Ворона и Вертишейка

Здание суда давит стенами и слишком высоким потолком. Райра пытается расслабиться, набирает побольше воздуха в грудь и медленно выдыхает, считая до восьми. Помогает. До тех пор, пока тучный судья в мантии не зачитывает обвинение, пока присяжные — уважаемые люди из министерства образования и науки, ректоры Академий и легендарные преподаватели — не гудят нестройным шумом голосов. — Леди Корв, — громогласно обращается судья, и Райра вскидывает голову, — вам есть, что сказать в свою защиту? Райра думает совсем недолго: она знала и вопрос, и ответ на него еще тогда, когда поднималась по винтовой лестнице в первый день соревнований. Как там сейчас «Антрацитовое перо»? В коридорах ветер качает тяжелые шторы, по стенам плавают тени ветвей высоких деревьев, стучат каблуки форменных туфель по каменной кладке пола. И Райре становится очень спокойно: Академия не рухнет, продержится ровно столько, чтобы о Райре начали говорить, чтобы ее имя вплелось в новые исследования и чтобы исследования старые, выросшие на ее наработках, принесли ощутимые плоды. Она отвечает коротко: — Нет, ваша честь. — В таком случае ответьте на вопросы. И череда «почему» обрушивается на Райру бесконечным потоком. Магия крови, воскрешения, старые трактаты, ботаника, яды, сплетение вен и шрамов… Ее спрашивают, почему она выбрала или не выбрала, почему не побоялась, почему позволила себе оступиться не единожды. На последнее Райра усмехается: — Если не единожды, точно ли оступилась? Я выбрала то, о чем не жалею. Терять нечего. Райра знает, что в ящике судейского стола лежит стопка ее записей, перевязанная шелковой лентой. Приговор будет справедливым и окончательным, и Райре не нужно долго думать и долго слушать судью, чтобы это понять. Опрос свидетелей больше похож на плохое представление или глупый цирк: обвинители с пеной у рта бредят о восставших из могил трупах, защита исступленно смотрит в отражение на начищеном паркете и не находит слов. Леди Тео, гордо вскинув подбородок, врет, что Райра при ней ни о чем таком не помышляла, лорд Сет отказался давать показания. Райра делает себе пометку: леди Тео отблагодарить. Ректор не стала пытаться оправдать ту, кто виновна и сама же вину признала. Но она дала всем понять, что «Ласточкина горка» работает по правилам, воспитывает по правилам и следует правилам, что в «Ласточкину горку» лучше бы никому не соваться с допросами, осмотрами и расследованиями. Но ей не верят. Судья трет подбородок, адвокат хмурится, прокурор кривит губы в усмешке. И Райра, в ожидании вопроса, нервно трет ладонью запястье. — Леди Корв, — голос у судьи тверд, и Райра встает резче, чем ей хотелось бы, — скажите, как так вышло, что вы занялись запрещенной магией? Райра сглатывает ком в горле, пропускает тяжелый удар сердца и отвечает как можно ровнее: — Мне стало любопытно. Почти не лжет. Всего лишь не указывает время. — Когда же проснулось это любопытство? — выходит из-за стола прокурор. Райра огрызается: — Признаться, не помню дату. — Добавляет, чтобы снизить градус агрессии: — Но к тому моменту я уже закончила обучение в «Ласточкиной горке». — Но вам предъявляли обвинения перед выпускным, — напоминает прокурор. — Только дело так и не открыли. — Вы правы. Тогда обвинения были ложными. — Что же стало причиной? — Ссора. — Из-за чего, позвольте спросить, вы поссорились с обвинителем. Райра хмыкает, пытаясь вспомнить. В какой-то момент красивая, приятная, вежливая, но совершенно незаметная для таких, как Райра, Анея вышла из толпы и стала воздухом. А перед выпускным оказалось, что воздух был отравлен завистью. Анею долго не выходило простить, но все же вышло: когда Райра признала свою вину, чужая получила оправдание. — Из-за того же, из-за чего ссорятся девушки перед выпуском. — И вы не считаете это очень удачным совпадением? Райра пожимает плечами. — Считаю судьбой. Или отправной точкой. Хотя до вашего замечания никогда не связывала эти события. Диалог замирает за десять минут до окончания суда. Время превращается в мед, капающий в хрустальную вазу. Зал заполняется солнечными зайчиками, тихими шепотками, искристой магией, не смеющей сорваться с губ. Судья задумчиво спрашивает: — И все же, леди Корв, откуда у вас такое рвение к запрещенной магии? Если это не Академия, то что? Взгляд Райры на мгновение становится стеклянным, зал размывается, смазываются краски и голоса. Из пустоты, которая никогда не была пустотой, слышится разговор отца и матери. Часы, когда семейство Корв было вместе, можно сосчитать по пальцам, но Райра ловила эти часы и прятала глубоко в сердце. Отец и мать одинаково сильно горели одним делом. Чем именно, их дочь могла узнать, но не узнала, бросив в камин их исследования, как через время бросит свои. И их диалоги были похожи на динамичную дуэль, шахматную партию, чистое колдовство одной иглой или одной ниткой. Мысленно — в то мгновение, когда мир перестает существовать, — Райра просит у них прощения и отвечает, мешая ложь и правду: — Семейная черта, ваша честь. Мои родители погибли во время эксперимента. Как показали их дневники, доставшиеся мне, они занимались запрещенной магией. — Где сейчас эти дневники? — Я их сожгла.

