Среди миров, в мерцании светил

«Среди миров, в мерцании светил

Одной Звезды я повторяю имя…»

      Тихий, терявший с каждым словом уверенность, голос в голове Римуса вновь запнулся, заставляя его самого лишь поджать губы и раздраженно выдохнуть. Второй день подряд он не мог воспроизвести всего восемь простых строк даже у себя в голове. Во что превратилось сегодняшнее их чтение на глазах всего класса, Римусу, заливавшемуся краской от стыда, не хотелось даже вспоминать.       Заучиваемое стихотворение было красиво и просто, и это делало абсолютный провал перед учительницей с ее высокими ожиданиями и классом, полным скучающих, но все же внимательных глаз, лишь ужаснее. Римус ведь никогда не отличался безответственностью или плохой памятью. На самом деле, он всегда был очень даже хорош в запоминании как лирики, так даже и прозы. И он и сегодня без затруднений отчитал бы вызубренное стихотворение без запинок, если бы не одно губительное обстоятельство.       Если бы Римус не был безнадежно влюблен. И если бы его собственная Звезда, даже не подозревавшая о своей роли в его жизни, под конец урока не приподняла голову с парты и не обратила на Римуса немного сонный, но все же заинтересованный взгляд, стоило ему подняться со своего места на соседнем ряду.       Виновник его провала и сейчас без стеснения наблюдал за ним. Возможно, дело было в том, что Римус, деливший с ним тесноватую комнату общежития школы-пансиона, мешал ему уснуть зажженным светом прикроватной лампы и ненарочным тихим бормотанием себе под нос.       На дворе стоял поздний вечер, но Сириус — красивейший юноша с красивейшим именем, переведшийся в школу только в этом году и как назло поступивший в класс Римуса, — не спешил расстилать свою кровать. На самом деле, он даже не был переодет в пижаму: ненадолго задержав на нем свой взгляд, Римус предположил бы, что Сириус собирался на тайное свидание, если бы пансион не был полностью мужским и в нем была хоть одна девчонка, которую можно было покорить его совершенной красотой.       Конечно, Римус полагал, что Сириус мог оказаться и не совсем заинтересован в девушках: все-таки некоторая излишняя манерность, черные кудри почти до плеч и прокол в ухе, серьгу в котором, впрочем, в учебное время носить ему запрещали, наталкивали на подобные мысли. Однако в то же время Римус понимал, что его собственную тайну не выдавало абсолютно ничего, а потому полностью допускал противоположную ситуацию и не решался делать поспешных выводов и предпринимать какие-либо попытки возможно прекратить свое томление хранением собственной тайны и отказы собственному счастью лишь из-за того, как неприлично хорошо выглядел Сириус.       Вновь уткнувшись взглядом в размытую полумраком книгу, Римус попытался сосредоточиться на нечетких буквах перед собой и полностью абстрагироваться от реальности; не обращать внимания на Сириуса, продолжавшего наблюдать за ним и лишь изредка отвлекавшегося на то, чтобы проверить сообщения на тайно пронесенном в пансион телефоне.       Очевидно, Римус превосходно справился с тем, чтобы не слышать и не видеть ничего вокруг себя. И именно поэтому, когда легкая рука едва ощутимо опустилась на его плечо, от неожиданности он едва не вскочил с кровати. — Нет желания немного развеяться? — тихо усмехнувшись его реакции, предложил Сириус.       В руке у него была еще запечатанная пачка сигарет, синяя, с огромным и неприятным изображением незрячего глаза и крупным предупреждением о возможности такого последствия курения, как «слепота». Римус всегда удивлялся тому, как некоторые ученики умудрялись протаскивать в общежития подобные вещи, причем прозапас. — Я, эм… не курю, — неуверенно покачал головой он, заметив, как украшенный толстым стальным кольцом палец постучал по завернутой в тонкую пленку пачке — по тому самому месту, где на фотографии мутного светлого глаза мог располагаться зрачок. — Жаль, — коротко выдохнул Сириус так, будто Римус упускал что-то очень хорошее из-за выбора не провоцировать лишние проблемы со здоровьем. — Ну, ночь сегодня красивая, звездная. Просто воздухом подышать мог бы, небом полюбоваться… может, наконец, провел бы ассоциации с этими своими мирами и светилами, — пожал плечами он.       