Шахматы. Непогода. Мысли.

– Отличный ход, Норман, твоя победа. Один один. Следующая партия будет решающей. Монотонный и негромкий мальчишеский голос умолк, глаз, не скрываемый длинной чёлкой, поднялся на собеседника, сидяшего напротив, а пальцы, до сих пор крепко сжимавшие фигурку чёрного короля, с лёгким ударом дерева о дерево, отправили её в падение на шахматную доску, символизируя своё поражение и конец этой игры. Поражение. Это слово Рэй не любил. Откровенно говоря, просто терпеть не мог. Проигрывать – не в его стиле, о каком бы аспекте жизни не шла речь. Отчасти потому, что жизнь его с невероятной долей вероятности будет коротка. Очень коротка. Именно потому допускать оплошности в ней недопустимо, нужно продумывать ходы наперёд и медленно, но верно двигаться к своей цели. В шахматах стратегия в точности такая же. Безусловно, они проще, ведь фигуры целиком и полностью в твоей власти, в отличии от людей. Но мальчишка был уверен, что и эта проблема решаема. Собеседник лишь задумчимо кивнул, расставляя фигуры по местам, то и дело перебегая взглядом по своим, вероятно, расчитывая то, как походит. Право первого хода в их играх почти всегда предоставлялось Норману, за исключением тех случаев, когда он сам от него отказывался, а такое случалось крайне редко. Тот, видимо, предпочитал пользоваться этим маленьким преимуществом. На то Рэй и расчитывал. Ему не слишком нравилось реагировать без какого-то чёткого плана, но в том, чтобы преодолеть это, и заключалась вся суть. Взгляды на миг пересеклись, а после вновь уставились на доску. Первый ход был весьма стандартным – была передвинута пешка, а так же открыта возможность действовать слоном. Сделав нечто похожее, при этом открывая путь ещё и для ферзя, мальчишка вперился взглядом в своего опонента. Ничего особенного на поле не происходило, однако Норман уже всем своим видом выдавал напряжённую работу мысли. Наблюдать за его мимикой в такие моменты – сплошное удовольствие. Сведённые к переносице брови, неморгающий, бегающий, и даже, можно сказать, слегка паникующий взор, плотно сомкнутые губы, которые мальчишка всё же иногда разжимал, только чтобы легонько прикусить – так, по его собственным словам, было легче размышлять. Что ж, Рэй эту привычку в каком-то смысле разделял. Этим их общая подруга – Эмма, сильно отличалась. Девочка предпочитала проговаривать всё, что думает, вслух: мол, если я так похожу, этот меня срубит, а если так, то так.. Не сказать, что это было чем-то плохим, однако черноволосый бесился с такого подхода, несмотря на то, что он был ему вполне на руку. Нет никакого интереса в том, чтобы заранее знать, как поступить твой соперник, а по подобным монологам противницы это было легче лёгкого предугадать. Норман же, напротив, держал всё исключительно у себя в голове, поэтому даже для Рэя его решения иногда становились громом среди ясного неба. Гром за окном, как бы забавно это не звучало, сейчас и правда был. Уже который день бушевали грозы, сопровождаемые им. Небо поблёкло, превратилось в серое нечто, больше походящее на бетонный потолок комнат в приюте. Шум, издаваемый стуком капель, по правде говоря, неимоверно раздражал, и мальчишка искренне недоумевал, как кого-то подобное может успокаивать. Куда привычнее и роднее была гробовая тишина, прерываемая разве что собственным дыханием. Если бы не непогода, разыгравшаяся на улице, и сейчас она бы царила вокруг. В поздний вечерний, уже почти ночной час почти все дети уже видели десятый сон, что позволяло наслаждаться мнимым покоем. Молчание, висящее в воздухе, буквально окутывало со всех сторон и почти ощущалось физически. Однако это вовсе не было чем-то плохим, не значило, что не находится общих тем. Просто слова были излишни. Они бы только отвлекали от происходящего на доске действа, сбивали бы с мыслей. И если думы Нормана сейчас, скорее всего, сфокусированны исключительно на игре, в которой наш герой лишь бездумно отвечал на действия противника, то Рэя мучало совершенно иное. От матери он