Грядктобер

      Их совместный путь был окончен, очевидно, их пути расходились, и они не противились: разъезжались из замка спасенного курфюрста поодиночке. Себастьян прощался с товарищами, объединяться с которыми приходилось по воле разных случаев много, много раз, но этот ощущался иначе. Не потому, что Ночка, Лойя, Ульрих были рядом дольше многих. Себастьян привык прощаться уверенным, что обе стороны получили из сотрудничества всю выгоду. Себастьяну казалось, что он сделал для них не все. Не для Лойи, у той теперь будет целая жизнь, настоящая, только ее. Не для Ночки, он жил своим одиночеством и невозможностью принять дружескую руку. Для Ульриха? Ульрих не только не потерял, но и приобрел, по его же мнению. Себастьян проблему видел (во всех смыслах видел, чего только не насмотрелся за те пару дней вообще), для Ульриха проблемы не было.       Их совместный путь был окончен, пути разошлись, и сопротивляться было бы глупо, весь мир ждал, весь мир предлагал свое. Опасное и загадочное и все то, с чем под силу разобраться было только легендарному лучнику. Он разбирался, убивал монстров, помогал, развлекал, восхищал людей, был собой, наслаждался. Спрашивал (иногда, не часто, в самых крупных селениях, раз в пару-тройку недель), не встречались ли в окрестности бледный и изящный темноволосый бард, короткостриженная красотка (такая, знаете, вы бы поняли, если бы видели), пацан-парень-мужик-да-там-сложно с розовыми патлами и опасной ухмылкой.       Ночку, вот странно, действительно замечали, живым — и славно, Лойя то ли осталась поближе к курфюрсту и местным святошам, то ли изменилась (с нее бы сталось) так, что больше не угадать. Ульриха не было нигде, никогда, год с лишним, но их не могло не свести, и свело чуть ли не посреди глухого леса, в непонятно как и зачем выросшем крошечном городке. Себастьян сам не понял, зачем спросил у хозяина единственной таверны, где можно было снять комнату, не видали ли тут таких, и неожиданно получил простой ответ: «по соседству с тобой живет. А вы знакомы, убить пришел? Про дружбу не ври, у таких друзей не бывает».       Себастьян улыбнулся в ответ почти счастливо: то же мне, на свете бывает всякое, и у таких придурков (как Ульрих, как он) — надежные товарищи. Неожиданно и удачно, поблагодарить бы Матерь Мию, да вряд ли она захочет слушать. Откладывать, кроме пары монет (с запасом!) на прилавок трактирщика, было нечего. На втором этаже перед чужой дверью пришлось притормозить — ворваться просто так было нельзя. Надо было впечатлить. По старой памяти, и потому что иначе никак. Постучав в дверь трижды, прислушивался внимательно, чтобы начать речь в ту же секунду, как ему откроют. Тишина сменилась тяжелыми неожиданно шагами через длинную-длинную минуту. На пороге стоял Ульрих, но лучше б не он. Бледный до зелени, со слипшимися от бурого розовыми отросшими прядями, небритый и постаревший будто не на десять, а на все сто лет. С ввалившимися глазами, выцветшими до прозрачности, и бугрящимся свежим шрамом на левой щеке.       — Я — Себастьян Ланг, — возвестил Себастьян, залихватски подкручивая отсутствующий ус. Уж сколько раз у него все складывалось не так, как он задумывал, но шоу должно было продолжаться, это правило давно стало основной лучниковой жизни. Ульрих смотрел прямо в глаза, не моргая. Вздохнул тяжело:       — И?       За его спиной в дверном проеме показалась голова принюхивающейся медведицы.