Дрогнувший уголок губ украсил его лицо полуулыбкой — настолько мягкой и чарующей, что Римус лишь почувствовал, как сжалось и часто забилось сердце в его груди, и стал придумывать весомые причины для того, чтобы не согласиться вот так, спонтанно, легкомысленно или даже бездумно, на заманчивое предложение полюбоваться звездным небом в обществе Сириуса и — с большей охотой — им самим при их тусклом свете.       К его огромнейшему несчастью или, наоборот, удаче, бездумье все же одолело его. В конце концов, жизнь ведь была одна, и школьная пора — тоже, а за одиннадцать лет Римус так и не сотворил ничего запретного даже в тайне ото всех. Даже ни разу не расхаживал по школе в ночное время без большой на то нужды, а уж за ее территорию соваться и вовсе не решался. Да и, к тому же, Сириус явно был кем-то, кто не впервой наплевал бы на правила, а потому все должно было пройти неплохо. А еще он был похож на кого-то, кто, в случае наступления непредвиденных обстоятельств, сумел бы помочь им выйти сухими из воды. Или, по крайней мере, себе самому. В любом случае, времени на долгие рассуждения о том, насколько надежным человеком Сириус был, не было.       Римус даже толком не запомнил, как, пораздумав — или, по крайней мере, постаравшись это сделать, — не более половины минуты, захлопнул немного пыльную книгу в руках и, отложив ее на прикроватную тумбочку, поднялся со скрипучей кровати. Как и не запомнил того момента, когда, запрыгнув в низкие ботинки и недолго поколебавшись, каким-то образом он уже полез вслед за Сириусом в окно — все-таки попытка таким способом улизнуть из комнаты на первом этаже с большей вероятностью обернулась бы удачей, нежели попытка сделать хоть шаг в коридор после часа отбоя.       Трезвый и почти полностью ясный рассудок вернулся к Римусу лишь тогда, когда шифер, для чего-то закупленный в немалом количестве, но наваленный под окном их спальни уже месяц, чуть не ушел из-под его ног с громким шуршанием, переходящим в грохот. Сириус, уже спрыгнувший на землю и не зря крепко державший его руку, помог ему спрыгнуть менее травматично и тут же резковато потянул его за угол здания — туда, куда не проникал свет одиноких фонарей школьного двора и где начиналось маленькое подобие сада. Или леска. Если таковым можно было называть прилегавшую к небольшому крытому теннисному корту территорию, часто засаженную деревьями, своими стволами, ветвями и редеющей листвой создававшими действительно неплохое укрытие для любителей ночных прогулок. — Ты бы хоть толстовку накинул, — запоздало отметил Сириус, резковато повернув голову к одетому в одну только рубашку и брюки Римусу лишь после того, как он проследил за тем, чтобы ни в одном из окон не зажегся свет и чтобы никто не выглянул разузнать причину четкого шума. — Прости, — выдохнул тот, на деле, несмотря на наступивший октябрь, и так неплохо согреваемый приятными и не очень волнениями, теснящимися в его груди. — И, эм… спасибо, полагаю.       Возможно, Сириус улыбнулся ему краешком губ. Возможно, на его лицо попросту упала такая тень. Зрение Римуса еще явно недостаточно адаптировалось к ночной темноте. — Здесь и правда… красиво, — выдохнул он, уже слепо проследовав за Сириусом в «лесок» и опускаясь на холодную каменную плиту у неработающего фонтанчика в самом его центре. По пути он успевал поднимать взгляд к усыпанному миллионом огоньков безграничному небу (и, как ни странно, при этом даже не споткнулся о какой-то камень или шнурки собственных ботинок).       