узнал, что отправка Конни состоится через пару недель, а значит, момент осуществления его плана неумолимо приближался. А значит, вскоре его друзья должны будут узнать всё. Сказать что оттого мальчишка неимоверно тревожился – абсолютно ничего не сказать. Его выворачивало наизнанку от одних мыслей об этом недалёком будущем, и даже бесконечный повтор плана про себя не помогал угомониться. Как странно. Всё ведь так просто. Всё ведь давным-давно уже продуманно на несколько ходов вперёд, в отличии от идущей партии, в коей Рэй едва участвует, позволяя своему сопернику срубить уже вторую его фигуру. Норман улыбается. Нет, скорее хитро ухмыляется, в какой-то степени злорадно радуясь полученному приемуществу, а его соперник усиленно делает вид, что злится на свою оплошность, всё сильнее хмурясь. Хмурится он, к слову, вполне искренно, без капли привычной лжи. Вот только не из-за этого несущественного промаха, а от чего-то смутно грядущего, однако неизбежного, страшащего оттого ещё сильнее. Несмотря на то, что не ему, явно не ему говорить о том, что приближающееся жертвоприношение – что-то неясное. Напротив. Он слишком хорошо знает, что случится в скорый осенний день, вероятно, того и боится. Какая несусветная тупость. Его товарищам будет куда страшнее, страшнее чем ему когда-либо было, когда они, просто счастливо живя, будут вынужденны столкнутся с жестокой реальностью, увидеть ещё тёплый труп своей маленькой сестры. Он знал, что так случается, всегда знал. А вот абсолютно достоверную реакцию Эммы и Нормана узнать точно также не выйдет. Как жаль. За окном сверкает молния, отражаясь на миг в стекле тонкой полоской света посреди бесконечного тёмного царства, которое отчасти распространяется и на библиотеку, в которой находятся ребята, ведь единственный источник света там сейчас – компактная настольная лампа, стоящая впритык к шахматной доске. Норман едва ли обращает на это внимание, тогда как его оппонент, наобум переставив ладью, уставляется в ночную мглу, чувствуя на себе настороженный взгляд друга. В соседней комнате слышится плач ребёнка – видимо, проснулся от грозы. Рэй всегда поражается тому, как мама умудряется не раздражаться подобному. Эта черта мальчишке по наследству, увы, не передалась. Хотя, это её работа. Не стоит даже задумываться. Снаружи оглушительно гремит гром. – Шах и мат, Рэй. – неожиданно для самого упомянутого произнёс его оппонент, нервно улыбаясь. – Всё нормально? Ты играл куда слабее обычного сегодня. Всё-то он подмечает. Хотя то, что у мальчишки голова забита чем-то иным, даже слепой заметит, судя по его ещё большей, чем обычно, неразговорчивости — как правило, парой фраз они всё же обменивались во время игры, чаще всего хваля друг друга за хорошие ходы, но в процессе партий, ни этой, ни предыдущих, подобного, как вы понимаете, не произошло, по какому-то даже наплевательскому отношению к игре, коего черноволосый никогда не допускал и презирал, тому, в конце-концов, что своеобразный поединок закончился всего спустя пятьдесят четыре хода, хотя обычно растягивался за сотню. – Извини. Просто задумался кое о чём. – даже не ложь. Собеседник всё так же прожигает Рэя взглядом, задаввя молчаливый вопрос, на коий последний отвечать не намерен, и, не получив реакции, лишь тихо вздыхает, однако вновь улыбается – лучезарно и расслебленно, всё же, победить своего друга для Нормана – большая редкость. Последнему же думается, что несмотря на всю свою жгучую ненависть к поражениям, подобные моменты, коих, скорее всего, в близжайшем будущем ему не видать, и Норман, Норман и Эмма, явно стоят того, чтобы сам Рэй проиграл. Даже если это поражение станет фатальным для него самого. Плач стихает. В дверях показывается тёмная копна волос Изабеллы. Женщина говорит, чтобы ребята не засиживались и шли спать, на что последние чуть ли ни в унисон неопределённо угукают, а сами переглядываются, прекрасно зная, что того не сделают. В целом, ничего нового. Они останутся тут. Вместе с шахматами, непогодой и мыслями.