Танатос

Лифт затормозил на первом этаже, дверь, дребезжа, отъехала влево. Налево и еще раз налево. Улица встретила влажной прохладой, и я вдохнул ее поглубже, сразу же остывая на пару градусов. Это было очень кстати после нескольких дней безвылазной отсидки в плену собственных томительных мыслей. Происходило слишком многое, и я никак не мог с этим справиться. Моя голова словно превратилась в пчелиный улей, который безостановочно жужжал круглые сутки. Через арку на освещенную оранжевым светом улицу. Шаги в арке отдавались эхом, так что казалось, что за мной кто-то идет. Скрипнула калитка, и я достал из кармана смятую пачку сигарет. Черт, да я же настоящий романтический герой — весь в своих думах выхожу на ночную прогулку. Усмехаюсь этой мысли и закуриваю. Отвратительно. Я пожалел, что решил сэкономить и взял это дерьмо, а не привычные сигареты подороже. Но ладно, может быть эта дрянь позволит мне курить поменьше. Я стою у перехода и жду зеленый сигнал, хотя на улице в этот час ни машины. Пока жду достаю наушники и начинаю листать свой плейлист. Прохожу два квартала заткнув ими уши и понимаю, что, что бы я не включил, мысли будут громче. Убираю наушники и снова впускаю в уши городской шум. Здесь никогда не бывает тихо, даже если вокруг ни души, а в окнах домов погашен свет, где-то вдалеке все равно слышно, как колеса машин прокатываются по асфальту, как рычат их моторы, как пищат светофоры, как где-то поскрипывают качели и гудит трансформатор, как ветер проносится по улицам. Очередной его порыв пробирает меня холодом до дрожи. Стоило взять шарф. Сворачиваю направо, на набережную, здесь у города больше признаков жизни. Гранитные плиты, которыми вымощена узкая тропинка вдоль канала, лежат неровно. Одна вылезает наверх, словно ступенька, вторая утоплена в землю и над ней уже образовалась лужа. Мне нравится набережная, нравится, как вода темнеет в канале, как в ней отражается свет фонарей. Я стараюсь направить все свое внимание вовне, чтобы не оказаться вновь в замкнутом круге своих мыслей. В этой части города хорошо, вокруг много деталей, которые притягивает глаз. Я считаю количество этажей в здании на другом берегу. Три, четыре, пять, да еще мансарда — шесть. Из тех мансард, что явный новодел, скорее всего несогласованный или согласованный при помощи взятки. Сигарета обжигает пальцы и от неожиданности я роняю бычок. Наклоняюсь, чтобы его поднять, и чувствую, что загородил кому-то проход. Разгибаюсь, отступаю вбок, чтобы пропустить человека. Поворачиваюсь, чтобы извиниться, но там никого нет. Я смотрю по сторонам и замечаю лишь пару автомобилей у перехода и идущую по другой стороне дороги парочку. При виде парочки сердце сжимается. Ты идиот, парень, сам во всем виноват, ты главная причина хаоса в собственной жизни, из-за того, что ты не в ладах с собой, лоскутный мальчик, ты ранишь всех вокруг, ты обречен повторят собственные ошибки снова и снова, потому что ты необучаем, социально безграмотен, лжив и переменчив, у тебя нет сути, у тебя нет стержня, внутри ты более пуст, чем дырявое ведро, все вокруг покупаются на твой металлический блеск, но мы то знаем, что ты бесполезнее магнитика на холодильник, тот дарит людям приятные воспоминания, а ты только болезненные. Я закрываю лицо руками и сильно давлю на глаза нижней частью ладоней. Сжимаю зубы почти до скрипа. Хватит. Нет. Нельзя. Стоп. На ебаной прогулке для ебаного ментального здоровья нельзя блять заниматься ебаным самоуничижением. Я снова закуриваю, и горький вкус дешевого табака помогает мне ощутить связь с реальностью. В доме на углу зажигается свет. Мне представляется такой же несчастный измученный бессонницей человек, как и я. Вот он наконец сдается в своих попытках уснуть и включает свет, потому что в темноте ты чувствуешь себя беззащитным. Наверное, он сядет за компьютер, чтобы поиграть или посмотреть что-нибудь, может быть отправится на кухню, чтобы перекусить. Все лучше, чем быть пленником собственной головы. Я сворачиваю на проспект. Подавляю внутреннее желание напиться, потому что знаю, что это дерьмовая идея, от алкоголя будет лишь хуже. Лучше найти кофейню, хотя едва ли хоть одна из них работает ночью. Я рассматриваю витрины закрытых магазинов. Большинство из них выключены, но некоторые наоборот, ослепляют. Гораздо сильнее ослепляют светодиодные вывески, которые можно было бы использовать вместо маяков. Вновь