Двоедушники

У соседей покойной Табиты Колдуэлл нынче прибавилось поводов для сплетен и перешёптываний. Они готовились точить языки в женском клубе и за бинго. В чайной или за кофе. В гостях друг у друга или в церкви — тоже. Перемывать косточки вообще приятнее, когда в сплетне задействовано больше двух лиц. Доказано. Но всё их внимание ранним утром двадцать седьмого октября было приковано к красному мустангу, не новому, но очень эффектному, на котором к дому на Каштановой улице подкатила Чарити Колдуэлл, последняя из своего рода и вдобавок — самая младшая из ведьм. Притом заявилась не одна, а с Помоечным Эриком. Кто бы мог подумать, что этот мрачный затворник однажды выберется со своей свалки! И с кем?! С внучкой самой уважаемой колдуньи Салемского совета! Но удивляло ещё и то, что девчонке хватило смелости вот так запросто заявиться в Хизер-Холл после того, как она — по слухам — провела на севере почти всю юность. Неясно, что больше поразило соседок Табиты Колдуэлл: её племянница, которая восемь лет жила среди полярных ведьм, или Эрик-горбун, клонивший плечи, как нахохленная хищная птица. Эрик, который обычно носу не кажет со своей свалки. Шея его казалась оттого, что он горбился, шире и длиннее, как у нахохлившегося грифа, а косматые грязные волосы падали на грудь и спину и хлестали по пояснице. Он вслед за Чарити вышел из машины и прошествовал до террасы своим широким, тяжёлым шагом. Он хорошо знал, что местные ведьмы его не любят, но опасаются — что было де-факто почти невероятным, потому что ведьмы обычно командовали фамильярами, а не наоборот. Но, пока он жил у себя на земле, салемцы его старались игнорировать, как и сам факт существования свалки за прозрачной лесополосой в западной части города. — Любопытно, зачем она притащила его с помойки, — сказала мисс Шеймус своей сестре. — Любопытно, что вообще она планирует здесь делать, — ответила та. Обе стояли у кованых высоких ворот, пристально глядя на Чарити и нисколько того не стыдясь. Они были завёрнуты в свои чёрные вуали. На головах покоились широкополые фетровые чёрные шляпы. Обе сестры были одеты в чёрные длинные платья и такие же пальто. Они шли в церковь, на субботнюю мессу, и ждали чего-то — может, что Чарити подойдёт к ним с приветствием, ведь они теперь соседи. Или что случится что-нибудь интересное, о чём потом можно будет посплетничать после молитвы Чёрному Козлу. Но обеих ждало разочарование. Чарити на них даже не взглянула и бросила себе за плечо: — Затвори ворота. Это было сказано Эрику. Он недовольно цокнул языком и, вздохнув, направился к ограде. А остановившись за прутьями, хмуро взглянул на двух ведьм по ту сторону. — Добрый день, мистер Бохе, — сказала с усмешкой спрятавшаяся под вуалью Эстер Шеймус. — Хотя добрый ли он для вас, вот главный вопрос, — уклончиво произнесла её сестра, Абернатти Шеймус, та, что с большим золотым медальоном на груди. Эрик молча запер ворота и задвинул засов, не удостоив взглядом ни одну из соседок. Пусть сплетничают о чём угодно. На это ему абсолютно плевать. Главное, чтобы не докучали. Он быстро вернулся к террасе и хотел подняться по лестнице ко входной двери, но голос Чарити, оставленный снаружи, как маленькое напоминание, пока его владелица прошла в дом, из ниоткуда громогласно заявил: — И забери мои вещи из машины. Чертыхнувшись, Эрик опять вернулся к «Мустангу» и открыл багажник. Там было — кроме большой кожаной плётки и пары серебристых туфель — ещё два чемодана. Эрик, уже порядочно взбешённый, взял их, взял свою потрёпанную, старую сумку. Громко и злобно хлопнул багажной дверцей. Взвалил свою сумку на горб, а чемоданы определил в обе руки. И потащил это всё в дом.