Повисло молчание. Римус почувствовал, как на него нахлынуло чувство легкой тревожности и неловкости. Он не был уверен, стоило ли продолжать попытки разболтать Сириуса — все-таки ранее они как-то не особо общались на темы, помимо учебы, с целью ненадолго забыть о которой тот его и притащил сюда теперь. Как и не был уверен в том, что молчавший Сириус наслаждался его обществом хотя бы вполовину так же сильно, как это было в обратную сторону. Неловкий одноклассник и по совместительству сосед по комнате, зачем-то согласившийся на буквальный небольшой побег из общежития ночью и в первые же пару минут едва не накликавший на них беду, навряд ли отпечатывался в памяти ярким и приятным образом.       Однако, когда заерзавший на месте от охватившего его холодка Римус уже более чем достаточно накрутил себя, Сириус опустился на соседнюю плиту и стало ясно, что молчал он попросту из-за того, что все это время был слишком занят попытками прикурить от ломающейся зажигалки. Наконец, дрожащее пламя все же обволокло собой кончик длинной сигареты и зажгло его, прежде чем вновь потухнуть. — Носясь со своей репутацией, небось, в первый раз за долгие годы или месяцы звездами любуешься? — с тонкой издевкой в голосе предположил Сириус, пряча зажигалку в кармане брюк.       Как ни странно, ответ Римуса был скорее положительным, нежели отрицательным. Навряд ли ведь можно было назвать любованием звездами те моменты, когда он, просидев за учебниками или, реже, внешкольной литературой, выглядывал в окно и краем глаза смотрел на тот малый кусочек необъятного неба, что не скрывали собой деревья и навес над школьным двором.       Римус медленно, неуверенно кивнул головой и пожал плечами, заставляя Сириуса, неглубоко затянувшегося от сигареты, лишь коротко усмехнуться, выдыхая облачко горького дыма, от которого считанные мгновения спустя уже не осталось и следа. — Часто сюда с кем-то приходишь? — теребя пальцы, поинтересовался Римус. — Шел ты сюда… весьма уверенно. — Я немного импровизировал, — выдохнув новую струйку дыма, просто признался Сириус и тут же натянул легкую ангельскую улыбку. — Я не то чтобы любитель наблюдать за космосом… в одиночестве, если честно.       Чуть запрокинув голову, сквозь голые ветви дерева Римус вновь взглянул на небо. Глубокое и необъятное, оно довольно скоро заставило его голову кружиться, а сердце в его груди — забиться чаще будто бы от чувства некой тревоги.       Момент, когда перед глазами не было ничего, кроме звездного неба, ощущался как перепутье или грань между миром простым и смертным и миром неизвестным, далеким, вечным. Вероятно, каждый человек в подобные моменты ощущал чувство восторга, смешанное, тем не менее, со страхом, и вдруг на долю моментов пугающе отчетливо осознавал, как жалок и беззащитен он был перед этой огромной системой, ограничивавшейся навряд ли одной вселенной и уж тем более — не одной галактикой.       Чувство это было скорее неприятно. Опуская чуть размытый взгляд вновь на смертный, привычный и безопасный мир, Римус подумал, что, просидев наедине со звездами с мыслями о них пару часов, было немудрено впасть в уныние или апатию. — Ужасно красивая эта штука — звездный механизм, не находишь? — хмыкнул Сириус, вновь встретившись с ним взглядом. — Ну… Красота зачастую таит за собой ужасы, не так ли? — Римус сложил руки на груди, гадая, какие тайны могла скрывать красота самого Сириуса. — Часто случается так, — тот пожал плечами и постучал пальцами по гладкому камню. — Навряд ли ведь может быть что-либо ужаснее великой неизвестности.       В тусклом свете полумесяца, выплывшего из-за редких туч, его точеный профиль был даже более идеален, нежели при ярком свете дня, а он сам походил на героя картины, написанной кистью какого-то неизвестного и недооцененного, но определенно талантливого и безнадежно романтичного художника. Возможно, в то же время и безнадежно влюбленного. Однако поняв, что это была лишь призма его собственного восприятия, Римус неловко кашлянул и отвел взгляд в сторону. — Знаешь, мне кажется, что от твоей философии мне еще до утра будет не до литературы, — тихо усмехнулся он. — Прости. Если хочешь, можешь пойти вернуться к ней. Или я могу заткнуться, — вежливо предложил Сириус. — Нет, — без раздумий ответил Римус, едва дослушав его.       