Сделка с Дьяволом

      Они встречались уже какое-то время. Хотя, наверное, слишком странно так говорить о годе серьезных отношений. Пара часто рассказывала волшебные истории о совместных вечерах, проведенных в ресторане, театре или просто в их общей квартире перед телевизором на уютном диванчике. Их взгляды друг на друга можно было поистине назвать влюбленными. Несмотря на частые перепалки, крики и обещания убить свою вторую половинку, пара быстро мирилась и продолжала улыбаться на публику.       На публику… Да. Люди видят то, что хотят видеть. Что им позволено видеть. Вот они и показывали все с лучшей стороны. Это была идея Дазая, а Накахара не имел прав спорить. На самом деле все обстояло куда хуже.       Чуя был уверен, что в любых отношениях, с парнем или девушкой, не важно, он будет главным или хотя бы они будут равны. Осаму такой вариант не устроил сразу. Он так и сказал, а рыжеволосый лишь опустил глаза в пол, поджал губы и сдержанно кивнул, принимая волю своего возлюбленного.       Поведение Дазая оставляло желать лучшего. Возможно, если бы он ходил по борделям, изменял, часто выпивал, кричал и поднимал на него руку, Накахаре было бы проще. Только вот этого не было. Шатен исправно сразу после работы приходил домой, где его ждал горячий ужин. Он рассказывал о прошедшем дне, сам предлагал посмотреть вместе какой-нибудь фильм, без разговоров отпускал на встречи с друзьями и не ревновал к каждому столбу. Он не делал ничего из этого. Вроде звучит не так ужасно, верно? Просто он никогда не любил.

***

Не делись со мной своим сердцем Я его съем, не разрезав Ни ложки, ни вилки мне не нужны Ты на развилке: я или нормальная жизнь

— Чуя, я не разделяю твоих чувств, ты прекрасно это понимаешь, — шатен скрыл руки в карманах плаща, смотря на бывшего напарника сверху-вниз пустым взглядом. — Наши «пятнадцать» закончились. Их больше не вернуть. У Накахары на глаза наворачивались злые слезы: — Чувства не могут просто так уйти! — Чего ты от меня хочешь? — прищурился Осаму. — Ты знаешь меня лучше всех. Прекрасно понимаешь, что я лишь разрушу твою жизнь. Сломаю тебя. — Я… — он запнулся, не зная, что сказать. Чуя не был глупым. Он знал все это. — У тебя появился шанс зажить нормально, по-человечески, — вздохнул Дазай. — Почему ты не хочешь им воспользоваться? — Потому что мне нахуй не сдалась эта нормальная жизнь! — на эмоциях выкрикнул Исполнитель.

Не делись со мной своим сердцем. Я для него ГУЛАГ и Освенцим. И всем наплевать, кто здесь прав, а кто нет; Всем наплевать, всем наплевать!

— Мне нужен хоть кто-то рядом, — уже тише сказал рыжеволосый. — Хотя бы кто-то, кому я смогу доверять. — Доверять мне? — усмехнулся Осаму. — А ты самоубийца получше меня. — Пусть так, — махнул ладонью. — Но у тебя же тоже никого нет. А мы знаем друг друга достаточно давно, чтобы нам было комфортно. Разве это не хорошее предложение? Шатен выглядел заинтересованным: — Тебе будет лишь больнее. Я никогда не смогу полюбить тебя так, как ты меня. — Плевать.

***

      Накахара действительно полагал, что справиться. Всем людям нужна любовь. Кому-то нужно любить, а кому-то быть любимым. Рыжеволосый наивно определял себя к первой категории. Он не мог с точностью сказать, что любил своего бывшего напарника. Сложно это сказать, ни разу не ощутив этого «окрыляющего» чувства. Он мог лишь сказать, что был к нему сильно привязан. Физически и морально. Доверял ему. Но можно ли назвать это любовью? — С праздником, — Дазай протягивает коробку, перевязанную черной лентой. Внутри новая красивая шляпа. — Спасибо, — Чуя смущенно улыбается. Детектив нагибается, даря сухой поцелуй в губы. От этого действия в животе должны были появиться неизвестные бабочки, должны были подкоситься ноги, но все, что было — это боль, той же черной лентой, стягивающая сердце. Ведь это было не искренне, а просто для галочки. Исполнитель привычно подавил в себе слезы, понимая, что по-другому не будет. Это был его выбор. Но как же чертовски сложно было так жить. И Осаму не переставал об этом напоминать. — Не проси меня о большем, Чуя. Это было твое решение.

