Сердце больно любовью

1

«Увлечение человеком длится четыре месяца. По истечению этого срока пылающее сердце решает, было ли оно просто восхищено человеком, или всерьез больно любовью и готово любить этого человека дольше, ближе и искренней». Алисия уставилась на эту пожелтевшую страницу, исписанную красивым, мелким почерком. «Сердце больно любовью». Ее сердце, которое размеренно ударялось о ребра изнутри, наверно, было больно. Захворало малость. Весь этот абзац Алисия осторожно выделила карандашом, дыша так, словно совершала какое-то преступление. Да и вообще, сидя тут, в библиотеке, она чувствовал себя плохо, будто бы занималась чем-то постыдным. Хотя всего-навсего штудировала все книги про любовь. Хах, ну конечно. Капитан гвардии, перелистывающая всю теорию о любви, которая хранится в замке. Это ведь как снег, пахнущий приторной сиренью. Немыслимо. Удивительно. Может, для кого-то даже чудесно. По крайне мере, для тех, кто уже мысленно подбирает Алисии жениха, это великое чудо. Алисия встречала таких людей. О, их даже искать не надо. Проходит какой-то бал? Ох, вот и женщина, ведущая под руку своего сына. Сын волнуется, пытается мило улыбаться, а Алисия, чувствуя к нему человеческую симпатию, поболтает. Алисия просто не чувствовала к этим юношам хоть что-то. Ну вот не получалось у нее любить. Только если восхищаться густыми, крепкими волосами, которые красиво завивались, прикрывая уши, или глазами, которые либо звенели юной листвой, либо искрились холодным льдом, либо согревали, точно кроличья шубка. Юноши были приятными и чутка дерзкими. И все, в общем. Алисия пыталась, честно пыталась полюбить. Буквально заставляла себя. Ощущала поглаживания по своим узким запястьям и покатым плечам, во время танцев слушала шепот, обещающий какие-то нежности, вычитанные из пыльных книг, до того старых, что уж никто и не вспоминал и не думал о них. Она пыталась в кружевных манжетах, пахнущих цветами, найти какое-то чувство. Не очарование, не восхищение, не симпатию, не холодное, как февральский снег, «ты красивая». Нет, все не то, все не так. Любовь должна быть здесь. Чтобы ее можно было потрогать, вдохнуть, может, даже несмело коснуться ее чувствительными, бледными от недосыпа губами. Она должна быть в голове и в грудной клетке. Должна дышать воспоминаниями, пульсировать этими мгновениями, навсегда выжжеными в памяти где-то внутри черепа. Все юноши в расшитых золотом камзолах и с россыпью веснушек на спинах и плечах не отражались в зеркальном коридоре разума Алисии, не становились бесконечными отражениями, шепчущими «люблю…» Ее сердце не трепетало от разговоров с юношами. Да, они были умными, приятными и милыми. Идеальными. И эта идеальность была для Алисии интересна, но не привлекательна. Алисия не раз замечала, что вгоняла в смущение некоторых девушек. Это было интересное наблюдение, но… Нет. Нет, нет, нет. Но убегать от своих же мыслей было бессмысленно. С таким же успехом можно было идти и убеждать тупую чернь в том, что индульгенция навряд ли составит им хорошую службу… Эти люди, кажущиеся манекенами, набитыми соломой, поражали Алисию своей возмутительной прямолинейностью. Будь то ругань с соседом и выяснение того, чья же собака и чьих кур задрала, или же крики старшего поколения на младшее за шалости или легкие провинности — все для Алисии было звериной грязью, от которой хотелось спрятаться. Подслушанные разговоры заставляли Алисию морщить нос или хмуриться, и у нее никогда еще не возникало никакого желания улыбаться этим вывернутым, до хитрости твердолобым людям. Это рабочая сила, ресурс, которым можно пользоваться, не размышляя о моральных сторонах, опасаясь лишь бунта. Мысли о черни вызывали у Алисии отвращение, а то в свою очередь яркий, выжигающий