Скинхэд.

Мне было 14 лет, когда мать привела в дом отчима. Он оказался редкостным подонком. Бил мать в основном, когда меня не было. Я все чаще стал избегать находиться дома. После школы пропадал на улице с пацанами. Мы лазили по заброшкам, пропадали в подворотнях. Я рано научился пить дешевый алкоголь, пристрастился к курению. Мы образовывали группировки, бились с пацанами. Начались проблемы в школе, приводы. Несколько раз меня закрывали, но отпускали, за недостатком улик. В девятом классе я познакомился с компанией Болта. Тогда же я обрился на лысо, залил голову и лицо татуировками, и стал постоянно таскать кастет. Я с трудом закончил год и пошел в фазанку на автослесаря. Мы зависали в спортзале, который Болт открыл сам в подвале, там я научился драться жестко и беспощадно, накачался и возмужал. Болт оказался правильным, хоть и до мозга костей нацистом. Он вправил мне мозги насчет наркотиков, и после окончания фазанки, устроил меня на работу охранником в закрытое подпольное казино, так же я начал подрабатывать в атомастерской. Можно сказать, он заменил мне старшего брата. Я старался особо не участвовать в общих делах группировки, мотивируя тем, что занят на работе. Меня не трогали. Но были моменты, когда приходилось идти на встречи, и там я бился с такой яростью, что часто после меня оставались серьезно покалеченные. И тем не менее, проблем с законом удавалось избегать. Хотя я знал, что за мной пристально наблюдают органы правопорядка. Я сходил в армию, и после возвращения домой продолжил прежнюю жизнь. Только теперь наша группировка распалась. Кого-то посадили, кто-то уехал, кто-то остепенился. Болт завел семью, но продолжал заниматься своим спортивным клубом. Я ненавижу этот город, ненавижу мою жизнь. Я зол на мать за ее неспособность разбираться в людях. Я зол на свое несчастливое детство. Мать постоянно была в состоянии похмелья, она опустила руки после смерти отца. Если бы он был жив, возможно, все было бы иначе. Отчим давно меня провоцировал. Сегодня я вернулся домой, в ожидании нормальной встречи, но отчим опять выступил. Я не вытерпел, и налетел на него с кулаками. Бил сильно, размашисто и с удовольствием. Чувствовал, как под моими кулаками ломаются лицевые кости, трещит нос. Мать громко крича кинулась меня оттаскивать. Что-то внутри отозвалось на ее голос, я поднялся, слегка оттолкнул ее рукой и вышел из квартиры. Она кинула мне в вдогонку, чтобы я не возвращался. Я открыл дверь подъезда и вышел на улицу, на ходу закуривая сигарету. Руки болели, костяшки опухли, из рассечённой кожи текла кровь. В кармане лежал паспорт и пятьдесят тысяч рублей, накопленные в армии. Я понял, что больше я в эту квартиру не вернусь. Я окончательно поселился в гараже своего отца. В гаражном кооперативе он при жизни сумел обустроить себе берлогу. Трехэтажный гараж с отоплением, в подвале техническая комната, на третьем этаже нечто самодельной студии с санузлом и душевой, плиты и диваном. У меня была старенькая отцовская премяха, которую я своими силами держал на ходу. Сам переварил, покрасил, сам полировал и любил ее, как свою женщину, ревностно следя за сохранностью ее кузова и техническим состоянием. На работу старушка возила меня исправно. Однажды в свой выходной я решил проехаться в сторону абандона Оазис. Огромный заброшенный санаторий славился тёмной историей, случайными смертями и самоубийствами, и особой атмосферой. Я люблю там бывать. Я подъехал на автостоянку возле пилорамы недалеко от заброшки, заглушил машину, кинул на нее любовный взгляд и направился в сторону полуразрушенного комплекса. Оазис встретил меня молчанием и сыростью. И покоем. Внутри всегда спокойно. Я шел медленно по пустым коридорам, вдыхая запах пустоты и одиночества. Снизу донеслись голоса и возня. - Ну что, сучка, ты будешь сосать или нет? Я тебе сейчас хуй в жопу вставлю, шлюшка, давай наяривай. В ответ всхлипы. Я заглянул за стену и увидел мерзкую картину. Здоровый мужик насиловал в рот молодое нечто, похожее на паренька. Тот упирался руками в бедра насильника и плакал. - Эй ты че делаешь?! – я подлетел к мужику и с ходу сбил его с ног. Затем начал жестоко пинать. - Хватит, пожалуйста, ты убьешь его! Дрожащий голос сзади неожиданно ворвался в мой мозг, и я остановился. Мужик лежал на полу и корчился. - Пошел отсюда или я тебя сейчас в подвале закопаю, - рявкнул я, поднимая насильника за шкирку. Тот шатаясь отправился в сторону выхода. Я обернулся. Парень сидел на