Ворона и Вертишейка

Они сидели за жилым корпусом и смотрели на уходящее солнце. Солнце тонуло в рваных облаках, плавилось янтарем, стекало на жухлые листья тенями и желтыми отблесками. Анея повела плечом, сбрасывая хвост за спину, вздохнула. — Ну что такое? — прошелестела Райра, зачесывая назад отрастающую челку. — Думаю. И замолчала. Зачем-то хотелось, чтобы Райра спрашивала, разбирала предложения по слогам, как по суставам разбирают тело лекари, чтобы цеплялась за слова, выкручивала их и ткала свое полотно, цельное и лоснящееся, будто отрез шелка. Но Райра терпеливо ждала, и приходилось продолжать без ее просьбы. — Думаю о кличках. Мы же не будем желторотиками до конца обучения. Должно быть что-то другое… В «Ласточкиной горке» — так уж повелось — живут птички. Одни преподают, присматривая за молодняком, другие учатся, заглядывая в клювы старшим. Первокурсников традиционно называли желторотиками: за то, что юны, глупы, наивны, не знали друзей и врагов, жались друг к дружке, будто в гнёздышке. До того, как из этого гнездышка вытрясут и заставят лететь, — до первой сессии. Райра странно хмыкнула, и Анея не удержалась от вскрика: — Неужели тебе не интересно?! — Очень интересно, — скривилась Райра. — Безмерно. Это будет такой сюрприз! — Она всплеснула руками, и челка растрепалась, закрывая лицо. — На гербе моей семьи ворон. Моя фамилия — Корв, тоже ворон. Я хожу в черном, у меня черные волосы и черные глаза. — Глаза у тебя синие. — Если присматриваться. — Райра выдохнула громкое «ха!», щёлкнула пальцами. — Интересно, кем же я буду? Может быть, канарейкой? Ах, да, я же ужасно пою. Тогда ольшанкой! А что? Комплекция позволяет. Райра худа, высока и, если ее постричь и переодеть, легко бы могла выдавать себя за мальчишку. Анея не сдержала смеха, но тут же спрятала улыбку в кулак, потом — в карман, сказала: — Чего ты злишься? Мне же всего лишь интересно. — Мне бы тоже было интересно, если бы не так предсказуемо. Я ещё на порог не ступила, а кличка уже поползла по ртам. Ворона я, от этого не уйдешь. — Райра провела кончиком пальца по длинному носу, очерчивая кривоватый контур, уголок губ дрогнул. — Внешность, так сказать, подсказывает. Да и характер тоже. Поэтому ничего не имею против, все логично. Анея не выдержала, расхохоталась в голос, падая на траву. Затылок, вопреки ожиданиям, встретился не с землёй, а с теплой ладонью, заботливо подставленной в последний момент. Райра нависла сверху — лёгкая и тугая, как натянутая тетива. Прошелестела на ухо: — А вот что с тобой — уже интереснее. С Анеей мед, янтарный закат и запах разгорающейся осени, неясная смесь корицы и ванили, красный перец — как густой сироп на дне наперстка. Ей говорили, что магия пахнет вкусно, но скучно, как может быть скучной поваренная книга. А Райре интересно. Анея пожала плечами, быстро моргнула и закрыла глаза, почувствовав лёгкое прикосновение к щеке — ветер, небрежно играющий с фиалкой.

***

Октябрь догорал последним закатом: лениво-медовым с розовыми росчерками облаков. Во дворе снова жгли костер, бросали в него листья, ветки, травы, собранные в парке на другом конце территории. Сизый дым взвивался вверх и, будто упершись в осколок неба, расползался, чтобы раствориться в воздухе. По губам лизнуло горечью и новой кличкой — Вертишейка. Анея поморщилась, провела языком между рядов зубов, цокнула. — Ну что не так? — протянула Райра, стряхивая с ботинка кленовый лист. — Ужасная кличка. — Да ну? — усмешка дрогнула косой линией. — Моя, ты считаешь, лучше? — Твоя тебе подходит. Анея тяжело поднялась с насиженного места — отполированного каменного валуна — поправила прическу, юбку, голос, настроилась спорить, но Райра пожала острыми плечами, закованными в плотную черную ткань и металлические цепочки, и не сказала ни слова. Пришлось продолжать самой. — Я к тому, что твоя кличка имеет смысл, а моя… — Твоя тоже имеет. Анея фыркнула, скрестив на груди руки: — Ну конечно. Бесспорно, мне очень идет это непроизносимое… — Певучее, — исправила Райра. — Певучее, тихое, странное и красивое. Вертишейка — символ воров… — Замечательно! Райра, будто не заметив, продолжала: — … хитрецов и женщин, побеждавших не силой, но умом. Что тебя не устраивает? Красиво же! — И непонятно. — Видишь, тебе подходит. Спорить у Анеи получалось ужасно плохо, а у Райры — невероятно хорошо. Восхищение скрывалось за равнодушием, слова разбивались о молчание, падали бесполезными кусочками обточенного морем стекла, складывались в удивительный витраж понимания. А закат медленно перетекал в бордовые сумерки. Догорал костер, октябрь, недовольство, приживалась, крепче впиваясь в суть, кличка. Анея поймала мысль и не пожелала ее отпустить: ей шло это ритмичное и тянущееся «Вертишейка», маленькая бесполезная птичка, предпочитающая казаться сильнее, чем есть, чтобы выжить. — Ладно, — согласилась, укладывая голову на острое Райрино плечо, — не так уж и плохо. У того, кто это придумал, определенно есть вкус и ум. — Тех. Анее показалось, она ослышалась. — Что? — У тех, кто это придумал. — Райра опустила глаза, чуть повернув голову. — Твою кличку пустили по голосам два мага. Можешь гордиться. И Анея гордилась.