. Она напряглась. Не мог же он знать всего! – Да, но это давно было, – ответила Худякова. – Просто он потом слишком долго вас до дверей провожал. Почти до самого рассвета. – … – она не нашлась, что ответить и лихорадочно перебирала разные варианты ответа в голове. – Ну, так что вы делаете в пятницу вечером? – вкрадчиво любезным голосом снова напомнил ей свою просьбу Иван Васильевич. Худякова поняла, что ситуация безвыходная, и Сергею придётся отказать. Ах, как жаль!.. А ведь он так хорошо ладит с сыном, и Сашка к нему тянется. Но без Салтыкова всё равно жизни не будет. Растопчет, если поперёк дороги стать. – Наверное, придётся заехать на внеочередное заседание районных судей в прокуратуру, – медленно произнесла она. – Вот за это я вас и обожаю, дорогая Варвара Сергеевна! Вы всегда умеете правильно оценить обстановку и принять нужное решение. И, причём, заметьте, всегда по собственной воле! Тогда жду вас в пятницу в районе шести часов в здании прокуратуры. – Хорошо, Иван Васильевич, – спокойно ответила Худякова, но на её лице застыла гримаса отвращения. В душе она очень надеялась, что всё, как обычно в последнее время, ограничится кабинетом зампрокурора и его не потянет на приключения куда-нибудь в другое место. ГЛАВА ЗЕРКАЛО МЕСТИ Алан нажал кнопку и закрыл глаза. Пусть успокоятся. Всё равно решение уже принято. Но им об этом знать не нужно. Теперь надо взять небольшую паузу, чтобы всё обдумать, и в путь. За любым решением всегда стоят конкретные люди. Как говорил Харлампиев, у одного следствия двух причин не бывает. Так что надо лететь в комитет начальников штабов Космофлота. Только там могли дать разрешение на доступ к файлам их семей и домашним компьютерам. И Алан догадывался, кто мог дать эту команду. Он сам посмотрит, кто помог Харлампиеву разыскать их детей и включить их в список исполнителей. В вестибюле всё было спокойно, только почему-то отсутствовали охранники у турникетов. «Наверное, опять какие-то нововведения», – подумал Алан и достал удостоверение. Робот идентифицировал его и выдал разрешение на вход. Надо было пройти ещё одну нестандартную процедуру, которой отличалась их служба, – индивидуальный контроль. За каждым сталкером был закреплён индивидуальный визуальный контролёр и одновременно его делопроизводитель. Так что попасть в здание можно было только после его личного контроля. Как эти люди всегда оказывались на рабочем месте и не болели, никто не знал. Среди персонала даже ходили слухи, что контролёры работают уже несколько поколений и для них придумана специальная вакцина от старения. Однако его инспектор, старина Брайтон, был действительно старым. Алан с лёгкой тревогой подошёл к окну и почувствовал облегчение – за пуленепробиваемым стеклом виднелась сгорбившаяся спина в неизменном тёмно-сером пиджаке. Обернувшись, старик улыбнулся и встал. Алан искренне улыбнулся в ответ. Старик нажал кнопку блокировки дверей и впустил Алана в промежуточный отсек. Через секунду тот оказался внутри. – Значит, пришёл… – как-то странно произнёс Брайтон вместо приветствия. Это было нетипично для него. – В смысле? – осторожно спросил Алан. – Да я и не ждал уже. Сказали, что ты решил уйти из системы. – Да, решил… – повторил Алан, лихорадочно раздумывая над словами старика, пока тот брал у него экспресс-анализ крови на соответствие ДНК. – Ну, я так и думал, – опять как-то странно и отрешенно произнёс старик и встал. – Ну, что ж, удачи тебе! – и с этими словами протянул руку. Алан быстро встал и автоматически пожал её. В последний момент он вдруг напрягся, потому что там что-то было. Что-то размером с патрон для