Fictober for Ревхины

⠀На улице лето, что означает яркое, прожигающее глаза солнце, жаркую погоду и душные помещения. Ваня Ревзин поначалу вообще не замечает, что у одного из вожатых панамка скрывает не только всю его макушку, но и остальное лицо — увидеть его можно было только, если тот высоко поднимет голову и посмотрит прямо в глаза. Был у этого вожатого ещё тюбик с кремом, чему Ваня не удивляется, в такое время обязательно нужно от ожогов спасаться. Но ещё у Паши, так звали рыжего мужчину с постоянным барахлом в карманах, со значками на рубашке и бледным лицом, были перчатки и длинные гольфы, а рубашка закрывала его кожу чуть ниже локтя. Это как минимум было странно, но даже это не особо всех смущало. Человек боялся обгореть, сразу же понятно, а уж вопросами никто не задавался, ибо знал на них ответы. Все боятся обгореть и ходить с красной, больной кожей. Не замечал Ваня и того, что вожатый Паша постоянно старался держаться в тени. Он будто бы не выходил из неё, предпочитая более свободно гулять по вечерам и только, а утром и днем проводить время где-нибудь в беседке, где и без того на всё падает тень. Никто из присутствующих не мог знать о том, что Паша в зеркале не отражается, потому что ходил он в ванную в одиночку, либо рано-рано утром, при подъеме солнца, либо уже после всех. Единственное, что Ване Ревзину не нравилось, но что не было связано с вожатым напрямую (он был в том уверен на тот момент), это пищащие мыши по ночам. Он был уверен наверняка, что это летучие мыши, но сколько бы не вглядывался в тьму ночи, никогда не мог их увидеть или заметить хотя бы взмах крыла. Ваня пожаловался уже себе, Лере, Арсену и Насте. В общем всем, кто готов был его выслушать. Себе он сказал, что это как-то необычно и странно — иметь в детском лагере летучих мышей. Они раздражали его до невозможности и мешали спать, будто бы напискивая ему кошмары или призывая своих сатанических Богов. Лера сказала, что такое в порядке вещей, что у них частенько появляются летучие мыши, которых можно найти на крышах зданий, что удивляться этому не стоит, а стоит всего лишь потерпеть. С этим, мол, они ничего сделать не могут. Арсен на его возмущения начал рассказывать интересные факты про летучих мышей, некоторые из которых Ваня знал, а в некоторые вслушивался с особым интересом, хоть и не подавал виду. Настя пыталась помочь ему и предложила как-то их отпугнуть, но всё было насмарку. Мыши, кажется, поселились здесь давно и знали, где прятаться. Ваня через три дня уже привык к ним и даже желал неспокойной ночи, а потом поправлялся и вслух говорил: «неспокойного дня», будучи уверенным, что мышам не дают спать постоянные подростковые крики и игры. В общем и целом, они этого заслуживают. Ваня не складывал никакие кусочки паззла вместе, пока в один прекрасный момент не был прижат вожатым к стене и не пошутил что-то про любовь к власти. Ревзин хотел его подколоть, на самом деле, потому что заметил, как ярко тот злится на сексуальные шутки и каким становится сразу вспыльчивым. Дразнить Пашу ему нравилось, кидая в него окурок сигареты и видя, как он шугается, но будто бы не от самой бумажной палочки, а от рыжего огонька, что был на кончике. Нравилось до тех пор, пока не случилось следующее. Вместо того, чтобы отпустить Ваню или фыркнуть на ухо ещё раз, как это всегда делает, когда злится, вожатый берет его за оба плеча, переворачивает и теперь прижимает спиной к стене. Ревзин считает поначалу хорошей вещью, что может видеть лицо Ирхина (появляется больше пространства для неуместных и острых шуток), но через секунду понимает в чем прикол, и едкая улыбка быстро спадает с его лица. — Угадал. Люблю власть. Теперь Ваня видит, что не так. Рот Паши не открывается. От слова совсем. Но его слова всё равно раздаются у Вани в голове, тем же голосом, с той же ехидной-подъебывающей интонацией… Но это говорит не Паша. Точнее, не тело Паши. Ваня замечает, что панамки на Паше нет. Теперь он может видеть его лицо целиком и полностью. На его лбу хорошо видны синие вены, а в глазах бурлит какая-то ярость, азарт и предвкушение. Ваня чувствует, что руки, сжимающие его за предплечья, ужас какие холодные. Не просто холодные, но ледяные. И когда Ваня пытается вырваться, то ещё и понимает, что вырваться не получиться. У Паши мертвая хватка, и Паша прибил его к стене. Никакого побега сегодня не намечается. — Э… Эй! — Ваня, конечно, паникует в первые секунды. Хочется сказать: «Что за хуйня?!», но не находится слов даже для этого. — Я сдерживал себя, как мог. А ты всё нарывался