Никто не услышит молитвы о том, Как тяжко бывает стоять над котлом. Никто не услышит молитвы того, Кому молиться запрещено.

***

      Дазай никак не мог понять, зачем бывший напарник так мучается. Он смотрел на него с интересом и жалостью. Мог же жить нормально, а выбрал вот это. Может, действительно любит? Исключено. Осаму слишком хорошо его знал, чтобы врать самому себе. Ему самому же было плевать. Шатен ясно оценивал свои способности, поэтому понимал, что не умеет любить. Ну просто не дано ему, как многим не дано стать ученым или известным актером.       Прежде он замечал в нем какие-то мазохистские наклонности, но, чтобы так портить себе жизнь… Не сказать, что Дазай был удивлен. Он уже слишком давно не испытывал такие банальные эмоции, как грусть, тоска, радость и так далее. Сейчас в его жизни присутствовал лишь интерес, который отнюдь не многие могли вызвать. Может, поэтому Осаму и согласился на эту сделку, так как Накахара как раз мог его вызвать. Изредка, но мог, потому и привлек его внимание еще тогда, когда был бомжеватым на вид, агрессивным, ярким мальчишкой пятнадцати лет, что не боялся его пустого взгляда, а лишь нападал в ответ.       Стоил ли собственный интерес чужой жизни? Детектив не задумывался об этом, то была не его просьба. Неправильно будет назвать это мольбой. Согласившись на это из жалости, Чуя бы этого не понял, а Дазай просто бы не допустил. Выгода. В любой сделке можно ее найти. Особенно если это сделка с Дьяволом, а ты он и есть.       Хорошая квартира, еда, деньги, секс. Он бы солгал, сказав, что его это не устраивает. Подчинение Осаму всегда любил. Это передалось ему еще от Мори, который был весьма увлечен воспитанием своего будущего преемника, что, в итоге, стал предателем.       Ему нравились их вечера кино, нравилась домашняя еда после работы. Нравилось заботиться «для галочки», когда «возлюбленный» болеет, ведь тогда он вновь становился интересным. Переставал быть той шавкой, что слушается любых приказов хозяина и облизывает обувь. Тогда Накахара становился самим собой. Импульсивным, вспыльчивым, но вместе с тем до невозможности милым со своим красным носиком. Их стычки напоминали о совместном прошлом, наполненном эмоциями, причем настоящими, искренними.       В такие моменты Дазай чувствовал, как что-то трепещется внутри него. И никакие бабочки тут и рядом не стояли. Он сразу забывал о болезни партнера и набрасывался на него с безумными поцелуями, желая почувствовать больше этой спеси, больше страсти. Они оба были слегка разочарованы выздоровлением рыжеволосого и последующей скукой и серыми буднями, но ничего не поделать. Если Чуя начнет специально болеть, то глава Мафии что-нибудь да заподозрит.       Возможно, вы задаетесь вопросом, почему только в периоды болезни Накахара ведет себя, как обычно, а в остальное время нет. Дело в том, что Осаму предоставил слишком мало возможностей для самовыражения, потому Исполнитель должен был быть тихим и не выводить Дазая, иначе поплатиться. Не то чтобы Чуя был тем, кто следует правилам, но слишком уж сильно он не хотел терять партнера из-за своего ужасного характера.       Впервые заболев во время их совместного прожития, рыжеволосый начал огрызаться с самого утра и сам испугался этого. Но реакцией Дазая стало приятное удивление и тихий смешок. Это было таковым позволением, разрешением вести себя так, как хочется. В тот раз Накахара ощутил свободу. Но он ненавидел свой организм и древнего Бога, живущего в его теле, за слишком скорое выздоровление.       Именно так правая рука самого босса Мафии полюбила болеть, хотя раньше на дух не переносила это. Раньше работа была для него всем, а сейчас встала на второй план. Но это же было его решение, его выбор. И как бы часто Чуя не сомневался в его правильности, все плохие мысли уходили, стоило лишь вернуться домой и начать слушать очередной рассказ Дазая о том, какие остальные детективы глупые и раздражающие, а также какой он хороший и вообще умничка. Он любил этого чудака. Пусть и не в каждый момент, может, и не по-настоящему, но любил.