пистолета, только плоское и гладкое. Старик улыбнулся, поняв, что Алан отреагировал правильно, и несколько раз потряс ему руку, изображая радушие. На самом деле эти движения помогли неопознанному предмету сместиться к пальцам Алана, и тот мог теперь незаметно разорвать рукопожатие, оставив предмет незаметным для «посторонних глаз» видеонаблюдения. В другой руке Брайтон держал пластиковую карту для прохода в лифт и на нужный этаж. – У нас, кстати, новый кофейный автомат поставили, – вдруг бросил ему вдогонку Брайтон. Алан с удивлением обернулся. Слишком уж много сегодня было знаков. Он осторожно поднял глаза на камеры внутреннего наблюдения. Брайтон заметил это и усмехнулся. – Ты, насколько я помню, любил «Марагаджиб», но, поверь старому аксакалу китайского происхождения с английским вкусом, – он ткнул себя пальцем в грудь, – там есть кое-что поинтереснее! «Кенийский» с добавлением «Сальвадоро»! Вот! Великолепная крепость, и двигатель заводится с пол-оборота, – старик покрутил кулаком вокруг сердца, имитируя работу виртуального мотора в груди. Алан широко улыбнулся и ответил: – Мне, как всегда, не хватает только английского вкуса. Но кофе попробую. Обязательно! – пообещал он. – Автомат на втором этаже. Как раз напротив лифта, – кивнул ему Брайтон на прощание. Заметив удивлённую гримасу на лице Алана, добавил: – Да, да, послабление в системе безопасности. Увы. Здесь всё больше доступных зон для общего посещения. Но, что поделаешь? Начальство тоже любит кофе, – и он помахал рукой вслед закрывающейся двери. Алан вышел из лифта, подошёл к автомату и нажал кнопку с указанным сортом. Получив свой стаканчик, он сел у окна. Внутри стакана ничего, кроме кофе, не было. Странно… Он с удовольствием сделал глоток. Волосы на затылке встали дыбом – кофе был не просто крепким, а безумно крепким. Но сейчас Алана волновал только предмет, который передал ему старина Брайтон. Он всё ещё находился у него в руке. Пальцы от стаканчика нагрелись Он осторожно открыл ладонь. Там лежала пачка самой обыкновенной жевательной резинки. Его любимой, с вкусом мелиссы. Фольга упаковки нагрелась от горячей ладони, и Алан заметил, что на поверхности проступили едва заметные линии, как будто выдавленные каким-то тонким предметом. По спине пробежала холодная струйка пота. Что это? Ловушка? Или что-то другое? Он поставил стаканчик на колено и с небрежным видом развернул обёртку. Пластинки чуть не выпали у него из рук, так как теперь было отчётливо видно, что на обёртке что-то написано. Алан взял стакан и сделал ещё один глоток. Скулы свело, и он даже передёрнулся от крепости стариковского рецепта. Но его глаза в этот момент были прикованы к небольшому кусочку фольги и бумаги. Алан перевернул обёртку и на обратной стороне, лишённой рекламных слов и яркой расцветки с лёгкостью прочитал адресованные ему слова: «Алан, у тебя есть сын. Не делай глупостей! Надо остаться в живых. Всё внутри. Харли». И больше ничего. Алан на мгновение онемел. Волосы на голове неприятно вздыбились и по коже пробежали мурашки. Сердце на мгновение остановилось и потом лихорадочно застучало, как сумасшедшее. Алан попытался успокоиться и обдумать, как и зачем Харлампиев организовал этот розыгрыш. Значит, знал, что он может сюда прийти? Тогда понятны слова Брайтона. А если бы не пришёл? Значит, Брайтон должен был выкинуть жвачку? Но Харли уже нет в живых, как он мог знать об этом заранее? Предвидел свою смерть заранее? Чушь… Тут что-то не так. Алан сделал ещё один глоток и в этот момент заметил, что обёртка совершенно гладкая. «Чёрт, одноразовая, – пронеслось в мозгу, – сколько же ему стоило сделать