Произведение искусства.

— Этот цвет смотрится на тебе великолепно. Очень подходит твоей бледной коже. Теплые губы оставляют невесомый поцелуй на остром плече. Ловкие пальцы легко застегивают крючки на молочно-розовом бюстье. Когда прохладный металл касается кожи, вдоль позвоночника пробегают мурашки. Томура неопределенно мычит, разглядывая себя в высоком гримерном зеркале. Белые лампочки делают его кожу еще светлее. Но множественные шрамы становятся от этого только заметнее. И никакое кружевное белье это исправить не может. Хотя нежный комплект действительно смотрится… приятно? Сумасшествие какое-то. — Наряжаешь меня, как какую-то куклу, — бормочет Томура, поправляя на плече тонкую лямку. Ткань мягкая, не раздражает. — Ох, твои слова меня обижают! — восклицает Ацухиро, отвлекаясь от своего гардероба. — Я всего лишь хочу, чтобы ты мог тоже заметить, как прекрасен. Но если тебе не нравится, то… — Я этого не говорил, — перебивает его Шигараки. Отойдя от зеркала, он садится на кровать, гладит пальцами шелковые простыни, задумчиво улыбаясь. — Если бы ты мог посмотреть на себя моими глазами, ты бы все понял, — качает головой Ацухиро, вешая на стул ворох одежды. — Позволишь мне продолжить? Томура поджимает губы и медленно кивает. Сако садится рядом на пол. Поставив себе на бедро ногу Шигараки, он медленно собирает тонкий чулок. Томура откидывает голову и закрывает глаза, стараясь не думать, как это выглядит. Иначе точно можно лишиться рассудка. Возможно, он позволяет слишком много? Но то, как Ацухиро смотрел на него, как говорил… Что делал. Становится слишком жарко. Сладкое чувство растекается по груди. — Очаровательно, — бормочет Сако, поправляя кружевную резинку чулок на худых бедрах и закрепляя маленькие зажимы пояса. — Ты такой хрупкий и тоненький. Это чарует. — Хрупкий? — хмыкает Шигараки, опуская голову и ловя на себе нежный темный взгляд. — Я сильнее вас всех вместе взятых. — Именно это и восхищает, — согласно кивает Ацухиро. Он склоняется, целуя острое колено, поглаживает лодыжку. Скользит губами выше, к тонкой чувствительной коже на внутренней стороне бедра. Ничего непристойного, лишь едва ощутимые поцелуи, но Томура все равно шумно вздыхает, откидывая голову. Такой чувственный и чувствительный. Завораживает. Когда Ацухиро встает и возвращается к стулу, Шигараки недовольно мычит, щурит рубиновые глаза. Сако миролюбиво поднимает руки, улыбаясь. — Все будет, mon cher. Просто у меня есть еще кое-что для тебя. Среди вороха одежды он находит узкие брюки с высоким поясом и аккуратно передает их Томуре. Тот их скептически осматривает и хмыкает. Ну конечно. У Компресса определенно какой-то кинк на то, чтобы не только одевать Шигараки, но потом еще и раздевать. Было бы странно, если бы он ограничился одним лишь кружевным бельем и чулками. Пожалуй, с ним у Томуры были самые странные прелюдии за всю жизнь. — Великоваты, — жалуется Шигараки, застегивая штаны на талии и отодвигая пояс, демонстрируя пустые сантиметры. Ацухиро досадливо поджимает губы. Дело не в том, что он прогадал с размером. Просто Томура умудрился в очередной раз потерять еще пару килограммов от стресса и недоедания. Это беспокоит. Возможно, стоит взяться за этот вопрос усерднее. Покопавшись в шкафу, Сако передает Томуре тонкий ремень с золотистой бляшкой. Пока Шигараки с ним возится, Ацухиро накидывает ему на плечи белую рубашку. Шелковая ткань приятно холодит кожу, не раздражает ее. Томура слабо улыбается, засовывая руки в свободные летящие рукава. Мелкие пуговицы поддаются с трудом. — Позволь мне помочь, — тут же реагирует Сако, перехватывая инициативу. — Да, ты с этим справишься лучше, — хмыкает Шигараки, наблюдая, как Ацухиро застегивает его рубашку. — В конце концов, твои ловкие пальцы способны творить чудеса. — Mon ami! Я слышу в твоих словах гнусный подтекст. — Прям гнусный? — скалится Томура. — Ты меня смущаешь. Шигараки тихо смеется, прикрыв рот ладонью. Сако хмурится, перехватывая его за запястье и мягко целуя в тыльную сторону