Я улыбаюсь

Бесконечные дни текут ручьём, и, пускай все делают вид, что всё в порядке, это невыносимо. Сколько бы я ни улыбалась, это не изменит её боли, не скажет: «Да нет, не умирает она, что за глупость, кто мог такое сказать». Я улыбаюсь. Терзания могут сколько угодно раз приводить меня к этой двери и заставлять почти открыть её, но всё же остановиться в нерешительности. В конце концов, я — всего лишь я, и пускай мы, сёстры-двойняшки, очень похожи внешне, наполнение наших голов может различаться. То, что могла бы сделать я — чудовищно безо всяких сомнений, так что — только если она сама попросит меня об этом. Я улыбаюсь. *** —Разве не лучше такая, быстрая и почти безболезненная смерть долгой и мучительной кончины от болезни?! — Мы говорим и думаем одно. Ей нет нужды убеждать меня, ведь всё, что может сказать она, я давным-давно сказала себе сама. Я поступила бы так на её месте, и она подтвердила то, насколько мы похожи. Я улыбаюсь. Мои пальцы сжимаются на хрупком, бледном горле. Я не могу позволить себе ни мгновенья колебания, ни искры слабины, ведь они усугубили бы её страдания вновь. Сожаления, муки совести и прочие глупости, присущие людям, я могу задвинуть на край сознания и оставить на потом, спрятать от неё. Она же вполне удовлетворена, и я вижу, что она тоже улыбается — совсем по-другому —вымученно, устало, но с надеждой на скорое освобождение. —Улыбайся,—говорит. Как будто может быть иначе. Я улыбаюсь. *** Нет, кровь не стекает по моим рукам, пятная мою душу, но всё же она лежит передо мной, будто бы лишь ненадолго задремавшая, убаюканная дождём. Я улыбаюсь. Я знаю, что её глаза закрылись навсегда, и мне нет нужды в ужасе отшатываться, чтобы осознать весь ужас содеянного. Я улыбаюсь. Грохот распахнувшейся двери не в силах пробудить меня от этого кошмара, но всё же я, по-прежнему улыбаясь, оборачиваюсь. Он стоит там, медленно погружаясь в этот ужас тоже, и осознаёт. Я улыбаюсь. Он выхватывает пистолет и кричит. Я не разбираю слов, они не нужны мне. Я вижу лишь главное - где бы люди не оказывались после смерти, мы скоро свидимся с ней там, так быстро, будто и не расставались вовсе. Я улыбаюсь. Они не понимали. Они не видели её страдания, не могли прочесть их отражения в её глазах. Они видят жертву и убийцу, и пускай будет так, меня устраивает полученная роль, ведь она обещает спасение нам обеим. Я улыбаюсь. —Убийца!..—Он испуган, и я почти растрогалась. —Ты не понимаешь, но это и неважно. Сейчас мы хотим одного и того же — чтобы ты выстрелил. Давай же, избавь этот треклятый мир от такого чудовища, как я! Я улыбаюсь. Он молчит в ошеломлении и нерешительности. —Ну же, нажми, наконец, на курок,—я надеюсь, что это будет его решением, и мне всё же не придётся добавить в голос умоляющих нот, прежде чем это произойдёт. Он дёргается. Я улыбаюсь. Выстрел гремит очень громко, и кажется, как будто бы даже не только вокруг, но и прямо у меня в голове. Я улыбаюсь. Боль ввинчивается в моё тело раскалённой иглой, и я чувствую, как нарушается уже не устойчивая система жизнеобеспечения, когда из раны брызгает кровь, а я падаю почти на неё, когда мне уже не нужно продолжать сидеть. Я улыбаюсь. И даже сейчас, когда все мое тело захлёбывается предсмертным воплем, а сознание, не обращая никакого внимания на человека, что как будто не в нескольких шагах, а в сотнях километров отсюда, верно угасает, наконец даруя заветное забвение, когда ничего, кроме одной-единственной последней мысли от меня не остаётся, эта мысль гласит, что я улыбаюсь.