Снег на пляже

Тоя сидит за столом, облокотившись на локти. Наблюдает. Аромат голубых лилий обволакивает комнату, как всегда, но теперь… Кухня кажется странной. Будто тоже не знает, что происходит. Царство материно, здесь всё пропитано окромя ее запахом, сладкой медуницей. Она меняет цвет — сначала венчик розоват, после лиловат, чтоб к концу окраситься синью, — и Тоя уверен, что мама также меняется. Когда была розовой, казалась ему царицей небесной. красота небесная… в-с-п-о-о-о-о-м-н-и п-о-о-о-м-н-и почему плакать нельзя? почему никто никогда не должен видеть, как страдаешь? почему чужая жалость так ранит? а своя? Мама кажется Тое самой красивой, ее руки — нежность, мягкость и тепло. И от её голоса всё внутри у него звенит, переливается, будто она на вершине этого мира, и весь мир лицезреется на её ладонях. Он сам лицезреется. Она — божество. Она — идеал. Нежная вселенная. Он сидит на полу, босиком, с ногами под собой, и разглядывает её пальцы. У мамы тонкие руки — светлые, как молоко с мёдом. Двигаются неспешно, и даже когда мама злится, её пальцы всё равно не остреют. Тоя протягивает свою ладошку, а мама берёт её, целует. И сразу так тепло, как в укрытии под одеялом. Пусть только не отпускает. Держит крепко. Пусть всегда держит. Мама следует на кухню, он — за ней. Когда она читает, он ложится рядом. Он хочет быть рядом всегда. Владеть её вниманием, взглядом, быть внутри нежной вселенной. Но она изменилась. Всё изменилось. Нежная вселенная и впрямь хрупка. Как кувшинка. Вот только когда, не понять… Отец стоит у плиты, держит сковороду. Впервые что ли? Хмурит брови, изучая упаковку с рисом. Волосы сбились и движется медленно. Кажется, всё время прислушивается — то-ли к себе, то-ли к сыну, то-ли к тишине. Но Тоя-то знает: ничего он не услышит. — Там ничего не написано. Это просто рис. Как отец отреагирует? — Да, конечно. Я просто… проверял. Он не упрекает. Просто проверяет. Раньше за подобное замечание следовало бы хлёсткое «Не мешай» или тяжёлый взгляд через плечо. А потом вдруг: — Спасибо. Как неправильно… В груди медленно разворачивается что-то похожее на азарт. Можно ли заставить его сказать это ещё раз? Можно ли увидеть, как рушится его идеальность окончательно? — Помочь? — предлагает Тоя с нарочитой мягкостью. Отец кивает. — Порежь фрукты, если не трудно. Тое хочется усмехнуться, «если не трудно». Раньше отец всегда был краток, жесток. А теперь осторожничает. БУДТО ОН, ТОЯ, ХРУСТАЛЬНАЯ ВАЗА! Боится спугнуть момент. Почему? Из-за его ран? Слабости? Он больше не нужен? Или они оба ослабли? Артерии хуже доносят кровь, и алого становится слишком мало. Всё синеет на Белом Свете.