стыд, на который Алисия сердилась. Сердилась, поджимая губы и думая, думая, думая… Будучи девятилетней, любопытной девочкой, Алисия очень любила разные активности, которым длинное платье никак не мешало — было желание исследовать каждый коридор, каждый угол во дворце, каждое дерево в саду и каждый куст. Ей был интересен запах воздуха, который чарующе пах едой рядом с кухнями, мылом и жаром рядом с банями и прачечной, ласковым солнцем и пылью в саду и какой-то возбуждающей тревогой на тренировочной площадке вблизи каменного, широкого моста через реку. Она любила наблюдать за на тот момент шестнадцатилетним братом — и никого умнее, красивее и благороднее его она не знала. Хохотала и вешалась ему на шею, и пушистые, распущенные волосы принцессы липли к взмокшему лицу кронпринца, к его шее и рукам. Тренировка прекращалась; принцесса на руках брата расслаблялась и напоминала сказочного зверька или фею, выкованную из снега и золотых солнечных лучей. Принцесса была крайне непоседливой личностью, не следившей за языком, но уже понимающей всю важность слов, взглядов и жестов. Она впитывала в себя все, что видела, и особенно она изучала образ одной-единственной служанки, да так яро, что запомнила ее на всю свою оставшуюся жизнь, как обычно темной ночью запоминают очертания поля, деревьев и травы, озарившиеся коротким, хлестким ударом молнии. Алисии девять, Алисии любопытны бабочки, цветы и деревянные, неповоротливые мечи. Алисии любопытно, почему солнце слепит глаза, а луна сияет холодом. Алисия ощущает, как на мокрую макушку льется струйкой горячая, но не обжигающая вода, пахнущая ромашкой; волосы плавают под водой на уровне груди. Служанка массирует своими осторожными пальцами ее голову, а девочка запрокидывает ее, ложась на бортик ванной затылком, и смотрит с интересом и шаловливыми огоньками в серых глазах. Даже с такого ракурса эта девчонка красивая. — Ты же иэллийка. Как тебя зовут? — Сафи, ваше высочество. Иной ракурс был в саду вечером, под сенью яблони. Юная Алисия только недавно покинула гувернантку, которая рассказывала ей про творчество иэллийского поэта, сочиняющего про «женщин и природу». Стихи были красивыми и тонкими, легкими и нежными, как перо на шляпе брата или прядь волос, соскальзывающая с пальцев. Для юного сердечка, бьющегося в удивительном диссонансе с окружающим миром, строки стали ориентиром. Каждый эпитет, каждая метафора и трепетные слова вклинились в сердце девочки компасом, а стрелка сейчас сходила с ума. — Сафи. Сафи, ты не занята? — Могу уделить вам время, ваше… — Зови меня по имени. — Слушаюсь, Алисия. Вы что-то хотели у меня спросить? Не спросить… У девочки от восторженного волнения запылали щеки. Сафи стояла, вложив ладонь в ладонь. Смуглая кожа, длинные, собранные в косу и вьющиеся почти черные волосы, карие, распахнутые глаза. Упруго-кудрявая прядь у брови. — Я вырасту и женюсь на тебе, — пообещала маленькая Алисия, смотря на Сафи с восхищением поэтессы, взирающей на струны чужих душ. Алисии восемнадцать. Пора юности прошла. Она попробовала юношей, но поняла, что все глупости, поняла, что ни они, ни девушки не погасят огонь любви — крепкой и мудрой, вечной. Она болтает про бал и не слышит себя; дрожащими пальцами достает фамильную реликвию. Ожерелье, в центре которого — звезда Создателя. Примеряет к Сафи. Та слушает и кивает. Да, красивое. Думаете?.. Правда идет? Такое дорогое… Да, дорогое! Идет! Фамильная реликвия! Символ признания в любви, ну же!.. Алисия тогда взбесилась и отчаялась, сжухлась, как пламя, на которое шикнули водой. Алисия вспомнила это все — и обрушилась на стол лбом. Тот отважно выдержал натиск, только громко, ворчливо охнул. — Алисия, я прошу прощения за… — Сафи! — восклинула Алисия, резко поднимаясь