Красные ликорисы

Главное достоинство «Двойного Черного» — не пытливый ум Дазая и даже не разрушительная сила Чуи. Его главное достоинство — предельно возможное взаимопонимание. Осаму Дазая полностью понять не может никто, но Чуя максимально к этому близок. Именно поэтому он никому ничего не говорит, когда впервые откашливает лепесток. Тот красный, не только от крови, но и сам по себе, очень необычной формы: длинный и узкий. Чуе приходится залезть в интернет, чтобы распознать, какому цветку он принадлежит. Это, на самом деле, не так важно, Накахара умрет в любом случае, но хотелось бы знать своего убийцу «в лицо». Чуя никогда не боялся смотреть на врага. Цветок оказывается ликорисом — безумно красивое растение, даже не так обидно, что именно оно заполнит его легкие. Ликорисы обычно растут рядом с кладбищами, а по легенде — еще и в аду. Чуя усмехается: чего еще можно было ожидать от Дазая? Только такие цветы и могли хоть немного запасть ему в душу. Чуя ничего не ждет и никого не винит — было бы странно, учитывая то, как хорошо он знает Дазая. Он просто смотрит в интернете статистику и прикидывает, сколько ему осталось. Выходит что-то около года — в масштабах жизни немного, но на прощание с немногочисленными друзьями и исполнение пары предсмертных желаний должно хватить. Конечно, умирать вовсе не обязательно. Можно сделать операцию и лишиться не только цветов в легких, но и всех эмоций. Чуя содрогается, представив себе такую перспективу. Никто из его знакомых не болел ханахаки, но он знает, как выглядит человек без чувств. Примерно как… Дазай. Дазай всегда был странным. Он носил маску клоуна со стеклянными глазами, шутил глупые шутки, одновременно с этим разрабатывая идеальные планы по убийству десятков неугодных мафии. Он не был живым в полном смысле этого слова, на всех его эмоциях чувствовался флер неискренности, но на это можно было закрывать глаза, отвечая грубостью на подколки и позволяя изображать дурачка. Это работало ровно до десятого января прошлого года. Именно в тот день был убит Ода Сакуноскэ. Чуя тогда мельком увидел Дазая, выбегавшего из офиса мафии. Он еще удивился, потому что заметил в глазах Осаму искренний страх. Они работали вместе три года, но это была первая его настоящая эмоция, увиденная Чуей. И последняя, потому что в тот день Дазай вернулся пустой. Он больше не улыбается, не строит из себя идиота, не подкалывает по пустякам. Кажется, что кто-то переключил рубильник, и все его чувства просто исчезли. Теперь Дазай не чувствует страха, гнева, сочувствия. Не чувствует радости и боли, в нем нет вообще ничего. Естественно, что никакой любви Дазай не почувствует тоже. Поэтому Чуя о своей болезни ему не говорит. Надеяться на взаимность — бессмысленно, остаться живым трупом со стеклянными глазами — страшнее смерти. С этим мнением точно не согласится Мори, потому что для него гораздо важнее боеспособность членов мафии, а не их эмоциональный диапазон. Огай точно настоял бы на операции: уговорами, манипуляциями или просто вколов Чуе снотворное и отправив его на операционный стол — Чуя бы не стал возмущаться после, потому что ему стало бы все равно. Поэтому Чуя не говорит никому из мафии тоже — здесь и у стен есть уши. Вместо этого Чуя открывает бутылку самого дорогого вина из своей коллекции и в одиночестве празднует собственные поминки. А потом как ни в чем не бывало возвращается на работу, ведь кодекс верности чтит по-прежнему. Первые полгода цветы в легких даже несильно беспокоят, лишь отзываются редким кашлем и легкой отдышкой. Даже Акутагава кашляет чаще, поэтому никто ничего даже не замечает. Потом приступы становятся сильнее, Чуя вынужденно бросает курить, но задыхаться не перестает. Он всегда носит с собой платки, пряча в них покрытые кровью лепестки ликориса, и старается брать больше одиночных заданий, чтобы случайно не подвести коллег. Дазая все равно приходится предупредить, потому что отказаться от заданий Двойного Черного Чуя не может. Приходится соврать, что заработал воспаление легких, зато Дазай не задает лишних вопросов, когда Чую скручивает посреди боя в приступе кашля, отчего его способность, прикрывавшая их от пуль, тут же отключается. Чуя потом извиняется, Дазай равнодушно машет рукой, и они расходятся писать отчеты. На следующий день Чуя берет отгул и отправляется в ночной клуб, чтобы всю ночь провести на танцполе, как он мечтал еще с четырнадцати. Времени, судя по всему, у него осталось меньше, чем он надеялся. Умирать немного страшно, много — больно, Чуя старается вести себя, как обычно, но приступы случаются все