коленях, вытирая руками слезы и сопли. Его трясло. Я сделал шаг в его сторону, он затравлено дернулся от меня. - Эй-эй, ты чего, меня не бойся. Я тебя не трону. Я развел руки, открыв ладони. Парень поднялся на ноги и замялся на месте. Я смотрел на это чудо в недоумении. Стройный, угловатый, высокий, непонятного возраста, одет в джинсы в обтяжку и мастерку со слишком длинными рукавами, под мастеркой футболка с какой-то анимешной фигней. Длинная черная челка закрывает пол лица. На полу валяется рюкзак с яркой расцветкой. - Ты как? - Нормально. - Я Шрам. - Ним. Я протянул руку и Ним, слегка помедлив, ответил на рукопожатие. - Ты че типо эмо или гот? – я еще раз окинул его взглядом. - А ты че, типо скинхэд? – он открыто посмотрел на меня. Синие глаза под черными ресницами, подведены карандашом, который размазался от слез. - Типо того, - я осклабился. Обычно мы таких пацанчиков бьем молча. Но здесь, оказавшись в неожиданной ситуации спасителя, я понял, что не хочу его обидеть. Я захотел его… защитить? - Курить будешь? – я вытащил сигарету и затянулся. - Я не курю. Парень опустил глаза. Я задержал взгляд на черных ресницах. - Ты как, здесь хочешь побыть или домой поедешь? - Я пока здесь… - Ты не против, если я составлю компанию? Ты меня не бойся, я тебя не трону. Ним мне не очень поверил, но не стал возражать. Только позже я понял, что пацан меня просто боялся и не хотел перечить. Шутка ли дело. Мой рост почти два метра, достаточно хорошо накачан, кожаная куртка, черные джинсы, берцы. Все лицо в татухах. На лице шрам от ножа. И я только что на его глазах чуть не забил взрослого мужика. Выглядел я действительно устрашающе. Мы поднялись на крышу и сели, глядя в сторону города. Сидели молча, но мне почему-то было комфортно рядом с этим странным персонажем. Я чувствовал от него что-то знакомое. Общая ненависть к жизни?.. Мы протусили до вечера, почти не разговаривая, гуляли по пустым комнатам, Ним рисовал баллончиком атмосферные граффити, поделился со мной колой, я предложил его подвезти до дому, но он отказался. Несколько дней я занимался своими делами, работал, ходил в спортзал, чинил свою старушку-премио, и часто думал об этом парне с заброшки. Он просто не выходил у меня из головы. Я задавался вопросом: что за непонятная химия тянет меня снова увидеть его… После работы я ехал мимо и решил зарулить в Оазис. Я поднялся на крышу и увидел там Нима. Он сидел в наушниках и что-то рисовал в альбоме. Я приблизился, и он поднял глаза. На его лице мимолетно изобразилась смесь нечитаемых чувств, он протянул руку, ответив на рукопожатие. Я сел рядом. Ним продолжал рисовать. - Что рисуешь? - Да так. - Ты здесь часто бываешь? - Постоянно в последнее время. Оказалось, Ним уже две недели как ушел из дома, после того, как он признался матери, что гей. Он ночевал у знакомых, они его подкармливали. На день он уходил с их квартиры и гулял по городу, либо шел в Оазис. Я спросил, почему я его раньше не встречал. Он был приезжим из другого города. Мать вышла замуж, а отчим совсем невзлюбил пасынка. Они пытались его «сделать нормальным». Требовали постричься, начать одеваться «как принято», выкинуть из головы мысли о своей ориентации и вернуться в техникум. Ним младше меня на год. Выглядел он при этом гораздо моложе. Но синяки под глазами, осунувшееся лицо выдавали нелегкое состояние. Рисунки оказались красивыми, на всякую готическую тематику. Я спросил Нима, как долго он собирается продолжать вот так жить и что он будет делать? Приближается зима. Он долго молчал, потом произнес: «Мне все равно». В тот день я побыл недолго. Сунул Ниму тысячу, хоть тот сначала и отнекивался, но я настоял, сказав, что это от чистого сердца помощь. В тот день мы обменялись номерами телефонов. Спустя несколько дней пошел снег. Я снова думал о нем. Внутри шевелилось беспокойство за него, я думал, как ему помочь, как вытянуть его из того состояния... Я написал ему первый, спросив, где он. Он ничего не ответил. Я занервничал и спустя некоторое время набрал. Трубку никто взял. Я поехал в заброшенный санаторий. Там наткнулся на кучку пацанов, которые наперебой рассказали мне, что нашли на крыше парня, который перерезал себе вены. Позвали помощь и того увезли на скорой. Я не успел… Внутри меня рвалось чувство вины, было больно. Я попытался узнать, где он находится. В итоге, через знакомых и знакомых я узнал, что Нима закрыли в психушке. Свидания были запрещены, на телефон он так и не отвечал.