со стола. Взгляды девушек пересеклись, и обе замерли. Так замирает природа перед зверской бурей, так замирают охотничьи борзые, уловив движение где-то в траве… Потревоженные воспоминания рассеялись. Сафи была здесь и сейчас, прекрасная и очаровательная. — Сафи… — выдохнула Алисия. Хотелось протянуть к ней руки, и чтобы та их поцеловала, одарила принцессу нежным взглядом, поцеловала, и чтобы к их ногам и волосам тянулись пурпурные фиалки и алые, как их щеки, розы… — Алисия… — Алисия чуть было не рухнула ей в ноги, целуя ее в юбку и клянясь ей в вечной любви, но Сафи не чувствовала то же самое. Почти строго она продолжила: — Вы рискуете пропустить ужин. Завяли фиалки, осыпались лепестки роз. Алисия кисло улыбнулась, закрыла все книги, разложила на столе аккуратными стопками. Влюбленно вздыхай, обнимай подушку, представляя под пальцами мягкое, смуглое тело, неси полную ерунду и надейся на догадливость. Глупо, конечно. Сафи проводила ее до столовой, а у самых дверей коротко поклонилась, склонив голову, и ушла («Я обещала помочь на кухнях, да и для вас нужно подготовить ванную и постель»). Иэллийцы трепетно относились к данному ими же слову. Алисия практически не участвовала в разговоре, делая вид, что безумно голодна и хочет пить. Диан сидел рядом с отцом и напротив матери, и между их троицей пылал костром и возбужденными жестами какой-то спор. Алисия не вслушивалась — не до того было. В любой другой день, уловив в их речах «войско» или «полководцы», она бы незамедлительно подсела. Покинула она столовую тогда, когда даже половина придворных не разошлась. Диан проводил ее задумчивым взглядом, а после увидел лицо матушки. — Что с ней? Королева взглянула на мужа. — Влюбилась, кажется. — Влюбилась… — эхом повторил Диан. — Будем надеятся, что это не лейтенант Уэррес, — проворчал Тодд. — Каролина, не смотри так на меня. — Уэррес воспитанный и прилежный юноша. — Я не доверяю парням с оторванными ушами!.. — Он лишился кончика уха на одной из тренировок, — отпил вина Диан. — Произошло это не без участия брата моего и сына вашего Стефана, — чуть насмешливо сказал он, кивая на пустующий стул. Братец редко трапезничал со своей семьей, и Диан не преминул лишний раз в пустую съязвить: — К слову о нем… Где он пропадает? Он же ожидал ответа, но мать его удивила. — В столичном борделе с ярким названием «Шпага в ножнах», я полагаю, — подняла Каролина брови, отправляя в рот кусок картофеля явно для того, чтобы не отвечать на дальнейшие вопросы Диана. Их на языке завертелась масса, часть даже просы́палась: — Как это в борделе? В каком? Стефан? — Давайте спокойно поужинаем, а подобные разговоры оставим на потом. К тому же, «Шпага в ножнах» — это игорный дом, а не бордель. Каролина взглянула на мужа совсем хищно, и тот кашлянул, поджав губы. — Как бы то ни было… Кажется, слухи и не слухи вовсе. Его видела столичная стража. Мельком, мутно, но… Чем импы не шутят. Отужинав, Диан, ровно как и всегда, направился не в свои покои, а в конюшни, чтобы навестить там Ронни. Конь, едва его всадник зашел в конюшню, радостно замотал своей гривой, и Диан улыбнулся ему. Погладил его меж ушей, а после обнял; Ронни доверительно положил свою голову ему на плечо и горячо фыркнул. Скаковое поле не пустовало — стремительно к конюшням приближалась одинокая фигура всадника на стройном, высоком жеребце. Стефан держался в седле уверенно и величественно. Этот жеребец с красноречивой кличкой Палач стал убийцей двух юношей, которые пытались его оседлать. Удалось это Стефану. Тот оседлал его и объездил, и не удивительно: сошлись характерами. Оба мерзкие, не признающие никаких авторитетов, да еще и рождены от демонов. Пересекаться с острыми глазами брата перед сном не хотелось, и потому Диан ушел.