чаще, а свет в его голубых глазах становится все тусклее. Он сам весь становится блеклым: худеет, его кожа приобретает нездоровый сероватый оттенок, уже не такие рыжие волосы лезут клоками. Он пользуется тоналкой, носит оверсайз и старается пореже попадаться на глаза Мори: тот все-таки врач, точно заметит неладное. Но может из-за более частых контактов, а может из-за природной наблюдательности первым неладное замечает Дазай. Какая ирония. Чуя бы посмеялся, но только отмахивается от его вопросов, сгибаясь в очередном приступе кашля. А потом на одном из заданий ему приходится использовать «Порчу». Болезнь не мешает использовать способность, зато, стоит только Чуе очнуться, он заходится в кажущимся бесконечным кашле и его выворачивает на пол не просто лепестками, а распустившимися цветами. Они слиплись и покрыты кровью, но все еще очень красивые, и Чуя старается смотреть на них, потому что поднять глаза означает встретиться взглядом с Дазаем, который почему-то решил дежурить у его постели. Другой начал бы искать в этом скрытый смысл, романтический подтекст, надеясь все-таки добиться взаимности. Чуя же знает Дазая слишком хорошо, чтобы тешить себя надеждой. Он уверен, что значит для Осаму больше, чем кто бы то ни было из ныне живущих, но недостаточно много, чтобы исцелить его болезнь. Просто Дазай проницателен и не терпит неведения, он давно понял, что с Чуей что-то не так, и решил задать интересующий его вопрос пока Накахара прикован к постели. Теперь спрашивать нет необходимости. — Мне нравится ликорис, — тихо говорит Дазай. Это не размышление о прекрасном, это тонкий способ уточнить, не ошибся ли он в своих предположениях. Дазай бы хотел ошибиться. — Я знаю, — кивает Чуя, тяжело откидываясь на подушки. Что ж, он не смог бы скрывать это до самого конца. Он поднимает голову, встречаясь взглядом с Дазаем, и видит в его глазах привычную пустоту с крохотной долей сожаления. Дазай же в его глазах видит лишь принятие и нежность. Он хотел бы иметь возможность смотреть с такой же нежностью в ответ. — Мне жаль, — вместо этого говорит он. — Мне тоже, — соглашается Чуя. Больше они об этом не вспоминают. Дазай помогает ему убрать кровавую рвоту, чтобы об этом не узнал Мори, приглядывает за ним на заданиях и старается писать свои отчеты сам, не сваливая бумажную волокиту на напарника. Он и так достаточно испортил ему жизнь. Мори все-таки замечает состояние Чуи и волоком тащит его в специализированную клинику. Врачи там разводят руками и говорят о том, что все зашло слишком далеко. Огай сметает со стола документы, а Чуя улыбается уголками губ, сидя на кушетке и покачивая ногами. Скоро. Боль в легких становится невыносимой, кашель раздирает горло и каждый вдох дается с трудом. Чуя подписывает бумаги об отказе от госпитализации при потере сознания и просто ждет. В один из дней он сидит на берегу моря, смотря на подбирающиеся к его стопам, а затем вновь убегающие волны, когда Осаму подходит ближе и садится рядом. Они на пляже, где среди песка не растет ни травинки, но рядом с Чуей — гора ликорисов, будто он ободрал небольшое поле. На самом деле это поле всегда с ним, в нем, и из-за него вместо соленого воздуха он чувствует цветочный аромат. — Хотел бы я иметь возможность тебе помочь, — говорит Дазай, смотря в небо. Оно очень знакомого голубого цвета, как что-то еще в его жизни, что-то важное, но он не может вспомнить, что. Чуя переводит на него взгляд и улыбается: — Я знаю. Выполнишь одну мою просьбу? Осаму смотрит задумчиво и кивает, ожидая какой-нибудь глупости вроде прощального поцелуя. Но Чуя как всегда его удивляет. — Проследи, чтобы не моей могиле не росли ликорисы. Я ими по горло сыт. Он начинает хохотать над собственной шуткой, и даже Дазай улыбается уголками губ. Чуя красивый, особенно когда смеется. Чуя добрый, сильный, верный, он должен сам сводить в гроб своих почитателей, а не умирать от любви к бездушному человеку. Кажется, Дазай впервые со смерти Одасаку чувствует что-то. Это «что-то» — печаль, и как бы ни было приятно снова обретать эмоции, Чую это не спасет. Через два дня Чуя умирает, задохнувшись цветами ликориса в своей собственной квартире. Его находит Дазай, не дождавшийся напарника на задании, и лежа на полу среди красных цветов Чуя кажется как никогда прекрасным, даже с бледной кожей и впалыми щеками. Его руки застыли у горла, будто оттягивающие невидимую удавку, но он все равно улыбается. Последний раз и навсегда. Дазай держит слово и на свежей могиле высаживает ростки примулы. А в день, когда распускается первый цветок, он пускает пулю себе в висок.