2

Он не был оптимистом и знал, что ничего хорошего из чего-либо плохого никогда не случается. Когда опустил чемоданы в прихожей и не услышал нового приказа, осмотрелся первым делом — загнанно, как птица, попавшая в большой вольер. Кажется, места много, но не полетаешь. Эрик обвёл взглядом потолок, и стены тёмного дерева, и отциклёванный, до блеска начищенный паркет. Всё здесь выглядело так, словно дом вылизали за минуту до того, как новая хозяйка открыла дверь. Со стен на Эрика, сверху вниз, недобро смотрели женщины с портретов. Их было десять, и Эрик подумал, что Чарити, выходит, одиннадцатая. Он хмыкнул портрету бабки Колдуэлл в лицо — та даже писаной на холсте казалась недовольной, такой, словно учуяла под носом дерьмо. Седые волосы были зализаны назад очень гладко. Чело венчала красивая диадема, а на груди был медальон из прозрачного горного хрусталя. К слову, медальон этот Эрик хорошо помнил, и обратил внимание, что он был на каждом портрете. Любопытно, достался ли он новой хозяйке, и если да, почему она его не носит? — Ты решил передохнуть? — Чарити появилась в дверях в гостиную и упёрла в точёные бока руки. — Не рановато ли? — Воды дай, — спокойно попросил Эрик. — Кухня — направо по коридору. Сходи и возьми сам. Он со вздохом прислонился спиной к стене и поморщился. Загривок нарывало. Растущий птичий горб давал о себе знать. С каждым днём. С каждым месяцем. С каждым разом он становился всё больше. Пульсировал и разрастался в нём, как опухоль. Иногда Эрик думал, за что Великий Дух был так немилостив к нему, что одарил столь уродливой, болезненной формой… — Нет, не пойду, — мотнул головой Эрик. — Я ужасно устал трястись в твоей тачке, всю задницу себе там отбил. Ты моложе, сгоняй для меня за водой. — Мне не положено по статусу. — Я сейчас прямо здесь сдохну, — пообещал Эрик. — И труп, кстати, ты будешь не по статусу сама хоронить. Ну или этот твой грач-фигляр, которого ты наняла на время. Он не смотрел Чарити в глаза, иначе заметил бы там улыбку и сожаление. Всё сразу. Но это только на миг. Затем она скроила холодное выражение и небрежно сказала: — Ну так уж и быть, спасу тебе жизнь. И кстати, он не грач. Ты не угадал. Она прошла мимо него, вздёрнув нос и опустив уголки губ. Эрик хитро покосился ей вслед. «Дурочка наивная» — так подумал он, потирая плечо с ухмылочкой. «Манипулятор недоделанный» — так подумала Чарити. Как ни крути, но всё же своего она добилась. Эрик Бохе был теперь здесь. В Хизер-Холл. Как она и хотела.