***

Новый тренер — кто он? Какой человек? Не повышает голоса, но когда смотрит — становится страшно ошибиться. Взглядом режет: не дотягиваешь. Слаба. И так со всеми. Тренер отводит глаза от планшета, бросает коротко: — Повтори. Она катается. Прыгает. Падает. Встает. Снова. И снова. Кажется, время свернулось в одно усилие. Когда останавливается, не зная, зачем, он подходит. — Устала? Она хочет сказать «да», но в последний момент отступает. Смотрит на тренера, а он — уже указывает на диаграмму на планшете. Объясняет сухим, академичным языком. — Здесь ты вышла из оси. Нельзя. Перенеси вес. Приседание глубже. Больше контроля. Она кивает. Глухо, будто через ватную воду. — Завтра к восьми. Без опозданий. Фуюми не может понять: ей холодно или страшно? Не хочет разочаровать его. И в то же время чувствует, что становится не собой. Вот только не собой в хорошую или плохую сторону? Она переодевается, снимает коньки, толкает в сумку. Руки дрожат. Пальцы натыкаются на брошь, которая тут же падает на пол. Слабый треск. Красные-красные вишенки… Её подарил Тоя. Красная. Ассоциация срабатывает мгновенно — тот день. Это как красный день календаря. Перед глазами вновь образ горения Тои, но пламя — отец. Глаза мокреют. — Фуюми? Её окликают. Оборачивается. Охранник. — Что с тобой, малышка? Тебе плохо? — Всё нормально. — Ну как нормально-то? Глянь, какие глазки заплаканные! — Охранник подходит к ней, чуть приобнимает за плечи. — Давай-ка выпьем чаю, и я провожу тебя до остановки. Ты уж последняя осталась. — Нет-нет. Спасибо, дядя. Я… Пойду. Да, уже поздно. — У меня ананасовое печенье… — Ананасовое? — Фуюми выпучивает глаза. — Хорошо. — Она улыбается. Впервые за день. Он смеётся — тихо, по-доброму. С морщинками у глаз. — Вот и славно. А то гляжу замёрзла совсем. В комнате охраны пахнет чем-то домашним — вроде старых конфет на подоконнике. Чайник зашипел, обдавая паром мутное стекло. Фуюми садится на стул, достаёт из кармана платок, вытирает лицо. Ей неловко, будто поймали на слабости. — Новый тренер, да? — спрашивает охранник, наливая кипяток. — Говорят, строгий. Она пожимает плечами. — Да, строгий… и правильный. Он протягивает ей чашку с чаем из липы. Сладкий, как конфета, и нежный. — Знаешь, мой брат был тренером по боксу. Кричал — мама не горюй. А потом как-то сказал: «Лучшие ученики — не те, кто не ошибаются. А те, кто умеют вставать». Фуюми слушает и не отвечает. Просто держит чашку. Тепло обжигает ладони, возвращает телу вес. Возникает ощущение где-то в глубине сознания, что всё происходящее уже не про катание. Тренер, его холодный голос, эти бесконечные прыжки и падения — всё это как будто проверка, сколько ещё она выдержит, прежде чем… Что? Фуюми лихорадочно перебирает мысли, не замечая, как выходит на улицу, как там пахнет весной. Погруженная в сон наяву, она ступает словно лунатик по миру, пока острая боль не выкидывает её обратно. Порезалась об стекло броши в руке. Вишенки треснули, но не разбились. Фонари отражаются в лужах. Фуюми не знает, в чём заключается «правильно». В силе? В безошибочности? В том, чтобы забыть, кто ты, пока прыгаешь?

***

Тоя берёт нож, медленно режет яблоко. Лезвие отражает свет. Под кожей разливается удовольствие: он может быть спокойным рядом с ним. Может позволить себе наблюдать, не быть загнанным. И всё же — что-то в этом спокойствии щекочет нерв. — Тебе больно? — спрашивает отец, взглядом кивая на бинты. Тоя едва заметно улыбается. — Почти нет. Думаю, кожа привыкает. Он поднимает глаза. — А тебе? Отец удивляется. — Мне? — Больно. Ты же тоже должен привыкнуть. Отец смотрит долго, будто не понимает смысла. — Это не то, к чему стоит привыкать, — тихо отвечает. Потом, когда подаёт тарелку, у него дрожит рука, а глаза отводятся слишком ловко. Тоя ловит каждое движение. Он не ошибся: да, отец слаб. Сейчас — слабее, чем когда-либо. Резко ставит стакан на стол — звон, словно взрыв. Отец вздрагивает. Тоя смотрит прямо. Это приятно. — Прости, — спокойно говорит он. Смотрит, как отец пытается улыбнуться. И улыбается в ответ — так, будто между ними всё хорошо. Начало новой игры. Он будет искать эту дрожь в каждом взгляде. Будет вызывать её вновь и вновь — пока не убедится, что теперь он может решать, кто из них горит.