ладони. Томура настороженно замирает, но быстро расслабляется, продолжая улыбаться. Точно. Ацухиро не любит, когда он прячет свою радость. Сако застегивает полностью рубашку и отходит на шаг назад, придирчивым взглядом окидывая Шигараки. Задумчиво промычав, он снова подходит к нему и расстегивает две верхние пуговицы, поправляя воротник. Пальцы здоровой руки ненавязчиво скользят по открывшейся длинной шее к выступающим ключицам. Томура, чутко отзываясь, слегка запрокидывает голову. Поддавшись искушению, Ацухиро тут же прижимается губами к расцарапанной коже, там, где быстро пульсирует вена, выдавая волнение. — Выглядишь просто великолепно, — шепчет он, потираясь носом о свод челюсти. Металлическая рука прижимает ближе за талию. Томура неопределенно хмыкает, не найдя сил ни отрицать, ни соглашаться. Кожа покрывается мурашками, и хочется просто растаять в чужих объятиях. — У меня есть еще один аксессуар, который я бы хотел на тебя примерять, — отстранившись, улыбается Ацухиро. — Побалуешь мою старческую душу? — Снова прибедняешься из-за возраста? — морщит нос Томура, но улыбается. — Ну, даже не знаю, если честно… Мне кажется, достаточно того, что ты одел меня в розовое кружевное белье и белые чулки. — Oh, mon doux garçon… Ты разбиваешь мне сердце. — Может быть, — протягивает Шигараки, чуть запрокинув голову, — если ты поцелуешь меня, я передумаю? В рубиновых глазах разливается томная сладость. Взгляд Сако скользит по слегка разомкнутым искусанным губам к трогательной родинке на подбородке, а потом ниже, по соблазнительной шее, останавливается на груди, медленно вздымающейся и опускающейся в глубоком дыхании. Шигараки Томура, такой юный и прекрасный… Если сейчас он скажет Компрессу, что пришел из ада, чтобы соблазнить и забрать его душу, Сако ни на секунду не засомневается в правдивости его слов. Более того, он даже не будет пытаться сопротивляться. Отдаст все, что захочет это неземное создание. Ацухиро кладет пальцы ему на подбородок, притягивая ближе. Томура слегка приподнимается на носки, чтобы быть выше. Ближе. Сако всегда целует медленно, вдумчиво, придерживая, не оставляя шанса сбежать и отстраниться. А еще долго, до первой дрожи в теле и тихого нетерпеливого стона. Возбуждение, которое копилось на фоне еще с того момента, как Компресс протянул комплект белья, становится почти невыносимым. Когда Ацухиро отстраняется, Томура разочарованно мычит и злобно рычит, не позволяя разорвать расстояние. Прижимается всем телом, утыкаясь носом Сако в воротник рубашки (застегнутой на все, мать их, пуговицы). Сладкий запах его духов щекочет, но умиротворяет. — Тшшш, mon cher, — шепчет Ацухиро, приглаживая пушистые белые волосы и касаясь губами виска. — Потерпи еще немного. Я обязательно тебя награжу. Но пока… Позволишь мне еще немного побаловаться? — Ладно, — ворчит Томура, нехотя отстраняясь и делая шаг назад. Взгляд отведен в сторону. Щеки окрашены в густой румянец, который слегка пятнами стекает вниз на шею и грудь под рубашкой. Зубы нервно терзают нижнюю губу, грозя сорвать корки на заживающих ранках. Сако улыбается, слегка склоняя голову набок. В этом определенно было что-то трогательно невинное. — Не хочу казаться приземленным после всех моих высокопарных комплиментов, — усмехается он, — но мне так нравится, как ты краснеешь от смущения рядом со мной после одного лишь поцелуя. — Ой, заткнись, — фыркает Томура, дергая головой и стараясь спрятаться за отросшими волосами. — И вообще-то дело не только в поцелуе. Ты как минимум одел меня в сексуальное белье. — Но покраснел ты только сейчас, — хихикает Ацухиро, но поймав сердитый взгляд, тут же миролюбиво поднимает руки. — Ладно-ладно, как скажешь. Только не гневись. В любом случае, я в восхищении. Но вернемся к моей… маленькой фантазии. Не будешь возражать примерить вот это? Сако достает что-то из груды вещей на стуле и демонстрирует Томуре. Тот скептически заламывает бровь, но молчит. — У тебя, несомненно, и без того прекрасная тонкая талия, но это