Ему показалось, что красивых бледных губ коснулась легкая ухмылка. — Мне кажется, что если немного отвлечься от стихотворения, от которого уже тошновато, а потом вернуться наутро с абсолютно свежим рассудком, будет… лучше, — находу осторожно выдумал Римус.       Сириус издал непонятный смешок, но, стряхнув на землю пепел с кончика сигареты, все же продолжил: — Ну… знаешь, зато такие моменты, когда ты понимаешь, насколько все, на самом деле, не имеет значения… у тебя даже появляется временная уверенность в том, что даже самая дурацкая идея стоит воплощения в эту совершенно не значимую жизнь. Появляется желание веселиться до упаду и целоваться с теми, с кем хочется, пока не стало слишком поздно и пока не потухла «твоя» звезда на небосводе. — Конкретно «твоей» звезде еще миллионы лет ничего не грозит, — сумничав, заметил Римус.       Сириус лишь поморщил нос и, сделав последнюю затяжку, затушил окурок о все ту же темную, немного надтреснутую каменную плиту. — И… было бы с кем целоваться здесь, собственно, — как можно менее нервно усмехнулся Римус, постукиванием пальцев по плечу все же выдавая свое волнение.       Прищуренный взгляд серебристых глаз заставил его снова прочистить горло от обжегшего все его нутро чувства неловкости. — Смело полагать, что в месте, где максимальный доступ к женскому телу — картинки на тайно принесенном телефоне с отвратительным интернетом, минимально количество тех, кто согласится на… открытие для себя альтернативы, — тихо рассмеялся Сириус и вновь полез в карман за сигаретами, предварительно все же лишний раз осмотревшись по сторонам.       Римус прикусил щеки изнутри, вновь заерзав на месте. — Слышал о таких случаях, полагаю? — все же не сдержал он своего любопытства. — Слышал, конечно, — Сириус отнял еще не зажженную сигарету от губ. — И, скажем… как кто-то, с седьмого класса заключенный в мужских лицеях, даже непосредственно присутствовал при сценах такой любви. — И как тебе… зрелище? — осторожно поинтересовался Римус, чувствуя, как фантомный ком встал поперек его горла от осознания, насколько тонок был лед, по которому он ступал, но не в силах контролировать поток слов, срывавшийся с искусанных почти до крови губ.       Он сам не знал, что именно на него нашло: казалось, все было словно в тумане, словно во сне. Возможно, это была сонливость. Возможно, то самое недолговечное осознание незначимости всех решений и ошибок. Возможно, Римус был попросту опьянен представшей его глазам красотой. — Ну… — вновь провозившись с зажигалкой чуть ли не минуту, Сириус затянулся от закуренной сигареты. — Забавно в какой-то мере, — он вновь ухмыльнулся краешком губ, заставляя сердце Римуса забиться так, будто грудная клетка была лишь оковой для него. — По крайней мере, то, как… жертвы такой любви до последнего скрывают ее, — он выпустил струйку дыма и поправил волосы, лезшие ему в лицо, заправив их за ухо, в котором красовалась маленькая сережка-гвоздик. — Как им кажется, вполне удачно, — его смешок заставил противный холодок пробежаться по спине Римуса. — И вообще — чего это ты у меня-то спрашиваешь? Не поверю, что ты, учащийся здесь дольше меня на несколько лет, еще ни разу не видел ничего подобного, — с прищуром поинтересовался он. — Я… не то чтобы много общался с другими, так что… — Римус вновь скрестил руки на груди. — Как-то не доводилось становиться ни свидетелем, ни участником такого… — Такого чего? — наклонившись ближе, с явным интересом и определенно подготовленными колкостями переспросил Сириус. — Такого, — буркнул Римус. — Ну, ладно, — хмыкнул Сириус. — Про участника, кстати, интересное уточнение, — все же съязвил он, заставляя сердце Римуса пропустить удар. — Но ты… совершенно не выглядишь как кто-то, кто мог бы заниматься таким. — Правда? — едва не выдав свое облегчение, спросил Римус. — Ну… эм, рад слышать, — как можно более безразлично бросил он. — Угу, — ухмылка на губах Сириуса не впервые померещилась ему. — Бывает же, что они так и выдают себя с головой, крайне наглея и очень откровенно любуясь тобой, — фыркнул он. — Или просто не умея скрыть своего смущения и теряясь рядом с тобой. Или теряясь еще больше, когда кто-то бьет по этому больному месту.       