начинает моросить дождь, и я с радостью подставляю ему свое лицо. Капли мелкие и прохладные, словно в меня кто-то прыскает из пульверизатора. На другой стороне проспекта небольшой сквер. Я перехожу улицу, в этот раз на красный, хотя где-то вдалеке едет пара машин. Несколько перекрещённых дорожек усыпаны гравием, и он шуршит под моими ногами. На газонах вытоптаны пара тропинок, по видимости люди сокращают свою дорогу через сквер. Все вокруг присыпано листьями. А я и не заметил, как пришла осень. Сажусь на влажную скамейку с видом на какой-то монумент, скорее всего военный. От этой мысли по спине пробегают мурашки. Война. Я слышу, как шуршит гравий. Кто-то шагает по дорожке. Шаги становятся все громче, и я весь сжимаюсь, не желая поворачиваться. Ты погибнешь на этой бесполезной войне, гуттаперчевый мальчик, и так тебе и надо, умрешь за чужие идеалы, потому что собственных у тебя нет, все чего ты придерживаешься фикция, очаровательная подделка, списанная с тех, кем ты никогда не станешь, ты был бы отличным солдатом, потому что тогда бы все решения принимали за тебя, ты бы мог заняться своим любимым занятием: причинением боли окружающим, только в этот раз она будет физической, было бы занимательно увидеть твое хобби обличенное в физическую оболочку, твоя жизнь с самого рождения была обречена на разрушение, потому что ты родился мальчиком в этой стране, жернова политических интриг смелют тебя фарш и это то, что ты заслуживаешь, маленькая эмоциональная мясорубка. Что-то касается моей ноги. Я вижу собаку. Симпатичный мопс пыхтит похрюкивая. Он уперся верхними лапами в мои ноги, чтобы быть повыше и вопрошающе на меня смотрит. Я касаюсь его светлой шкуры, она теплая, порытая короткой жесткой шерстью. Шаги по гравию принадлежат хозяину, который подзывает пса и коротко извиняется. Я качаю головой и криво улыбаюсь. Встаю со скамейки и иду по протоптанной на газоне тропинке. Она ведет на узкую улицу, вдоль тротуара которой припаркованы машины. У некоторых из них мигает лампочка сигнализации, какие-то слегка помяты, другие грязные. Правая нога не встречает опору там, где должна была, мне краткий миг кажется, что я падаю, но я просто наступаю в лужу. В асфальте образовалась целая дырка, в которой скопилась дождевая вода. Выломанный кусок дорожного покрытия лежит прямо рядом с ней. Я начинаю раздраженно подталкивать этот кусочек ногой. Наконец он падает в дыру, но встает вертикально, возвышаясь над лужей как айсберг. Я присаживаюсь на корточки рядом с лужей и начинаю руками поправлять кусок асфальта, чтобы он лег как я задумал. Наконец дело сделано, но кусочек лежит не идеально, он плохо подходит дыре по форме, видно края у него осыпались. Большая часть воды вытекла из лужи, много осталось между куском и целым. Но теперь в нее хотя бы не наступишь. Я разгибаюсь и обращаю внимание на лестницу в полуподвальное помещение. Над ней висит небольшая светодиодная вывеска «coffee 27/4». Я усмехаюсь, интересно, эти странные сутки у них рабочие? Спускаюсь по лестнице. Она выложена светлой плиткой, на краю которой сделаны выступы, чтобы не скользить. Это, однако, мало помогает, потому что кто-то положил эту плитку неправильно, выступами к середине. Внизу углубление, в котором лежит резиновый коврик, но и от него толку мало, потому что воды скопилось слишком много. Я дергаю деревянную дверь с грубыми металлическими петлями, и она поддается. Вхожу в небольшое помещение. В нем царит приятный сумрак и пахнет кофе. Оно больше напоминает коридор, в котором вдвоем разойтись можно, а вот троим будет тесновато. Вдоль левой стены стоит два круглых столика. У каждого из них по два стула, хотя за таким небольшим столом комфортнее будет в одиночестве. В конце помещения стоит барная стойка, на которой металлическим блеском манит рожковая кофе-машина. На задней стене написаны стандартные пункты кофейного меню. Нижнюю строчку загораживает голова бариста. — Здравствуйте, — обращаюсь я к нему, неловко подходя к стойке. — Добрый вечер, — улыбка приятная, словно он правда рад меня видеть. — Хотелось бы латте, большой. — Конечно, — он поворачивается к кофе-машине и начинает привычное колдовство. Я присаживаюсь за столик и разглядываю его. Видно, что его волосы ранее были аккуратно подстрижены, но теперь он оброс и челка то и дело сползает на глаза, его профиль такой четкий, что кажется будто его обвели черным