лишь подчеркнет ее изящность. Шигараки задумчиво хмыкает, разглядывая черный корсет под грудь. Прозрачная сетчатая ткань соединяет косточки. Длинные шнурки болтаются сзади. Определенно понадобится помощь, чтобы его надеть. В этом смысл, верно? — Мне нужно снова раздеться? — Нет, вовсе не обязательно. Он будет отлично смотреть поверх этой рубашке, придавая тебе утонченность. — Ладно. Ты сам это сделаешь? — Да. Повернись ко мне спиной. Томура послушно выполняет приказ. Сердце тревожно подрагивает, когда Ацухиро подходит. Он точно не причинит вреда и не сделает ничего, чего Шигараки не хотел бы. Но неизвестность все равно будоражит, заставляет волоски на коже подниматься. Холодные металлические пальцы касаются отросших волос, вызывая дрожь, убирают их в сторону, открывая шею. Теплые губы на выступающих позвонках контрастируют. Томура медленно выдыхает, чуть наклоняя голову вперед, подставляясь. Тихий смешок Ацухиро заставляет щеки гореть. — Придержи вот здесь, — просит Сако, слабо обнимая Томуру за талию и прижимая к его животу корсет. Дыхание опаляет ухо, и Шигараки не сразу соображает, что его о чем-то просят. Долгая пауза выдает все переживания. Сглотнув, Томура все-таки берет корсет. Ацухиро отстраняется, с насмешкой отмечая разочарованный вздох партнера. Ловкие пальцы легко завязывают шнуровку. Резкое движение на себя — и корсет затягивается, очерчивая крутой изгиб талии. Томура недовольно ворчит. Дышать и двигаться становится неудобно. Завязав шнурки, Ацухиро ненавязчиво разворачивает Шигараки к себе. Пальцы оглаживают косточки корсета. — Жмет, — капризно жалуется Томура, ведя плечами. Еще и спину приходится держать ровно. — Не волнуйся, mon cher, — шепчет Ацухиро, не отвлекаясь. — Когда я его сниму, я позабочусь о том, чтобы тебе стало хорошо. Томура моргает, медленно переваривая услышанное, а потом насмешливо хмыкает, склонив голову набок. — Ну и в чьих словах теперь гнусный подтекст? Сако улыбается и качает головой, но не оспаривает. — Готов поспорить, — бормочет он задумчиво, положив руки Томуре на бока, — что при желании я бы мог затянуть этот корсет так, что мои пальцы сомкнулись бы на твоей талии. — И так ребра трещат, — ворчит Шигараки, кидая быстрый взгляд в зеркало. Это не остается незамеченным. Ацухиро усмехается и берет Томуру под локоть, подводя его ближе. Он останавливается рядом и заправляет слегка вьющуюся светлую прядь Шигараки за ухо, ненавязчиво погладив пальцами щеку. — Ну и как тебе твой новый вид? — ласково улыбнувшись, спрашивает Сако, с интересом наблюдая, как Томура разглядывает себя в зеркале. Промолчав почти минуту, Шигараки неопределенно ведет плечом и бормочет: — Ну, ничего так. Лицо Ацухиро скисает на глазах. Он пристально смотрит на Томуру, надеясь, что в том проснется хоть какой-то намек на стыд и совесть, но этого, ожидаемо, не происходит. Поэтому Сако, всплеснув руками, восклицает: — Ты меня своим пренебрежительным ответом оскорбляешь до глубины души! Ты настоящее произведение искусства. На тебя бы смотреть с замиранием сердца в Лувре. Наравне с Моной Лизой и Венерой Милосской. Любоваться тобой на пьедестале вместо Давида. Томура смотрит косо на Ацухиро и абсолютно невозмутимо выдает: — Вообще-то Джоконда та ещё уродина. Сако моргает, осмысливая услышанное, а потом сокрушенно вздыхает: — Честно говоря, не знаю: меня восхищает или пугает твоя первобытная необузданность и открытость. — А у Венеры нет рук. Тоже так себе комплимент. Ну знаешь, учитывая мою… — Хорошо, я понял. Можешь не продолжать. — А у Давида вообще маленький… — Бога ради, Шигараки, замолчи сейчас же! — Заставь меня, — скалится Шигараки, вздернув подбородок. В рубиновых глазах искрится вызов. Это так… по-подростковому. Откровенно и глупо. Откровенно глупо. Но Сако всегда ведётся. Осознанно идёт на поводу. В Шигараки бушует молодость и кипит кровь. И сколько бы усталым от жизни ни чувствовал себя Ацухиро, это зажигало. Он склоняется и прижимается к потрескавшимся губам. В поцелуи они мягче, чем