Римус чувствовал, что еще немного и набухавший от волнения ком в его горле перекрыл бы ему кислород. — Тебе, может, куртку одолжить? — вдруг предложил Сириус, вновь обращая к себе его блуждающий взгляд. — Ты, видать, от холода краснеешь, — пояснил он с серьезнейшим выражением лица, хотя в голову Римуса и закралась смелая, пугавшая его самого догадка, что Сириус подозрения тоже имел и мог лишь проверять их. — Нет, эм, мне… тепло. Даже очень, — не солгал он. — Но спасибо. — Как знаешь, — хмыкнул Сириус, поправляя воротник черной кожаной куртки, которая, Римус был уверен, никому в мире не подошла бы так же хорошо, как и ему.       Хотя, чего уж там — все более затуманивавшимся рассудком он вдруг подумал о том, что любая вещь в сочетании с совершенной внешностью Сириуса выглядела бы лучше, чем с чьей-либо другой. — А некоторые… ты бы их обозвал «пидорасами», «гомиками» или культурно — «геями»? — продолжил Сириус. — Да чего ты прицепился к этой теме-то, — проворчал Римус. — Ты сам спросил мое мнение о ней. И о том, что в этой школе поцеловаться не с кем, тоже ты сказал, — будто бы даже немного обиженно напомнил ему Сириус, но легкая улыбка довольно быстро вернулась на его лицо. — Ну, в общем, некоторые наши товарищи даже не пытаются скрываться, — продолжил он, так и не вытянув из него ответа на вопрос. — Ты, видимо, знаток, — буркнул Римус, чувствуя, как тяжело становилось дышать и как ничуть не сходил с его лица румянец «от холода». — Ну… Знаешь, они часто манерненькие такие, просто, — отмахнулся Сириус и сделал очередную затяжку. — Их часто женственными обзывают. Скажем, длинные волосы или серьги в ушах редко этому противоречат.       Римус молча кивал головой, не зная, что сказать в такой интересной дискуссии, но вдруг замер на месте, не мигая уставившись на Сириуса. Серьга. Длинные волосы. Слабая ухмылка на красивых губах, заставляющая сердце в его груди пропустить удар. — Эм… эм, — он принужденно кашлянул. — А еще иногда такая любовь портит людей, — вновь прищурился Сириус, наклоняясь ближе. — Как и любая другая, она может привести к… эйфории. Или потере былой хорошей памяти, мешающей рассказать два несчастных четверостишья. Или к безрассудству вроде нарушения правил с непроверенным человеком и готовности на побег с ним чуть ли не на край света.       Римус прикусил щеки изнутри, вновь отводя взгляд. Намеки Сириуса становились все более прямыми, а доказательства — конкретными. — Как давно ты узнал? — понимая, что отступать было некуда, и сдаваясь, коротко выдохнул Римус. — Узнал наверняка — сейчас, — увереннее ухмыльнулся Сириус, заставляя незримое пламя вновь охватить все его нутро. — Ну… а догадываться понемногу начал тогда, когда тебя слишком сильно заинтересовала ссадина на моем лице, которую ты так долго изучал взглядом, пока медсестра обрабатывала ее, тем днем, когда на уроке физкультуры ты, как освобожденный, сопровождал «калечного» меня в медпункт. Вторая неделя учебы или около того.       Римус поджал губу и лишь молча кивнул головой, мыслями переносясь в тот день и думая, что тогда он, еще не допускавший мысли о своем «необычном вкусе в партнерах», и вправду впервые откровенно залюбовался тем новым пареньком с вычурным именем. И вспоминая, как он думал о том, что портить, тревожить такую неземную красоту нельзя было даже стечению обстоятельств. Уж слишком она была идеальна. Уж слишком он был идеален.       