2

Бандаж, возня с бинтами. Нижнее белье прямиком на все еще влажное после ванны и дышащее жаром. Льняные брюки. Сапоги — высокие, из твердой кожи. Завязать. Крепче, но чтобы стройные икры не выделялись… Отлично. Рубаха; завязать, заправить. Пояс, длинный кинжал. Дублет на все пуговицы; поправить кружевной воротник, за которым скрывалась нежная, гладкая шея, лишенная кадыка. Все — темно-бордовое, по которому прошлись наждаком, узорами и вышивкой обнажая истинную, серебряную поверхность. Вдох. Выдох. Преступление. Нет, азарт. Какой же азарт, если глупость. Уже ведь так делала, и не раз, и не два. Вдох, вдох. Не глупи. Волосы чуть влажные. Скрутить. Закрыть глаза, не желая смотреть. Прижать к затылку, нашарить второй рукой шляпу с перьями фазана где-то справа; торчат, как острое, длинное ухо. Надеть. Поправить. Взглянуть на отражение. Выдохнуть. Она доверяла своему телу, а то верно ей служило, натягивая ткань до опасного сильно, но ладно сшитая одежда не поддавалась на натиски. Спуститься с балкона, аккуратно, совсем осторожно, следя за дыханием, спуститься по стене… Вот так… Не в первый раз… А страшно всегда, как в последний. Украдкой, окольными путями — прочь. Прочь, прочь отсюда. Закат постепенно стекал в горизонт. Небо становилось синим. Темнело, как синяк. Алисия расслабилась только в столице. Дома устало закрывали свои ставни, проваливаясь в сон или сверкая на улочки дремлющим, янтарным оком. Кошки сцепились в драке, как петухи — заорали и закружились истеричным вихрем. Алисия цокнула каблуком, и те тут же оторвались друг от друга, как воришки прячутся в толпе, едва заприметив черно-золотой дублет — городскую стражу. Редкие прохожие были целиком внутри себя, ворошили свои мысли. Королевский дворец располагался на северо-западе, и вся столица с высоты птичьего полета была бы похожа на человеческий глаз, смотрящий вверх и вправо. Глаз этот принадлежит любителю крепкого, едкого табака. Зрачок и светлая, невинная радужка — дворец, поместья приближенных к короне графов и ремесленники. Белок изрезан красными нитями, и там, где больше кровяных переплетений — там и царит все ночное веселье, обычно скрытое днем — нижним веком. Ночь укрывает своей завесой, а за ней — постель, карты, самая разная выпивка, взмокшие тела, хохот и гнев, тонущий в мареве дыма и жара. Один проиграл все, другой же стал победителем, сыграв под своей счастливой звездой. Игорный дом разразился громким смехом, заискрившись окнами. Алисия ускорила шаг. Открыла дверь — и рухнула в пахучий дым, шорох юбок, звон бокалов, крики и улюлюканья. Потерялась, опьянела от густого воздуха. Она не была азартным игроком. Она здесь или богатый юноша-мечтатель, или же сам принц Стефан, о котором молчат, которого хранят в пьяном угаре. Она бы предпочла не сидеть в углу с бокалом вина, наблюдая за игрой двух уже порядком пьяных мужчин. Со скучной тоской она провожала взглядом юношей, которых за руки тянули юные, гибкие девушки в шелковых одеждах, верными складками выделяющих их фигуру. Смуглые, кудрявые иэллийки с тонким станом и отсутствием явных округлостей — со спины сразу и не скажешь, парень или девушка, — особенно бросались Алисии в глаза. Тут же взгляд ее падал куда-то в носки сапогов, в окаймленную юбку проплывающего мимо женского платья, в бокал. Она бы предпочла заплатить, подписав бумаги, и позволить иэллийке улыбнуться ей, найти ее руку и повести за собой на второй этаж, в комнату, на постель… Но так нельзя. Это мерзко. Трусиха, убегающая от разговора и ответственности. Тебя