***

Никто не услышит молитвы О том, как страшно бывает нажать на курок, Чтоб сделать выстрел контрольный; Больно, телу тоже больно

      Осаму упустил тот момент, когда перестал сковывать чужое тело железными цепями и тот стал позволять себе слишком многое. Теперь их утро начиналось не с кофе, а с «Да убери от меня свои ебучие руки, мумия!» и «Ну, Чу-у-уя….». Не заметил, как стал возвращаться домой куда быстрее и иногда даже до окончания работы, чтобы отведать отменно прожаренного стейка или даже крабов, если у Исполнителя хорошее настроение, и послушать рассказ об очередном скучном собрании комитета.       Дазай стал дольше задерживаться на чужих губах, а после самостоятельно, по собственному желанию заходить дальше, чтобы бывший напарник забывал о причине ссоры. Он тянул его в гостиную на диван, чтобы вместе посмотреть фильм, хотя рыжеволосый был занят отчетами. Перестал отпускать на какие-то мероприятия и встречи одного, желая, чтобы Чуя постоянно находился рядом с ним.       Детектив совсем не заметил, как единые редкие отголоски чувств и эмоций начали происходить гораздо чаще. И они настолько сильно опьяняли иссохшую душу, что Осаму желал еще и еще. — Ты совсем ебнулся? — Чуя нахмурился, услышав «просьбу». — Или это шутка такая? Я не могу уйти из Мафии. — Можешь и сделаешь это, — холодно усмехнулся шатен. — Это не просьба, Чу. Это приказ. — То есть ты ебнулся, — кивнул самому себе Исполнитель. — Выбирай. Либо я, либо Мафия. Дазай ушел. Ушел из квартиры, из соцсетей, не отвечал на звонки ровно до того момента, как не получил сообщение «Готово». У Накахары ушло всего лишь три дня, чтобы начать сходить с ума. Первый день был еще ничего. Единственное, его немного трясло от пустоты в их квартире, а так нормально. На второй день началась дикая паранойя и словно ломка по чужому вниманию и обществу. А уже на третий день рыжеволосый едва не схватился за нож, так как истерика не прекращалась уже пятый час. Сердце до невозможности болело, а перед глазами летали черные пятна, будто бы его лишили кислорода. Его кислорода. Осаму не стал интересоваться, как у него это получилось. Он лишь вернулся в обитель спустя час после этого сообщения и прижал к себе трясущееся тельце, останавливая бурный всплеск эмоций. — Ты молодец, Чуя. — Не уходи больше… — сквозь всхлипы произнес он. — Не бросай меня. — Делай то, что я скажу, и все будет хорошо.

***

      Дазай считал, что теперь у них все будет просто замечательно. Он будет 24 часа в сутки получать необходимые эмоции, так как теперь Чуя будет рядом абсолютно всегда, но не тут-то было. Накахара без работы это как Осаму без… Просто Осаму. Сложно отдавать эмоции, которых теперь нет, а ведь раньше они появлялись именно после рабочего дня.

Знаешь, я не хотел. Я не хотел, но рвал тебя напополам Ты кричала: «Остановись!».

Я хотел, хотел, но почему-то не смог.