эту бумажку с эффектом памяти?» Теперь этот документ уже был безвозвратно потерян. Он наверняка был настроен на его биометрические данные. А пластинки? Они тоже? Но тогда их обёртки могут через какое-то время тоже выпрямиться, и он ничего не прочитает! Надо срочно где-нибудь спрятаться и прочитать… Но спрятаться Алан не успел. К нему неожиданно подошли два человека в униформе и попросили предоставить пропуск для проверки. Он с натянутой улыбкой подчинился. – Формальная проверка. Спасибо, капитан! – отдал честь старший и отошёл в сторону. Тем не менее, оба патрульных остались на этаже и изредка бросали в его сторону внимательные взгляды. Алан спрятал жвачку и решил подняться на седьмой этаж. В конце концов, можно было прочитать всё и попозже. Однако, когда двери лифта открылись, он понял, что достать пять пластинок из нагрудного кармана ему в ближайшее время не придётся. Перед кабинетом номер семьсот одиннадцать сидели четыре его бывших боевых товарища – Голенков, Желтоножко, Плотников и Заикин. Они были в полном боевом снаряжении, как будто им через минуту предстояло десантироваться в район боевых действий. Все с удивлением уставились на Алана. Немая сцена длилась несколько секунд. Неожиданно тишину прервал голос из монитора у стены: – Плиев, войдите! Для Алана это приглашение было ещё более загадочным, чем сообщение Харлампиева и присутствие четырёх друзей на этаже. Однако он постарался сохранять спокойствие и, набрав в лёгкие побольше воздуха, вошёл в большой кабинет генерала Старикова. Первое, что ему бросилось в глаза, был стоящий перед столом генерала стул, в котором сидел Сабуров. Алан удивлённо поднял брови. Тот как-то странно хихикнул ему вместо приветствия и поднял вверх руки. На них были надеты наручники. – Присаживайтесь, Плиев! – с таинственной насмешкой в голосе предложил генерал. За его спиной у окна стояли два телохранителя. Алан заметил у них в руках электрошокеры. Он осторожно сел. – Вы тоже пришли меня убивать, так? – сразу в лоб спросил генерал. Сабуров нервно захихикал в соседнем кресле и закрыл голову руками. У Алана мелькнула мысль, что это всё сон и перед ним сумасшедший. Или два сумасшедших. Но он перевёл взгляд на генерала и коротко ответил: – Нет. – Странно, – разочарованно протянул тот. – Ну, ладно. У нас тут небольшая проблема. И хорошо, что вы тоже оказались здесь. Капитан Сабуров решил восстановить одному ему известную справедливость и пришёл сюда, чтобы убить меня. Его, естественно, обезоружили, но он несколько раз пытался бросаться «в бой», так сказать. Так что сами понимаете, – генерал сделал жест рукой, взывая к Алану, – мне пришлось применить силу. Но это не всё. Вчера вечером, видимо, пребывая в сильном эмоциональном напряжении от правильного гражданского поступка своих сыновей, он решил наказать их. Кстати, это его намерение подтверждает и запись вашей общей беседы по прилёту. Кажется, Сабуров так прямо и сказал: «Я их своими руками на части разорву». Не так ли? – генерал вопросительно кивнул своим лисьим подбородком. Алан вспомнил, что Владимир действительно так выражался, но тогда он был уверен, что дальше словесной взбучки дело не зайдёт. Оба парня были уже взрослыми. Алан решил промолчать и, чтобы не отвечать сидящему на подоконнике генералу Старикову, перевёл взгляд на Сабурова. Тот всё ещё сидел, закрыв голову руками, и беззвучно хихикал. Алан заметил, что электрошокерами телохранители не ограничились. У них на поясе были ещё какие-то пистолеты. – Так вот, – продолжил уже более жёстким голосом генерал, – используя табельное оружие, Сабуров расстрелял их прямо у себя дома, после