и нарывался. Я надеюсь, что ты доволен? — Доволен чем?! — Вырывается из мужчины, всё ещё пытающегося вернуть себе свободу действий или как-то пнуть вожатого. Эта фраза выходит очень звонкой и звучащей довольно жалко. У Вани вот-вот сорвется голос от внезапно накатившего страха. — Тем, что достал меня. Курил прямо мне в лицо, не стесняясь. Пререкался со мной. Пытался поставить меня на место и пригрозить мне. Паша говорит короткими предложениями и Ревзин просто не может сдержаться от небольшого крика, всё ещё не понимая, почему рот рыжего не открывается. — Но кому ты собираешься пригрозить теперь, Вань? — Он снова приближается, дыша на ухо. — Отвали! Ты чего делаешь?! Помогите! — Не кричи, — если Ваня думал, что руки Паши не могут сжаться ещё сильнее, то он ошибался. А указывающий тон действительно заставил его замолчать. Если психопат говорит тебе молчать, лучше молчать, это верно… — Я дал тебе слишком много шансов, чтобы сейчас упустить свой. Ревзин мотает головой, делает безуспешный рывок вперед, пинается и даже пытается укусить Пашу за нос. В то время как сам Паша открывает свой рот наконец, что приводит Ваню в не то, чтобы шок. Скорее в полнейший ужас. Рот Паши усеян зубами, причем самыми острыми, как у волка или… — АА! Укус в шею выходит больным. Паша бормочет (в голове всё ещё) что-то о том, что если бы Ваня не сопротивлялся и не прыгал из стороны в сторону, то никакой боли бы не было, но Ваня уже давно не верит. Он крепко выстаивает напор маньяка-вампира, старается не потерять сознание от осознания того, что сейчас стремительно теряет кровь, при этом чувствуя это, как никогда, и ощущение совершенно неприятное. И ничего не говорит, стиснув зубы, наверное потому, что больше ничего сказать или сделать не может. Закричать со всей силы тоже не получается. У него будто бы перекрыли горло, поставив там шлагбаум, а в лёгкие запустили колючую проволоку. Единственное, что он может сделать: вдыхать чуть-чуть воздуха каждые десять секунд и стараться быть сильным, держась на ногах и в сознании. В какой-то момент, Ирхин всё же оставляет его в покое и отходит, закрывая рот. У Вани точно останется травма после такого. — Я… Я всё расскажу!.. Другим! Лере, Насте и… И даже Ковпинцу расскажу! Своим красным платком Паша промокает рот, как после приема пищи. Точнее, буквально после приема пищи. — Посмотрим, кто тебе поверит. После этих слов Ваня вырубается прямо в коридоре. И просыпается там же, с больной шеей, спиной и вообще всем на свете. Он чувствует себя очень ослабшим, но всё равно встает и проходит в комнату. Весь день он думает подойти к Лере, ожидает от Паши любого странного взгляда, движения, да хоть чего-нибудь!.. Но ничего не происходит. И Ваня также боится рассказать кому-нибудь о том, что произошло. Через время он уже думает, что всё это ему приснилось, просто привиделось. А слабость появилась из-за ветра и плохого сна. Придумав такую удачную отговорку от травмы, он старается всеми силами забыть произошедшее событие и стремиться к тому, к чему стремился раньше. Нужно было просто забыть. Лагерь заканчивается. Ваня отдает деньги всем остальным детям. Теперь он возвращается к себе домой каждый день после работы в магазине. И в один из таких обычных дней он слышит звонок в дверь. На пороге стоит Паша. — Можно зайти? Ваня его осматривает с ног до головы, снова видит те выпирающие вены, тот сумасшедший-пьяный-азартный взгляд и прищуривается. — Подожди-ка… — Тебе так сложно сказать слово «можно»? Дай я зайду. Паша делает шаг вперед, но дальше порога всё равно не заходит. Стоит и мнется. Ваня не дурак, он теперь всё хорошо понимает. — Из тебя хороший актер. — А из тебя получается хороший придурок. И вкусный тоже, — видно, что Ирхин матерится внутри себя, при этом моля о том, чтобы его всё-таки впустили и он смог утолить свою беспощадную жажду. Он жалобно улыбается, пытаясь использовать всю свою харизму. — Может всё-таки зайду? На чашку чая? По дружбе? Ваня опирается на косяк и улыбается ехидно. — И что мне будет за такое? — Я тебе, блять, не фея крестная. Желания по велению пальца выполнять не могу. — Тогда, увы, — Ваня разводит руками и начинает закрывать дверь. — Ладно-ладно! Постараюсь сделать то, что только захочешь. Пойдет? — Ладно, — Ваня выжидает секунду, — можешь зайти, страдалец. И если я узнаю, что это ты у меня пищал под окном, то клянусь, что выгоню тебя отсюда метлой. И чесноком. — С чесноком, кстати, у нас весьма хорошие отношения. Они даже придают мне сил, если честно. Неплохо мои предки вас надурили, да?