фломастером, кончик носа слегка загнут вверх, так что создается впечатление, что он принюхивается, и такие длинные и пышные ресницы, что их видно даже на расстоянии в сумраке. — Ваш латте, — он ставит на барную стоку чашку, в которой обычно подают капучино. — Спасибо, — я поднимаюсь и лезу в карман, — Можно картой? — Нет, — бариста качает головой. Я молча жду продолжения, но тот казалось не собирается ничего говорить. — Переводом? Он вновь качает головой. — Эм… Я могу пройтись до банкомата, потому что с собой у меня наличных нет. — Не надо, — бариста еще раз покачивает головой также доброжелательно улыбаясь, — Всем заблудшим душам за счет заведения. — Ладно, спасибо, — говорю я сконфуженно, мне приятно, но что-то внутри шепчет «ты этого не заслужил». Я беру чашку и присаживаюсь за столик. Делаю глоток. Кофе что надо, пенка словно бархат, кофейная горечь смягчается сладостью нагретого молока, напиток идеальной температуры и плотности. Поднимаю глаза на бариста, — Очень вкусно! — Спасибо. Какими судьбами здесь оказались? — наконец, он словно расслабляется и начинает чуть больше походить на человека. — Бессонница. — Неприятно. Что-то случилось? — Не то чтобы. Ну то есть много всего. Там и личное, и то что в мире происходит. Одним словом —пиздец. — Понимаю, — он невесело улыбается и подныривает под стойкой, — Я подсяду? — Конечно, — указываю я ему на стул напротив, будто бы тут были другие варианты. — Жизнь никогда не была простой. — Может быть, но месяцев восемь назад она явно была лучше, чем сейчас. — Пф, для тебя может быть. — А для вас? — Для меня? — бариста казалось серьезно задумался, — Ну, если назвать, то что у меня есть жизнью, то, пожалуй, было чуть хуже, сейчас с пропитанием стало попроще. — Слушайте, эм, если все правда так плохо, то давайте я все-таки заплачу, у меня есть деньги, — мне стало неловко, что меня угощает человек, который оценивает качество жизни тем, насколько просто найти пропитание. Бариста рассмеялся: — Нет, не волнуйся, у меня нет проблем с деньгами, к тому же ты все равно заплатишь. Я непонимающе уставился на него. — Люблю хорошие истории, — он широко улыбнулся и кончик его носа пару раз дернулся. Я недоверчиво кивнул и сделал еще несколько глотков кофе. — Ну хорошо, могу тогда рассказать что-нибудь, но не знаю дотянет ли это до хорошей истории, я не самый талантливый рассказчик. — Это неважно, главное, чтобы это было правдой и было о тебе. — Обо мне? Ну хорошо, — я немного подумал, сделал еще глоток кофе и начал рассказывать. Сначала я рассказал какую-то небольшую историю про учебу, мы посмеялись, потом на ум всплыло что-то из детства про собаку и маму. Бариста сделал мне еще кофе, а истории все лились и лились из меня, и я кажется никогда не был так счастлив, бариста смеялся, хмурился, качал головой и изредка говорил что-то вроде «не может быть», «ух-ты» или «вау». Наконец я дошел до того, что послужило причиной моей бессонницы и привело меня сюда. Рассказывать было неприятно, казалось будто я снимаю с себя кожу и раздвигаю собственную грудную клетку, вываливая наружу все, что есть во мне, но я не мог остановится, рассказ лился из меня помимо моей воли. Когда он наконец закончился, я обессиленно замолк. — Это все? — спросил бариста в тишине, показавшейся оглушительной. Я лишь кивнул, чувствуя себя опустошённым. Бариста через стол протянул свою руку с чашкой, опустил ее в мою грудную клетку и зачерпнул оттуда бурлящий напиток кофейного цвета. Он поднес чашку к губам и стал пить. Я просто смотрел как на его горле дергается кадык, пока он глотает. Наконец чашка опустела, тогда он снова потянулся через стол, вновь зачерпнул из моей груди и снова стал пить. Он делал это еще несколько раз, и я смотрел как капли этого напитка стекают по краям чашки, пока в очередной раз чашка не оказалась полной лишь на половину. Бариста допил, облизнул края чашки, слизнул, то что накапало на стол, сыто улыбнулся и поставил чашку на стойку. — Иди домой, теперь ты сможешь уснуть. Я кивнул, встал и вышел на улицу. Я пошел к проспекту. Не стал срезать через сквер. Перешел на зеленый свет. Вышел на набережную. Снова перешел дорогу. Свернул на свою улицу. Прошел через арку. Зашел в подъезд. Поднялся на лифте. Почистил зубы, переоделся и лег в кровать. Меня не беспокоило больше ничего. Все мысли разом исчезли. Я был пуст, ничего не беспокоило меня. Я закрыл глаза и уснул. Навсегда.