чего рано утром явился сюда выяснять отношения со мной, как я уже вам сказал. Несмотря на неформальный подход Сабурова к нашему диалогу, – генерал самодовольно усмехнулся, любуясь своим красноречием, – я всё-таки предоставил ему секретные данные, которые мог бы и не разглашать. Думаю, вам, Плиев, тоже надо это знать, – генерал подошёл к столу и с очень важным видом произнёс: – майор Харлампиев сам лично одобрил все кандидатуры для исполнения приговора. Более того, он их сам нам и предложил. Ваш коллега мне не поверил. Эти слова произвели на Алана сильное впечатление. Но он не поверил генералу. Не поверил, потому что провёл с Сабуровым и Харлампиевым сотни операций в разных уголках Вселенной. И не верил, что есть такая сила, которая могла бы заставить Сабурова, отца двух детей, убить своих сыновей. Ему, так и не испытавшему радость отцовства, было невозможно это представить. Теперь многое непонятные факты стали на свои места, но его внезапно отвлёк тихий голос Владимира: – Не убивал я их. Прости меня, Алан. Не убивал. Выгнал из дома, дверь закрыл, а там… кто-то там был. Я услышал крики с улицы. Выбежал, а они уже всё, мертвы. Прямо у порога. Очнулся, а в руках пистолет. А я ведь его сдавал по прилёту. Помнишь? Коменданту космодрома. Сдавал… – как-то зловеще закончил почти шёпотом Сабуров, и Алан заметил, что тот стал совсем другим: взгляд его перестал бегать, руки не дрожали и лицо приобрело осмысленное выражение. – Плиев, сейчас не до разбора полётов. Все улики уже зафиксированы. Проблема в другом. Выносить сор из избы в вашем подразделении не положено. Что делать, вы прекрасно знаете. И я, честно говоря, больше рад, что об этом щепетильном деле можно поговорить с таким серьёзным человеком, как вы, а не с остальными вашими бывшими партнёрами. – Мы все равны… – задумчиво ответил Алан. – Да, конечно, – усмехнулся генерал, – но не все остались в строю, как вы. Алан поднял взгляд и увидел протянутый ему пистолет. Это было как-то неожиданно. Он протянул руку и взял оружие. Рукоятка привычно скользнула в изгиб ладони. Не глядя, на генерала, Алан подошёл к Сабурову и отвёл его закованные в наручники руки в сторону. Блеснул полированный металл, и в воздухе прозвучал резкий хлопок. Алан перехватил пистолет стволом к себе и протянул его Сабурову. Тот развёл руки в стороны. На одной всё ещё оставалось кольцо с замком. – Выбор за тобой, – хладнокровно заключил Алан и сел обратно в кресло. Владимир Сабуров прищурил глаза и поднёс пистолет к глазам. Ничего не сказав, он резко выпрямил обе руки вперёд и сделал два быстрых выстрела. Телохранители, хотя и держали руки на поясе, прореагировать не успели. Это стоило им обоим жизни. «Полуфабрикаты», – мелькнуло у Алана в мозгу определение Харлампиева, которым тот как-то «наградил» всех офисных охранников. – Плиев, вы пойдёте под трибунал!.. – возмущённо прошипел генерал Стариков, но Сабуров не дал ему договорить: – Но ты этого уже не увидишь, – несколько пуль каплями раскалённого дождя разорвали поверхность лощёного генеральского кителя, оставив вокруг себя чёрную окантовку обожжённой ткани. Алан заметил, что Сабуров нажал курок ровно столько раз, сколько патронов оставалось в магазине. Такие привычки остаются даже после долгих годов гражданского безделья. Генерал Стариков споткнулся о стул и с грохотом упал на пол. – Всем стоять! – раздался вдруг сзади резкий крик. Это был голос Стаса Заикина. Неужели Стас с генералом заодно? – мелькнула у Алана мысль… – Руки вверх. Быстро! – скомандовал Заикин, стоя в нескольких шагах от дверей и целясь в них из скорострельного автомата. – Не