***

Райра сидит в ожидании приговора, прислонившись спиной к холодной стене. Ей запретят говорить, запретят колдовать, снабдят в избытке бумагой, чернилами, перьями, карандашами, и она будет писать, чтобы надзирателям не приходилось угадывать ее потребности по жестам. За три минуты до того, как всех снова впустят в зал суда, Райра позволяет себе мимолетную, но такую обнадеживающую мысль: а что если просто взять и на все плюнуть? Ей еще не запретили ничего, только держат под стражей и сопровождают конвоем. Одно ее слово, сказанное громко и резко, взвивающееся под небеса плетью и молнией стремящееся к земле, способно грозой сорвать крышу со здания. Одно слово — так мало и непозволительно мощно. Еще до того, как произносят «суд постановил», Райра знает, что ее ждет тюремная камера, в которой ослабевшее от экспериментов тело сдаст в течение года. И к пересмотру дела, если повезет, от этого тела останутся кости, обтянутые хрупкой белой кожей. Но она держится уверенно и прямо. — … признать чародейку Райру Корв виновной в использовании запрещенной магии и приговорить к пожизненному заключению в одиночной камере. С учетом обстоятельств дела, подсудимой запрещается колдовать и говорить, а всю необходимую информацию рекомендуется передавать в письменном виде. Дело подлежит пересмотру через десять лет с момента вынесения приговора. Райра усмехается, чуть опустив голову. В висках стучит, сердце колотится, рвется из груди. Вдыхает, поднимает глаза и чувствует влажные дорожки слез на щеках. Сколько бы она не готовилась, все равно больно. В ее случае пересмотр, до которого Райра не доживет, означает смертную казнь, и тешить себя надеждой на освобождение не получается никак. Райра вскидывает подбородок, смотрит прямо. Ее ведут через живой коридор, шумящий выкриками и ругательствами, и Райра чувствует себя злой ведьмой, наславшей мор. Она случайно встречается взглядом с Анеей. Заплаканная и бледная, она смотрит на Райру и ждет хороших новостей, которых нет. Райра не находит ничего лучше, чем робко улыбнуться и снова смотреть только перед собой. Она утешает себя: лет через пятьдесят ее исследования пойдут в ход и чужой не менее острый ум доведет наброски до совершенства. Тогда о Райре Корв заговорят, отринув долгое молчание и стены запретов. Тогда ни она, ни ее родители не будут забыты. Но сейчас ей не оставили даже слов. И это справедливо.