      Детектив видел эти изменения, но не решался что-то делать с этим. Не хотел признавать, что был не прав. Но сейчас от Чуи совсем не было толка. Он только и делал, что ходил по помещению как тень, призрак, с абсолютно пустыми глазами. А ведь раньше они были такими прекрасными. Не просто голубыми, и дело не в оттенках, не в сравнениях с водной гладью или айсбергом, а в искрах жизни, что танцевали в них. Это делало их такими незабываемыми, такими красивыми. Этих огней не было ни у кого в Портовой Мафии, а он сумел как-то их сохранить, позволяя забрать только тому, кого пустил, кажется, слишком близко. — Я думаю, это была ошибка. Он сказал это в очередной совместный вечер за покупным ужином и вином. Дазай вздрогнул, удивленный. Искренне удивленный, ведь за столько недель апатии от него едва можно было вытащить пару слов. — Мы заключили сделку. Ты не можешь ее расторгнуть, — шатен спокойно продолжил есть, положив еще один кусочек мяса на язык. — Зачем тебе это? Я больше ничего не могу тебе дать. У меня больше ничего нет. Осаму вскинул брови, услышав это и поднял взгляд, встретившись с чужим. Впервые за это время, в голубых глазах появляются искорки злости. Смешок: — Не будь так наивен, чиби. Он был слишком хорошим манипулятором, чтобы согласиться со словами Накахары. — Разреши мне вернуться в Мафию, пожалуйста. Нам обоим будет лучше, — почти молящим голосом попросил рыжеволосый. Дазай едва удержал себя от блаженной улыбки, буквально чувствуя, как вместе с едой в него поступают чужие эмоции. — Хорошо. Искренняя радость в чужих глазах стала конечным выстрелом. Осаму наелся сегодня впервые за несколько недель.

***

      Чуя вернулся на работу, а детектив исправно питался чужими всплесками человечности. Первому было плевать, что он каждый день просыпался с апатией и засыпал с ней же. Самое главное, с ним был любимый человек и у них все было хорошо. Но как долго можно жить во лжи самому себе?       Дазай крутился в кресле в рабочем кабинете, как его отвлек телефонный звонок. Незнакомый номер, но слишком знакомые цифры. — Мори-сан, чем обязан такой чести? — насмешливо спросил шатен, поворачиваясь к окну. Где-то там сейчас на миссии Накахара разбрасывает врагов во все стороны, останавливает их пули и наслаждается восхищенными взглядами подчиненных. А уже через несколько часов он будет сам рассказывать все это ему, Осаму, за бокалом вина в их уютной квартирке. Поскорее бы уже. — Чуя погиб. Огай не решается говорить дальше, хоть и не понимает к чему такое долгое молчание. — Как? Это не его голос. Совершенно не его. — Он был на миссии. Достаточно простая, с ним были Черные Ящерицы и другие наемники. Но, видимо, его Порча вышла из-под контроля. Дазай заставляет себя сделать свой голос более привычным, поэтому скучающе тянет: — Ясно. Приглашаете не похороны? — На твое усмотрение. Звонок окончен. Телефон летит в стену и разбивается, а челюсти зло сжимаются. Осаму прекрасно понимал, что это не Порча вышла из-под контроля, а ее обладатель, который оказался суицидником получше детектива.

***

— Мы оба знали, что все так и закончится, Чуя, — холодно произносит Дазай, кидая на могилу бывшего напарника пару самых дешевых цветов. Он не хочет признавать, что не желает возвращаться в ту квартиру, что стала пустой. Не хочет есть свою еду и смотреть фильм в одиночестве. Не хочет засыпать на холодных простынях, не ощущая тепла живого тела рядом. Но они знали на что идут. Может, кто-то из них все же был не готов к такому исходу? — Это был твой выбор, — шатен разворачивается и уходит. — И моя вина, — шепчет и так ненавидит себя за эти слова, что самому становится тошно.

Я просто смотрел, как ты превращалась В одно из разорванных тел

На стене моей ты самый главный трофей,

Я бегу от тебя со всех ног.