шевелиться, стреляем на поражение. Бронежилеты не спасут. Стреляем в голову, – быстро произнёс он. Чуть позади стояли трое бойцов в форме сталкеров: Игорь, Сергей и Руслан. Они тоже целились в них из автоматов. Алан не верил своим глазам, но, постарался сохранить выдержку. Если бы они хотели, то уже давно нажали бы на курок. Он так и остался бы сидеть в кресле, не изменив позы. Но не нажали… В образовавшейся внезапно тишине было слышно, как шипят рации на комбинезонах его бывших товарищей. Владимир поднялся из кресла и бросил им под ноги ненужный пистолет. Алан хотел что-то сказать, но в этот момент вдруг раздался какой-то странный хлопок. Он был похож на звук новогодней петарды. Алан обернулся, но ничего не увидел. Только стоявший рядом Стариков стал вдруг медленно заваливаться набок. Алан наклонился к полу и понял, что произошло: генерал Стариков выстрелил ему в спину. Значит, на нём всё-таки был бронежилет, и он был готов к такому повороту событий. Не отдавая себе отчёта в том, что делает, Алан бросился к Сабурову, и вздрогнул: пуля попала тому под левую лопатку. Алан перевернул его на спину и наклонился к самому лицу. Владимир был ещё жив. – А вот на мне жилета нет… – в его глазах мелькнула безумная искорка смеха, и Алан опешил – настолько неожиданной была для него такая реакция Владимира. – Нас подставили… Алан… Никого я не убивал… – прошептал он заплетающимся языком. – Верю, верю, – шептал тот, прижимая голову Владимира к плечу. Через несколько секунд тело Сабурова обмякло, и Алан понял, что тот умер. Тихо и бесцельно. Так же бесцельно, как многие до него…и ещё будут после. Алан поднял голову. Над ним стояли четверо бывших товарищей. И четыре чёрных ствола хладнокровно смотрели ему в глаза. Когда Плиева доставили в местное отделение полиции, он наконец-то пришёл в себя. Если его не пустили в расход на месте, значит, сор из избы службе внутренней безопасности всё-таки придётся выносить. Зачем и почему – это уже другой вопрос. Щёлкнул электронный замок, и в камере раздался тихий звук приточной вентиляции. Алан сел на узкую койку и достал пять пластинок жвачки. Обёртка никак не прореагировала. Тогда он аккуратно взял в руки саму жвачку. Масса была уже затвердевшая, но не хрупкая. Расчёт оказался верным. На первой пластинке сразу же проступили цифры. Много цифр. Так было со всеми четырьмя пластинками. И только на пятой оказалось несколько слов. Алан с трудом различил их: «Выучи все цифры. Вспомни свой одноразовый шифровальный код в третьей операции на Юпитере. Тренируй мозг. Сидеть тебе всё равно долго.» Алан опешил. Что за игры разыгрывал с ними этот человек? Или кто-то другой? Надо было успокоиться и всё хорошо обдумать. Да, Харлампиев даже с того света насмехался над ним. Алану стало немного не по себе, однако профессиональная привычка оказалась сильнее: он разложил пластинки и стал произносить цифры, медленно шевеля губами. ГЛАВА СМЕРТЬ Подсудимый Харлампиев больше не мог сдерживаться. Он попросил охранника сделать ему одолжение – не подходить и не реагировать на его крики ни при каких обстоятельствах. Молодой сержантик с ухмылкой пожал плечами, что-то буркнул себе под нос и не удостоил его никаким ответом. На следующее утро этого странного, выжившего из ума сталкера должны были отправить на эвтаназию, так что он не придал его словам никакого значения. Харлампиев грустно вздохнул и подошёл к баку. Он знал, что утро для него не наступит, и чтобы не дать волю слабости, специально выбросил обезболивающее в бак. Первый порыв боли скрутил его у двери, когда он хотел попить воды и уже протянул кружку к крану. Кружка полетела