может показаться на первый взгляд. Руки прижимают за талию ближе, вплотную. Жадно. Шигараки безбожно смеётся в поцелуй, касается влажно языком и тут же больно кусает. И еще раз. В желании крови. Ацухиро пытается отстраниться, чтобы возмутиться на такую грубость, но зубы все еще сжимают нижнюю губу, не позволяя это. В глазах снова вызов. Шигараки засранец даже когда молчит. Даже когда целуется и старается прижаться ближе бедрами. Безумие. Пьянит. Ацухиро нажимает пальцами ему на челюсть, заставляя разомкнуть зубы. Словно извиняясь, Томура проводит языком по пульсирующей губе. — Меня это бесит, — невпопад говорит он, отводя взгляд в сторону. — Pardonnez-moi? Не совсем понимаю. — То, что ты говоришь обо мне. Про искусство и прочая хрень. Потому что это неправда. — Томура… — Я весь в трещинах и шрамах, — зло улыбается Шигараки. — Грязный, разбитый. Отталкивающий. А ты мне про Венеру и Давида. Голос тускнеет, и Томура отворачивается, нервно хрустит пальцами. Сако вздыхает. В груди тоскливо щемит. Он перехватывает руки Шигараки до того, как они успевают дотянуться до шеи, на которой только-только начали заживать царапины. Ацухиро притягивает их и целует костяшки. — На антикварных полотнах и скульптурах тоже много трещин и царапин. Некоторые из них покрыты шрамами, которые не залечит даже самый опытный реставратор. Но это не делает их менее ценными. Это доказательство их подлинности. Свидетельство всего того пути, который они прошли от кисти художника до Лувра. Картины Босха отталкивают, но это все еще произведение искусства. «Крик» Мунка или «Лицо войны» Дали пугают. Но от этого на них хочется смотреть ещё больше и дольше. Не хочешь быть Джокондой? Будь Герникой. Искусство многолико, и одно из ее лиц — твое. И я собираюсь стоять на своих словах до последнего вздоха. Ацухиро решительно скрещивает руки на груди, вздернув подбородок. Томура растерянно моргает, глядя на него. Потом отворачивается, снова глядя в зеркало, поправляет воротник рубашки, открывая больше свои ключицы, и касается пальцами косточек корсета. Сако даже на секунду кажется, что Шигараки сейчас признает свою неправоту, но вместо этого он лишь равнодушно выдает: — Ты такой резонер. Ну конечно. Обидеться не получается. Это ожидаемо. Ацухиро вздыхает и улыбается. Притягивает возмущенно мяукнувшего Томуру к себе и, уткнувшись носом ему в висок, бормочет: — А ты похож на статную большую кошку. — Ага. Выдрессированную. На поводке. — При королевском дворе. — Так ты, получается, король? Сако сдержанно посмеивается, целуя Шигараки в макушку. Теплые живые пальцы путаются в светлых волосах на затылке, мягко почесывая кожу головы. Томура держится секунд пять, а потом блаженно закрывает глаза и покорно подставляется под ласку, тяжело вздыхая. Разглядывая его, Ацухиро усмехается: — Думаю, скорее укротитель, который знает, где погладить даже самого опасного хищника, чтобы он замурчал. — Большого ума не надо, — отмахивается Шигараки, недовольно хмурясь, когда его прекращают чесать. — И какой я, по-твоему, хищник? Лев? Пантера? Манул? — Манул? — растерянно переспрашивает Сако, и Томура посмеивается, довольный полученной реакцией. — Так, не издевайся над старым человеком! — А ты не прибедняйся. Шигараки щурит смешливо глаза, становясь еще больше похожим на кота. Ацухиро только качает головой, не в силах сдержать нежной улыбки. Он протягивает руку, настоящую, теплую, и аккуратно заправляет светлую прядь за ухо. Пальцы ненавязчиво поглаживают щеку, и Томура доверчиво жмется к прикосновению. — Думаю, — задумчиво протягивает Сако, продолжая обводить пальцами лицо Томуры, — ты похож на гепарда. Быстрый, ловкий. Изящный. — Интересный выбор, — хмыкает Шигараки, и его взгляд становится цепким, почти злым. — У них очень грустные морды. С этими нарисованными дорожками слез. — Да, — медленно кивает Ацухиро, не отводя глаз. — А еще они не такие уж сильные, как может показаться. И часто терпят неудачи в охоте. — Да. — Из-за этого они, кстати, находятся в уязвимом