Казалось, что его затянувшееся молчание самую малость смутило даже несокрушимого и не страдавшего плохим самомнением Сириуса. — Чем… займемся теперь? — вновь прочистив горло, не в тему спросил Римус лишь для того, чтобы прервать немного напряженную, но скорее — неловкую, тишину. — Ну… не знаю, — немного хмурясь, Сириус затушил выкуренную почти до фильтра сигарету о все тот же холодный камень. — Ты точно не куришь, а не просто хорошего из себя строишь? — Мы делим комнату, и я из нее почти не вылажу — ты бы знал о таком. — И то правда, — выдохнул Сириус, взяв в руки отложенную в сторону открытую пачку и доставая очередную сигарету. — Попробовать не хочешь?       Обычно Римус дал бы четкий отрицательный ответ. Однако этой ночью он начал уже полностью сомневаться в каждом своем поступке и решении. В конце концов, он ведь слышал, что сигареты многим помогают неплохо справиться с напряжением, которое редко когда было для него так же сильно, как сейчас. С другой стороны, каким взглядом одарил бы его Сириус, если бы ему — как это, вероятно, и было бы, — не понравилось и он не осилил бы даже одну вежливо предложенную сигарету? Хотя, вдруг это вообще было лишь непонятной попыткой еще больше смутить его? Даже в книгах и фильмах сцены, в которых один персонаж зажигал сигарету второго или — еще хуже или, наоборот, лучше, — позволял ему прикурить от своей, нередко ведь выставлялись как что-то довольно доверительное и интимное…       В конце концов Римус лишь растерянно пожал плечами, когда Сириус, чья зажигалка на сей раз почти не барахлила, вновь поднял на него свой вопросительный взгляд. — Ну… попробовать-то, конечно, можно, — тихо пробормотал Римус, неуверенно пододвигаясь немного ближе к нему. — Хорошо. Только… знаешь, я тут подумал, сначала мне нужно немного предупредить тебя кое-о-чем, — вновь лукаво ухмыльнувшись, вздохнул Сириус. — Ну, знаешь… — он не договорил и лишь подался вперед, перед этим сделав неглубокую затяжку.       Римус, уверенный, что никогда еще их лица не были так близко друг к другу, и смущенный этим, зачарованно смотрел в пару ясных серых глаз и был готов внимать каждому слову, сказанному приятным, приглушенным, вкрадчивым голосом, когда вдруг почувствовал легкое, едва ощутимое и совсем неожиданное для него прикосновение горячих губ Сириуса к его собственным. Казалось, сердце его провалилось в желудок и, трепетно замерев, совсем перестало биться. Мир лишился своих красок и четких очертаний. В нем остались лишь Сириус и он сам, на свою удачу, вдруг вспомнивший, что в такие моменты стоило прикрыть глаза и хотя бы расслабить и приоткрыть губы.       Очевидно, Сириус только этого и ожидал. Несмотря на то, что Римус не видел его лица, он чувствовал, как, без предупреждения выдохнув в поцелуй струйку горького обжигающего дыма, Сириус на долю секунды расплылся в легкой довольной улыбке, прежде чем вновь накрыть его губы своими.       Римус не хотел прерывать такого казавшегося нереальным момента. Даже несмотря на то, что горький дым клубком застрял где-то в его горле, заставляя его самого жмуриться от не самых приятных ощущений. Поцелуй Сириуса стоил этого. Ощущение прикосновения его губ к своим и даже чувство того, как, прежде чем отпрянуть, он ненароком прикусил нижнюю губу Римуса, стоили этого. — Прости, — тут же выдохнул Сириус, жадно вобрав воздух.       Римус лишь закашлялся и выставил руку вперед в знак просьбы немного подождать. — За укус или за вкусовую добавку к поцелую? — наконец, уточнил он, немного запрокинув голову и глядя на закружившиеся у него над головой звезды. — За укус, конечно. На добавку ты сам подписался — считай, это проба. Даже в меньшей дозе, чем ты сам с дури вдохнул бы. — Сириус, — слегка хмурясь, хотел было возразить Римус, но не нашел, что сказать по делу.       Ощущение прикосновения прохладной руки к его щеке окончательно растопило его и вернуло на землю. — Сириус, — мягко повторил он со странной сладостью на языке от одного только этого чудесного имени, вновь встречаясь взглядом с парой светлых глаз, обрамленных длинными темными ресницами. — Так, значит… за сам поцелуй извинений ты не потребуешь? — выгнул бровь Сириус.       