на пол, а сам он рухнул на колени и только тихо выдохнул «Ой….», не в силах пошевелиться или вдохнуть. Пот мгновенно покрыл всё тело и зубы стали выбивать мелкую, неконтролируемую дробь. Но это было только начало. Раз мысли способны были анализировать происходящее, значит, худшее ещё впереди. При первом же крике из камеры приговорённого сталкера сержант вскочил и чуть не подавился солёным крекером. Это был крик дикой боли и ужаса. Не надев фуражки, он кинулся к камере, где на койке лежал заключённый. Его трясло, как осиновый лист. Безумные глаза бегали по стенам, не останавливаясь ни на одном предмете. Он резко и прерывисто дышал. Между вдохом и выдохом были большие перерывы. «С ума сходит», – подумал сержант и вернулся к себе в комнату. После второго крика – такого же отчаянного и резкого – он привстал, но, подумав несколько секунд, просто закрыл дверь и снова опустился на стул. Майор Харлампиев умирал долго и мучительно. Возвращаясь мысленно к своему поступку, он вдруг подумал, что на следующий день все только и будут говорить, что он убил Герыча из-за того, что был болен. С трудом сняв с себя ботинок, он привстал на коленях у стены и написал каблуком, оставляя жирный чёрный след: «Я и здоровым бы его убил!» Эта отчаянная попытка отобрала у него последние силы, и он безвольно рухнул на пол, неловко подвернув под себя руки. Боль всё сильнее и сильнее сковывала его измученное тело, и вскоре Харлампиев уже с трудом понимал, где он находится и что с ним происходит, успевая только вдохнуть и выдохнуть между безумными волнами боли, захлёстывавшими его скрючившееся тело. Перед сменой караула утром он умер, так и не воспользовавшись услугами лиц из одобренного списка исполнителей. ГЛАВА ВОЗВРАЩЕНИЕ Три года спустя к железнодорожной станции города Спасск медленно подкатил короткий поезд на магнитной подушке. Пассажиров было немного. В самом углу, ближе к выходу сидел подтянутый мужчина с густой проседью. Он задумчиво смотрел в окно на проплывавшие мимо однотипные бетонные кубы жилых зданий, над которыми в разные стороны тонкими линиями расходились сотни автомагистралей. Поезд остановился, пассажиры стали подходить к дверям и получать свой багаж из стенных отсеков. Незнакомец покачал головой, взял старомодную клетчатую кепку и вышел на перрон. Рядом с ним почти сразу остановилось бесшумное такси. Он усмехнулся: чутьё этих гончих псов не обманывало их ни в одном уголке вселенной, даже в таком захудалом городишке, как этот. Проехав на такси до окраины потрёпанного нерадивым управлением города, он вышел у старого серого дома и, сверившись с пошарпаным номером на стене, нашёл нужный подъезд. Рядом с замочной скважиной блестела затёртая пальцами пластина. Мужчина приложил к ней безымянный палец и нахмурил брови. Дверь дрогнула и открылась без всяких проблем. Незнакомец в который раз за день с грустью покачал головой и неуверенно шагнул внутрь. Подойдя к списку жильцов, он внимательно прочитал все фамилии и замер на номере семьдесят пять: там было написано: «Самойлова Анастасия Яковлевна, Самойлов Руслан Аланович». Все слёзы горя и радости были выплаканы ещё в тюрьме, поэтому он сделал глубокий вдох и уверенной походкой направился к воздушному лифту. Дверь квартиры номер семьдесят пять ничем не отличалась от других дверей и, постояв несколько секунд в нерешительности, мужчина протяну руку к звонку. Но нажать кнопку он не успел. В его голове чётко вдруг прозвучал детский голос: «Папа, это ты?» Он почувствовал, как к горлу подкатывает комок и на глаза навёртываются слёзы. Он виновато улыбнулся и, кивнув головой, тихо прошептал: «Да»