учили быть принцессой. Помнишь, как Стефан обучал тебя фехтованию? Кто так стоит? Соберись. Тебе не будут помогать встать. Не реви. Не размазывай сопли. Вставай. Вставай! Враг не будет смотреть на поверженную девку. Будет думать, лучше разрезать на ней одежду, или она порвется так? Алисия, как думаешь? Отец… — Папа?.. — Отец беседовал о чем-то с хозяйкой игорного дома, а Алисия ощутила себя просто и глупо. Это как после тяжелой книги по психологии взять цветастый сборник сказок: удивление, неловкость и пришибленность. Все это сменилось паникой; в желудок опасно уперлось острие вражеской шпаги, и Алисия втянула живот, ощутив скопившееся в нем червями волнение, и встала. Пируэтом обошла официантку с кружками, наполненными золотым элем, услышала голос Стефана, хрипло ведущий ее: «Не украдкой… Не прячься. Толпа — плащ, толпа — крепость». Крепость бурлила волнами, пенилась блестящими улыбками. Схватили за ножны. Рванули по локтю. Толпа цепляет и утягивает… Как бандаж на груди, как мысли… Спрячется ли она тут? Среди девушек, влюбленно вздыхающих по юношам, среди юношей, в грудных клетках которых топится и сочится желание. Взгляды, тревога. Игровой дом будто почуял ее страх, как лошадь, как родная матушка. Он ощетинился всеми своими внутренностями. Янтарные глаза впитались в кожу. Дом вывернулся, пол его шатнулся под ставшими слабыми ногами. Алисия задохнулась. Она сама вывернулась. Острие шпаги вонзилось молнией в ее солнечное сплетение. Бинты прекратили стягивать грудь, обвились у шеи, зашипели на ухо: «Скрыться хотела? Притвориться, что любовь другая?» Как же глупо это все… Идиотский маскарад в попытке перекроить саму себя, притвориться другим человеком, юношей, влюбленным в простую служанку-иэллийку. — Стефан, вам плохо?.. — Красные губы, распахнутые глаза, сведенные брови. — Душно. — Тронула ледяным горячее — коснулась щеки. — Жарко тут. Пойду. Проветрюсь. — Коснулась взглядом ключиц девушки, богатого платья. Лиф выделял ее груди. — Очень жарко… Толчок. Задохнувшееся возмущение, возня, усталое «Что же вы, аккуратнее надо…» Алисия придержала врезавшегося в нее мужчину за локти — обеспокоенная дама уже испарилась, словно и не было ее, — и длинно выдохнула, сжав зубы. Дом разом стыдливо отвернулся. Бандаж вновь утянул грудь, да так внезапно, что аж дух выбило. — Папа, — уронила, удивившись разбитому стакану. — Ал… Алисия?.. — Я все расскажу маме!.. — мстительно шикнула девушка и умолкла, выжидающе подняв брови. — Тебе самой нельзя тут находиться! Мало того, что привторяешься Стефаном, так еще и… — А ты-то что тут забыл? Отец стыдился так же, как и она, пускай и причина была слегка иной. Распустил волосы, чтобы те хоть как-то скрывали лицо. Умно. У тебя и поддельные документы, да? Эх, папа, папа. — Давай выйдем. Тут… — …душно. Идем. Вышли. Игорный дом деликатно делал вид, что не смотрит и не слушает. Лучший друг. — Давно ты его навещаешь? — спросила, скрестив на груди руки. Не воинственно. Вызывающе. — Мама в курсе? — Ты же знаешь, как она относится к азартным играм. — Отец сгорал от стыда перед своей дочерью, но вспомнил, что это все взаимно, и поспешил кольнуть: — Тот же вопрос могу задать и тебе, Алисия. Оба взмокшие, пахнущие видом, женскими духами и азартом. Одна фигурка — стройная и вытянутая, темно-бордовая и обшарпанная; вторая черно-синяя, выше на целый каблук. Отец и сын. Протри глаза, балда: отец и дочь. — Ну… — Мальчишка. Взгляд в обувь. Ковыряет носком пыль, мысли. — Карты — плохо. Помяни мое слово. Я играю потому, что просто