Снег на пляже

Предчувствиям не верю, и примет

Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда

Я не бегу. На свете смерти нет:

Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо

Бояться смерти ни в семнадцать лет,

Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,

Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.

Мы все уже на берегу морском,

И я из тех, кто выбирает сети,

Когда идет бессмертье косяком.

Арсений Тарковский

Жизнь, жизнь — I

Первое чувство — восхищение. Огоньки с рук отца красиво-оранжевые, они вспыхивают в воздухе, кружатся искрами и медленно оседают на землю. Танец света. Они исчезают, но оставляют в сердце тёплый след. Пламя в его волосах напоминает солнце — не просто яркое, а дающее жизнь. Фуюми смотрит на него снизу вверх, широко распахнув глаза. Отец берёт её на руки, и мир переворачивается — стены дома становятся крошечными, небо оказывается совсем рядом. Сердце бьётся от восторга. Это не просто подъем — это полёт. Он держит её так легко, будто она перышко, будто она часть чего-то великого. Её личное солнце. Он нежно перебирает её волосы — белые пряди с красными вкраплениями, словно язычки пламени на снегу. Его прикосновения тёплые, осторожные, будто она — нечто бесценное, что нужно беречь. — Ты самый сильный, папа! Фуюми говорит это с искренним восторгом. Отец улыбается, и эта улыбка кажется ей самой вселенной. Целым миром, в котором нет места страху, только свету. Но солнце тоже умеет меняться. Когда у её старшего брата, Тои, пробуждается причуда, огонь отца становится другим. Уже не тёплым, а обжигающим. Уже не мягким светом, а слепящим пожаром. Мир вокруг становится жарче, а потом и вовсе превращается в пылающий вихрь, грозящий испепелить всё. Её солнце становится слишком ярким. Слишком жестоким. Фуюми чувствует это раньше, чем понимает. Она всегда чувствует. Но даже если солнце обжигает, разве можно перестать его любить? Она вспыхивает новым ощущением, когда её собственная сила впервые пробуждается. Это случилось тем августовским вечером. Закатное солнце плавно спускалось к морской глади, окрашивая её в багряные и золотые тона. В воздухе разносились крики чаек, лениво круживших над почти пустым берегом.Мама шла по песку босиком, её белые волосы трепал ветер. Фуюми бежала впереди, размахивая полами лимонно-жёлтого платья, кружась от счастья. Здесь красиво. Здесь спокойно. Здесь тепло. Домой возвращаться не хочется. С разрешения мамы, Фуюми стянула платье, чтобы искупаться. Вода была прохладной, но это не уменьшало её хорошести. Девочка плескалась, ныряла, звала маму в воду, но та только улыбалась с берега. А потом это случилось. Когда её ладони коснулись морской глади, по воде побежала тонкая, прозрачная корка льда. Она растекалась, покрывая поверхность сверкающими узорами, и тут же таяла, встретившись с солёными волнами. Фуюми смотрела на свои руки, не понимая. Но мама поняла. Её улыбка исчезла, будто смытая внезапным порывом ветра. В синих глазах вспыхнул страх. Фуюми не сразу заметила. Она только чувствовала что-то… изменившееся. На её коже всё ещё покалывали искры льда. Фуюми стоит на месте, не двигаясь. В пальцах всё ещё чувствуется холод, будто льдинки спрятались под кожей. Она смотрит на отца, но тот уже не смотрит на неё. Внимание сосредоточено на еде, на палочках, монотонно размешивающих рис. Нацуо всхлипывает в соседней комнате — тихо, настойчиво. Мама что-то шепчет ему, успокаивая, а Тоя, войдя в кухню, первым делом ловит взгляд младшей сестры. Щурится. И усмехается. — Я не обучу тебя обращаться с причудой, Фуюми. — отец говорит это ровно, без эмоций. Словно уже решил, не нуждаясь в раздумьях. — Иди к своей матери. Или не мешай. Она не понимает. Не