белая богиня

топла кричит, восхищается, любуется, сгорает в нетерпении и старается пробраться ближе к сцене, давясь собственным сбитым дыханием в напряжённости и сосредоточенности. белая богиня вот-вот окажется на сцене. белая богиня вот-вот заменит им солнце и станет новым идолом для поклонений, подношений и всеобщей любви, затмив всех существующих ныне богов. белая богиня выходит. и сердцебиение останавливается у всех. нежный шлейф шёлкового платья скромно манит взор, высокие каблуки мягко стучат по деревянному полу; опираясь на перчатки, жемчужные браслеты на руках и кольца на пальцах ритмично звенькают, стукаясь друг о друга. тарталья раздвигает занавес окончательно, представляя людям малочисленный оркестр пианиста и скрипача. сам не отрывает взгляда от коротких, светлых, струящихся по плечам и затылку волос, украшенных литыми из железа заколками в виде бледно-голубых цветов. от лица без капли макияжа, природно сверкающего своей белизной, от зарева янтарных глаз, обрамлённых чёрными короткими ресницами. люмин — изящество в человеческом обличии, со всеми его изгибами, стройностью и желанностью. худые руки взлетают вверх, ноги скрещиваются, музыка растекается недоносимой тьме затеей. шоу началось, и никто не смеет повысить голоса, сдвинуться с места. шеи сворачиваются и затекают, тела и языки немеют в восторге. белая богиня даже не смотрит, поглощённая собственным танцем. тарталья наслаждается моментами её спокойствия и иллюзии умиротворения разорванной души. богине плевать на своих последователей, богиня отводит взгляд, подавляя на лице горькую усмешку. и обратить бы всё в пепел. только вот здесь не добудешь огня, а солнце покинуло эти до боли и слёз родные места. вместе с родным человеком. ресницы мокнут, пальцы бьёт током, а танец все не прекращается, повергая тело в бесконечное, не имеющее смысла движение, что красивым назовешь лишь в кромешной тьме. при свете же дня язык онемеет и отнимется, глаза начнёт резать болью, рёбра ломать ненавистью к уродству в полых костях танцора. полых костях богини. руки вздымаются, ноги скрещиваются, кислород покидает лёгкие. улица вновь орёт, погружаясь во тьму.

***

стакан летит на землю, осколками покрывая пол. глаза скрыла пелена тумана, зрение будто пропадает местами. в зеркале белая богиня не отражается. — люмин, послушай, — тарталья шагает по стеклу, и его хруст режет грубый слух. люмин поднимает голову. в резких движениях ни намёка на былую изящность, вопли толпы раздражают, где-то плачет одинокий ребёнок. ни одежда, ни заколки не спасают. — я ненавижу это всё, — громко и чётко произносит она. сталь в голосе бьёт хлёсткой плетью, не позволяя забыться в наштукатуренной уродке-лжи. — они всё равно ничерта не поняли. тарталья тупит взгляд в неотёсанные доски подобия паркета. — знаешь, мне осталось накопить всего-ничего.. — говорит она скорее самой себе, — и тогда я смогу оплатить печать листовок. — в прошлый раз толку от них не было. — я знаю. от богини и правда не остаётся ни следа, когда на блёклом, уставшем лице проступают ямы и морщины, оголяются прятавшиеся под перчатками воспаленные заусенцы и сгрызенные в кровь ногти, а сзади заколки рыжеет ржавый налёт. — но сейчас они не примут моей заявки бесплатно. глаза наполняются влагой, отчаяние утекло в полые кости. ребёнок где-то плачет громче. люмин кричит и мечется в объятиях тартальи. прижаться и оттолкнуть, поцеловать и впиться зубами в мягкую кожу, прокусывая. всё будто происходит в одну и ту же секунду. — я люблю тебя, — и всё будто выпарили изнутри. и всё будто заглушили, удавили, изничтожили. люмин хочет вдохнуть, её руки скользят под рубашку тартальи, ложатся на его горячую кожу. он останется с ней до конца. он — единственное, что не позволит ей в один момент утонуть. он не пропадёт.. только вот с итэром было то же самое, верно? — прости, — и губы люмин накрывают чужие снова, толкаясь языком глубже. тарталья не отвечает, но сжимает острые плечи крепче. он понимает, что люмин как никогда сейчас нуждается в надёжности, любви и преданности. он не может быть уверен, получится ли у него всё это ей обеспечить. никогда не знаешь, что случится завтра. жизнь слишком скоротечна, а время со смертью ни за что не посмотрят на любовь и верность, отдаваясь доступному только им симбиозу. все боятся неизвестности, когда им есть что терять. — ещё одно выступление объявим завтрашним днём. ты сможешь, — тарталья целует белую макушку. шум и крики постепенно стихают, а ребёнок наконец спокоен: на ужин будет лазанья! — верно, смогу.