положении и могут стать вымирающим видом. — Да. — Людям нужно следить за ними и заботиться о них, чтобы у них все было хорошо. — Да. Все именно так. Томура смолкает. Моргнув, он тут же отводит взгляд и упирает его в пол. Лицо почему-то обдает жаром. В горле собирается комок. Ацухиро тяжело вздыхает и качает головой. Мягко обнимает Шигараки за плечи, позволяя ему спрятать лицо на своей груди. Такой хрупкий за этим колючим панцирем. Скажи, что он достоин любви и заботы — сломается, растает прямо в пальцах. Необузданность переплетенная с ранимостью. Ацухиро невесомо целует светлую макушку, чувствуя, как пальцы на спине сжимают его рубашку сильнее. Сако чуть отстраняется под недовольное ворчание Томуры, щеки которого все еще залиты краской. Абсолютно очаровательно и безбожно. До того, как Шигараки успевает что-то спросить или съязвить, Ацухиро обхватывает его лицо ладонями, прижимаясь к прохладным губам. Томура быстро сдается такому напору, откидывает голову назад. Даже не пытается укусить. Только глаза плотно закрыты, чтобы наружу не пролилось что-то болезненное и ядовитое. Сако с трудом заставляет себя разорвать горько-сладкий поцелуй, но не отстраняется, не убирает рук с мягких щек. Томура шумно выдыхает, не открывая глаз. Сглотнув, он недовольно бормочет: — Ну и долго ты ещё будешь со мной играть? Тебе, вообще-то, не нужно так стараться, чтобы затащить меня в постель. — Обижаешь, mon garçon, — шепчет Ацухиро, касаясь большим пальцем здоровой руки влажных белоснежных ресниц. — Думаешь, у меня такие низменные цели? — А в чём они тогда? — медленно выдохнув, спрашивает Шигараки, открывает рубиновые глаза, поблескивающие в свете гримерного зеркала от непролитых слез. — Хочу, чтобы ты осознал, как ты прекрасен в моих глазах. — Мучаешь меня, Компресс. Так осуждающе, что зубы сводит. Сако горько усмехается, оставляя на потерявшей цвет щеке невесомый поцелуй. — В таком случае, последняя просьба: потанцуй со мной, мой Падший ангел Кабанеля. Томура издает недовольный стон, скорчив обреченную мину, но тут же слабо улыбается. — Ладно. Но при одном условии: после этого ты снимешь с меня все это барахло. А то уже дышать тяжело. И воротник натирает шею. Чешется. — Ну ладно-ладно, — качает головой Ацухиро, отходя к магнитофону. — Но, может, ты оставишь этот нежно-розовый комплект? Он так красиво смотрится на твоей бледной коже… — Ага, конечно, — скалится Томура. — Все дело в вопросе эстетики, а не в том, что ты старый извращенец. Сако осуждающе вздыхает, но протягивает руку. Комнату наполняет приятный мужской голос. Томура недолго прислушивается, пытаясь разобрать слова, но бросает это дело. Французский. У Ацухиро слабость к этому языку. «Язык любви», как он сам заявляет. Но из его уст, конечно, французский звучит непозволительно сексуально. Шигараки вкладывает свои пальца в развернутую механическую ладонь. Ацухиро тут же прижимает его ближе, обнимает за тонкую талию, поглаживая косточки корсета. Томура фыркает, когда ноздри щекочет запах сладких духов. Он прижимается щекой к широкой груди, позволяя вести себя в танце. Музыка его не волнует, ему хватает биения спокойного сердца. Шаг, еще шаг, поворот вокруг своей оси. Не столько танцевальное движение, сколько каприз Ацухиро, чтобы он мог полюбоваться проделанной работой. Потом снова сократить дистанцию. Объятия становятся крепче, искрят страстью. Продолжая намуркивать мелодию песни, Сако отодвигает воротник рубашки Томуры и прижимается губами к поцарапанной шее. Шигараки откидывает голову, цепляясь за каштановые волосы. Поцелуй в ключицу, кадык, свод челюсти, мягкую щеку. Губы в губам, жадно. Томура снова щелкает зубами, но промахивается, смеётся. Ловкие пальцы ненавязчиво расстегивают пуговицы шелковой рубашки. — Ну что, mon cher, перейдем ко второму акту представления? — шепчет Ацухиро на ухо, щекоча дыханием кожу. — Я думал, ты уже и не предложишь, — хмыкает Томура, закрывая глаза. Дышать становится легче, когда Сако тянет шнуровку корсета, и тот падает на пол.