хочу расслабиться, и играю я без увлечения. Он губителен, он яд, отрава… — Я не играю! — А что ты тогда здесь делаешь? — прищурился Тодд. Острие в желудок. — Смотрю… — Отвела взгляд: домик, помогай… — На иэллийцев. — Будто их мало во дворце. — Тут девушки. — Алисия поморщилась. Шпага плавно вошла в ее плоть. Терпимо. Пока еще. — О чем ты? Холодная ночь совсем не хотела растворять вкус вина. Дома наседали, глубоко вздыхая и наблюдая за двумя человечками, такими смешными в своих волнениях. — Пап… — Черви. Давит, шипит. Смотрит. Алисия крепче сжала свое плечо пальцами. — Пойдем во дворец, а? — Нет, скажи. — Нет, не скажу. — Алисия… — Тодд вздохнул, покачав головой, и осторожно погладил ее плечо. — Пойми, что я тебя люблю. И буду любить, несмотря ни на что. — Даже если я скажу, что влюблена в девушку? — упрямо-недоверчиво прошептала Алисия. — Даже так, Лиса. Шпага осторожно покинула ее тело, а порез ласково исцелил, кажется, сам Создатель. Но это чудо. Не может так быть. — Да ну. — Алисия осторожно взяла отца под руку. Ноги были ватными. Они тихо двинулись по улице, и дома прекратили обращать на них внимание. — Ты просто пьян. — Я знаю меру в вине, Лиса. — Тогда почему ты так спокоен? — Я сам в твои годы был влюблен. В капитана гвардии. — Да ладно!.. — Клянусь тебе. — Но, увы, всей истории узнать не удалось. — А теперь давай как следует отоспимся… — Давай. — Надо же. Из-за тебя Стефан возымел статус кутилы. — Я не сильно подпортила его репутацию, — фыркнула Алисия. Игорный дом проводил их своими янтарными, веселыми глазами, чувствуя, как его власть над ними слабеет. Алкоголь окунул все в иронию. Слава вину и элю.

3

Небесная сфера развернулась так, что солнце заглядывало прямо в покои. Стрелы лучей вонзились прямиком под веки и зажгли ресницы. Алисия замычала и перевернулась на другой бок, запрокинула руки, потянулась всем телом, выгнувшись. — Доброе утро, Алисия. — Доброе, — хрипло каркнула девушка и приподнялась на локтях. Сафи. Чуть укороченная для удобства юбка платья хлопала по ее икрам. Рукава сжимали локти, пенясь кружевом. Волосы в извечной косе. Алисия прокрутила в память вчерашнюю ночь, разговор с отцом. С одной стороны, в этом нет ничего плохого. Любит и любит — жизнь одна. Гори, пылай, пробуй, люби, страдай, возрождайся из пепла и стремись к новому, гори, гори, гори. Но с другой… Будет больно увидеть в карих, распахнутых глазах, так похожих на оленьи, испуг перед принцессой. Страх перед мыслью о том, что это — обязательство, и отвергнуть ни в коем случае нельзя. Алисия никогда мысленно не называла Сафи чернью — Сафи совсем другая, совершенно. Она ангел с обрезанными крыльями. Только ангелы улыбаются так нежно, так ласково и утешающе. У ангелов такие нежные, слегка стертые от стирки руки, расслабляющие легким прикосновением даже задубевшие мысли. Ангелы поют тихо, мурлычат и выводят — не зная нот, но следуя за душой, разливаясь пением по всей комнате, топя мысли и обнимая водой, так похожей на утробу и спокойствие. Ангелы целуют, провожая на войну, и их образ удерживает от истерик и слез, сохраняя разум чистым и острым. Ангелы встречают улыбкой и искренними словами. Ангелы помогают расслабиться и слушают, поддерживают и находится рядом. Сафи может говорить, петь, шить, быть рядом, обнимать, касаться, утешать, смотреть, улыбаться, вызывать в животе бабочек, рвать и делать больно. Что угодно. Что угодно. — Сафи. — Алисия? — Ты станешь моей женой? Разбилась ваза, осыпавшись по полу красно-золотым; уголь вперемешку с золотой крошкой.