понимает, почему его голос стал таким холодным. Почему он не смотрит на неё. Почему Тоя улыбается, но в его глазах нет радости. Фуюми медленно опускает голову, сжимает ладони. Внутри что-то ёкает, будто только что она оттолкнулась от края и теперь падает. Молча выходит, оставляя за спиной запах свежесваренного риса, тихие, едва слышные ругательства отца, блеск льда в стакане с водой. Мама сидит в гостиной, осторожно раскладывая на столе цветы. Васильки. Её любимые. Фуюми садится рядом. Мама бережно прижимает очередной цветок к листу бумаги, разглаживает пальцами тонкие лепестки, будто опасаясь их сломать. — Отец… не хочет меня учить, — негромко говорит Фуюми. Мама замирает, но лишь на мгновение, затем продолжает своё занятие, голос её спокоен, даже мягок: — Он хочет, чтобы ты осталась такой, какая есть. Фуюми сжимает губы. В груди что-то жжёт — но некак огонь, нет. Это чувство странное, тягучее, как лёд, застрявший в горле. — Я не понимаю, — говорит она. Мама аккуратно закрывает гербарий, проводит ладонью по тёмной обложке. — Когда-нибудь поймёшь. Фуюми не спрашивает больше. Она чувствует, что ответ есть, но он спрятан, завуалирован так же, как мама прячет цветы между страницами. Как будто если сказать его вслух, то что-то изменится необратимо, и не факт, что в лучшую сторону. Она просто сидит рядом, наблюдая за мамой, за тонкими движениями её пальцев, за тем, как синие лепестки исчезают под слоями бумаги. В комнате становится тише. Плач Нацуо в соседней комнате утих, и теперь слышны только слабые звуки — шелест бумаги, шорох ткани, скрип половицы. Фуюми вдруг ощущает, как холод постепенно отползает от её пальцев. Не исчезает, нет, но уже не кажется таким чужим, таким неожиданным. Она думает о папе. О его взгляде — долгом, оценивающем. О том, как раньше он смотрел иначе. Она думает о Тое. О его усмешке. Что-то изменилось. И она это чувствует. — Мама, а ты когда-нибудь злилась на папу? — мама медленно кладёт гербарий на колени, задумчиво глядя перед собой. — Каждый день, — отвечает. Фуюми замирает. Это не тот ответ, который она ожидала. — Тогда почему остаёшься? Мама улыбается. Грусть в этой улыбке такая глубокая, что Фуюми становится не по себе. — Потому что я его люблю. Фуюми смотрит на маму, и в её детском сознании вдруг вспыхивает мысль: любовь может быть разной. Может быть тёплой, как солнце, согревающей, дающей силу. А может быть такой, как у мамы. Любовь, от которой становится холодно. Она опускает взгляд на свои ладони. Долго их рассматривает. Пытается уловить нечто ускользающее. Папа наверняка бы сказал, что всё зависит от контроля. Контроль делает сильнее. Контроль отличает тех, кто добьётся победы, от тех, кто останется в тени. Фуюми кажется иначе: есть что-то важнее контроля. Снова смотрит на маму. На её руки, бережно укладывающие гербарий в ящик стола. На лицо, спокойное, но в этой тишине скрывающее столько усталости, что Фуюми вдруг хочется взять её за руку и сказать что-то, что развеет этот холод. Но она не знает, какие слова нужны. — Ты не злишься на меня? Мама удивлённо поворачивается к ней. — За что, милая? Фуюми сглатывает. — За то, что… у меня… — она запинается, но всё-таки договаривает, — не огонь. Мама смотрит на неё долго, слишком долго. А потом медленно, бережно гладит её по голове, пробираясь пальцами сквозь белые и красные пряди. — Как можно злиться на то, что ты есть? Фуюми чувствует, как внутри неё что-то дрожит. Мама не говорит, что счастлива. Не говорит, что радуется её причуде. Но в её словах есть что-то большее, чем простое утешение. Фуюми кивает, прижимается щекой к её плечу. Закрывает глаза. Она не знает, изменится ли что-то теперь. Но хотя бы мама не злится. Вода в стакане на кухне так и не растаяла.