Римус лишь тихо усмехнулся и покачал головой. — Но… почему? — немного недоуменно спросил он. — Ну… в социальных сетях говорят, что целовать человека против его воли — это нехорошо, — Сириус поморщил нос, вертя сигарету пальцами. — Но воля-то была, — признал очевидное Римус. — Я имел в виду… почему ты меня поцеловал, Сириус? — Оу, ну… Ты видел себя в халате для занятий химией, например? — ухмыльнулся он. — Зрелище хаотичное, но по-своему красивое. Хотя… ты у нас человек серьезный, занятой — ты расчесываться-то иногда не успеваешь по утрам… или перепроверить, точно ли ты не надел разные носки… Полагаю, тебе не до самолюбования в зеркалах, — шутливо заметил он. — Сириус, — смущенно возмутился Римус. — А еще ты милый. А еще мне нравится, когда ты называешь меня по имени, — ухмыльнулся Сириус. — А еще мне нравятся твои веснушки. И твое любование мной, когда от ощущения пристального взгляда я просыпаюсь посреди какой-нибудь биологии. Такой уж у меня дар, что тянет меня, в основном, только к тем, кто сам меня хочет. Или только «к своим». Ну, и вот… раз уж так предначертали звезды, что мы товарищи по интересу в партнерах, да еще и друг другу интересны, я подумал, почему бы не дать этому шанс? Но на биологии, пожалуйста, давай мне все же поспать — сам видишь, по ночам я слишком занят обдумыванием собственной жизни. — Постараюсь, — улыбнулся Римус. — Правда… Может, послушаешь учителя денек-другой? Уроки о строении легких и вреде курения ты явно уже проспал. — Я тебя умоляю — я лично о нем доклад готовил в прошлой школе. И не один, — отмахнулся Сириус. — К слову, однажды меня поймали курящим за школой и чуть не исключили, но… Вообще, если бы я не курил, то сегодня мы с тобой бы, возможно, не поцеловались, — заметил он, глядя на сигарету в своей руке.       Римус лишь покачал головой, но не мог оспорить его заявление. — Но, так-то говорят, что курят часто люди одинокие… или томимые скукой. Слышал, что во втором случае можно уменьшить количество выкуриваемых сигарет, заменяя их, скажем, поцелуями с любимыми. Нет желания помочь мне опробовать данный метод? — Это… предложение еще одного поцелуя?.. — неуверенно предположил Римус. — Ну… — Сириус затушил недокуренную сигарету. — «Предложение встречаться», если ты изволишь так-то. Но и еще один поцелуй прямо сейчас лишним не был бы, — он подмигнул Римусу и, встав с места, подал ему руку.       Не отвергнув вежливого жеста, Римус поднялся на ноги. Легкий поцелуй, оставленный теплыми, суховатыми губами на тыльной стороне его ладони, заставил его щеки вновь залиться румянцем. — Так… как тебе мое предложение-то? — уточнил Сириус, будто бы ответ не был столь очевиден. — Эм… — Римус вздохнул, не в силах оторвать глаз от искривленных легкой ухмылкой губ. — Ты точно не шутишь? — вдруг немного насторожился он. — Обижаешь, — тут же фыркнул Сириус, немного задирая нос.       Однако прежнее спокойствие и даже некоторая веселость в следующий же момент вновь коснулись его лица: не выпуская руки Римуса, Сириус лишь притянул его ближе к себе и, положив ладони на его плечи и нагло наклонившись смущающе близко к его лицу, позволил ему сынициировать этот неумелый, робкий и трепетный, короче предыдущего, поцелуй. Впрочем, сам Сириус, казалось, остался более чем доволен им — такой вывод можно было сделать по мягкой, искренней улыбке, поразительно преумножившей красоту и без того совершенного лица и придавшей яркости блеску в широко распахнутых глазах.       Римус и сам на редкость искренне и легко заулыбался, любуясь им. Звездное небо над их головами и чувство легкого головокружения создавали волшебное ощущение, будто бы все в мире было иллюзией, а потому — не имело значения. Кроме них. Кроме них, стоящих на грани мира смертного и мира вечного, в мерцании сотен тысяч далеких и, возможно, давно мертвых, но невероятно прекрасных светил. Кроме них, влюбленных друг в друга в эту ночь.       Кроме имени одной только Звезды, еще не раз сорвавшегося с губ Римуса той бесконечной ночью, после каждого из новых, все более уверенных, но не менее желанных и трепетных поцелуев.