*

— Алисия… Алисия, я не понимаю, что тут написано. Я не знаю старобриссийский. Мне очень жаль. Принцесса встала за спиной возлюбленной, вдохнула запах ее угольных кудрей — ромашка. Ее руки трепетно обвились вокруг талии Сафи, и служанка накрыла ее руки своими. — Я дала тебе обещание, — прошептала Алисия. Чувствовала, что должна сказать гораздо, гораздо больше, но все путалось и истерило. — Помнишь? Одиннадцать лет назад. Сафи задышала медленнее. Алисия ткнулась лбом в ее макушку. Она улыбалась. — Ты помнишь, да?.. — Да. — Сафи сжала ее руки крепче. Тонула. Задыхалась. — Каждое утро, видя ваше лицо. Я… Я надеялась каждый день. — Сафи смело повернула голову и храбро, отважно взглянула в глаза принцессе, сгорая от отчаяния. — Алисия, умоляю, если вы шутите… — Нет! Нет, нет, нет… Впервые расцвели поцелуи. Сафи впервые целовал кто-то, помимо матери. Целовала ее любовь, одаривая спокойствием, обещаниями и клятвами. — Нет, Сафи… Сафи, я тебя люблю… — Медленно Алисия опустилась на колени перед своей любовью. Пламя свечей сходило с ума — весь день Сафи потребовала на думы над ответом, и Алисия покорно ждала. — Сафи… — Алисия мотнула головой. — Сафи, мне больно. — Поднимитесь, Алисия… Принцесса взяла ее ладони в свои, вжалась в них лбом. Внутри тянуло и едва не рвалось что-то огромное и тяжелое, как вся земная твердь. Хрупко-хрупко пело пламя и воздух. Тело будто было мертвым. Мертвым. Алисия сжала пальцы Сафи крепче. Сафи ощутила костяшками влагу. Соленую. Слезы стекали между пальцев. — Алисия… — Сафи, — всхлипнула принцесса. Запутавшаяся принцесса, считающая свою любовь пошлой, ненастоящей и ветренной, и от этих мыслей ей больно и страшно. Вдруг огонь — отбеск образа? Вдруг и не любовь вовсе? Вдруг обман и ложь? — Алисия, прекращайте. — Ладони выпутались из пальцев. Накрыли щеки. Подняли лицо. — Почему вы плачете? — Я тебя люблю, — прошипела Алисия. — Я верю вам. И я тоже вас люблю, и пусть Создатель будет мне свидетелем, — прошептала девушка, плавно садясь перед возлюбленной. — Я буду верна тебе, Сафи, как верен мне мой рассудок, — хрипло отозвалась принцесса. — Я буду любить тебя до тех самых пор, пока наши сердца не прекратят биться в унисон. Они поцеловались. Клятвы перенеслись на бумаги, содержимое которых Алисия прочла вслух, опаляя макушку возлюбленной быстрым дыханием. Теперь их сердца были сплетены. Больше не болело внутри. Сердце не гноилось, изнывая от боли и истекая сукровицей.