3

— Первый этаж мы осмотрели, — сказала она Эрику. — Теперь пойдём на второй. Он хорошо помнил этот дом, и сейчас просто освежал в памяти, где были сквозные двери из гостиной в кухню и оба коридора сразу, а где — гостевой туалет и уборная для фамильяров. Эти ведьмы всё же презабавный народ. Без магического помощника никуда — но туалеты только раздельные! Его веселило, как всё в Салеме, да и вообще повсюду, в Единых Штатах, было устроено. Хотелось бы верить, что где-то может быть не так, но он в этом сомневался. Машина пропаганды работает слишком хорошо. Они поднялись по высокой деревянной лестнице с тяжёлыми лакированными перилами. Чёрные ступеньки под ногами мягко поскрипывали. Они были покрыты бежевой ковровой дорожкой. Высоко под потолком вместо люстры висел золочёный фонарь на три лампочки. Картины, портреты и семейные фотографии были хаотично размещены в богатых рамах по стенам, выкрашенным в глубокий тёмно-серый цвет. Тут же бросало столб света вниз, на паркет в прихожей, мансардное решётчатое окно в скате крыши. — Я здесь ещё ни разу не была за все восемь лет, — поделилась Чарити. — Но память меня подводит. Да, я совсем не помню этот дом. Эрик не стал говорить, что бабка или тётка Колдуэллы могли наложить на неё чары забывчивости. Кажется, человек помнит всё — и не помнит ничего конкретного. Только общие черты, без мелочей; словно наброски и мыслеобразы, далеко не всегда точно совпадающие с оригиналом. Ведьмы всегда хорошо защищают свои дома. Стоит им захотеть и приложить усилия — и дорогу к ним ни в жизнь не найдёшь. Если, конечно, не знаешь, как искать. — Ты жила здесь с рождения? — спросил Эрик. — Не совсем. Сначала только с бабушкой в другом доме, на реке. Но была очень маленькой и его совершенно не помню. Он, кажется, тоже есть в списке завещания. Это нужно будет уточнить на неделе у нотариуса. Пометь себе. — Я не секретарь, чтобы запоминать всю эту чушь, — холодно сказал Эрик и прикрыл глаза тяжёлыми веками. — И не носильщик, кстати. Почему бы тебе не поднять магией эти чемоданы? — Потому, что магия не безгранична, тебе ли не знать, — произнесла Чарити невозмутимо. Они поднялись на второй пролёт и взглянули как по команде наверх, в тёмный коридор. — И использовать её по пустякам глупо. — Поэтому ты эффекта ради ночью спёрла сигарету и наколдовала себе кресло. — Я позаимствовала её, чтобы уговорить тебя, а это разные вещи, — Чарити подняла вверх тонкий указательный палец, украшенный кольцом с розовым топазом. — И палец себе подожгла. Чего же тогда не стырила зажигалку? — съязвил он, покосившись сверху вниз на Чарити. Она улыбнулась и задрала подбородок, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Не сказать, чтобы улыбка была добродушной; скорее, любопытной. Она пристально всмотрелась ему прямо в узкие чёрные зрачки. И заметила, что он всем телом вздрогнул. Всегда ей интересно было смотреть на реакцию фамильяров. Они, едва встретившись с прямым взглядом ведьмы, отводят глаза, косятся в стороны, кашляют, ёрзают. Так влияет на них ведьминская магия. Но выучка, дисциплина, постоянный тесный контакт меняют дело со временем. Вот и Эрик тоже быстро посмотрел вбок. Он и сам не понял, как так вышло. А когда осознал, что произошло, пошёл бурыми пятнами по щекам и вискам. Разозлился. — Ты будешь мне указывать, как и когда колдовать? — прищурилась Чарити. И Эрик не ответил. Только глухо фыркнул и прошёл вразвалочку вперёд, мягко двинув её плечом со своего пути. — Можешь толкать, сколько хочешь, — спокойно сказала она. — Я не обидчива. — Да неужели. Он хмуро заглянул в первую дверь. Прикрыл её. — Что там? — спросила Чарити. — У тебя есть ноги и глаза, так пойди и посмотри. Он направился дальше, мягко ступая по толстому бежевому ковру, постеленному поверх половиц. Чарити открыла ту самую комнату и бегло осмотрела её. Ничего особенного. Просто спальня и дверь в ванную комнату. — Сколько здесь кроватей и спален? — откликнулся Эрик. — И где поставить твои вещи? — Ты же не думаешь, что бабушка жила в этом доме одна? — Снаружи он такой компактный. — Пространственные чары, скорее всего, — пожала плечами Чарити и встала рядом с Эриком. Он опустил чемоданы на пол, меланхолично глядя на вторую спальню. — Пока неси, я ещё не выбрала себе комнату. — Мы не на вокзале в Гринвиче, — беззлобно огрызнулся он. — Твой багаж отсюда никто не сопрёт. А я уже задолбался его таскать. Чарити ростом была ему по плечо макушкой. Он был здоровее и мускулистее очень многих фамильяров, которых она видела за свою жизнь. И заявление, что он притомился, Чарити только развеселило. Они осмотрели весь второй этаж и подытожили, что там было три спальни, кабинет и ещё одна запертая на навесной замок комната, очевидно, предназначенная как раз для фамильяра — обстановка в ней оказалась более чем аскетичной. Чтобы открыть дверь, Чарити повела рукой, очертив фамильную восьмёрку в воздухе. Замок со щелчком открылся и упал на ковёр. Эта комната единственной из всех осталась совсем неубранной. Письменный стол был завален бумагами. На полках лежал толстый слой пыли. У узкого стрельчатого окна, пропускавшего свет в витражные тусклые окна, стояла односпальная кровать. — У бабушки фамильяр был псом, — сказала Чарити, взяв с комода кожаный широкий ошейник с медальоном. На серебре была гравировка: «Люк». Эрик содрогнулся, но виду не подал. Это место выглядело как тюрьма. Как всё худшее, чего он боялся. Здесь не было света, воздуха и высоты, и не было покоя — хорошего и чистого, а не такого, как в могиле. Едва он сюда шагнул, как ему захотелось скорее покинуть комнату. Но Чарити сказала: — Это будет твоя спальня. — Ни за что, — резко бросил он. Чарити удивлённо вскинула брови. Эрик сердито продолжил: — Здесь темно, тесно и будто бы кто-то сдох. Ну, по внутренним ощущениям. — И? Открыть окно, проветрить комнату, смести пыль и вынести труп тебе мешает чувство собственного достоинства? — Мне здесь не нравится, — отрезал он. — Это нехорошая комната. — Другой у меня нет. — Твёрдо сказала Чарити и сузила глаза. Не то чтобы это была правда так, но, если где-то можно пойти на уступки, то в таких делах уже нельзя отступать. — Тогда верни меня на помойку, — огрызнулся Эрик и быстро вышел в коридор. Над головой его скрипнули половицы. Он изучающе посмотрел на потолок. — Есть ещё чердак, — сказала тихо Чарити, обняв себя за локти. Она подошла со спины к Эрику, тоже задумчиво глядя наверх. — У этого дома много своих секретов. — Бросил Эрик. — И он не так прост, как кажется. — Вот поэтому я привела тебя сюда. Против двери в комнату фамильяра была ещё одна, выкрашенная точно в цвет стен. Чарити подошла к ней первой. Ручки на двери не оказалось, только замочная скважина, прикрытая небольшим язычком. Нахмурившись, Чарити отвела его в сторону и коснулась замочка. — Что это… ай! Эрик оказался рядом и быстро оттолкнул Чарити в сторону, сердито косясь на дверь. Он взял свою ведьму за плечо одной рукой — такой большой, что тонкого плеча под розовым шёлком стало вовсе не видно. — Она меня укусила, — сказала Чарити с отвращением. — Вот же мерзкая тварь. Эрик резко взял её руку в свою ладонь и внимательно осмотрел прокушенный палец. По нему змейкой текла кровь. Он не сказал ничего, но глаза у него потемнели. Раздув ноздри, он яростно развернулся к двери, как к опасной ядовитой гадине. Мрачно зыркнул на неё, будто на паука или змею. — Открывайся, — сказал он с угрозой. Дверь осталась неподвижна. — Она не станет, — отметила Чарити. Она взялась за цепочку у себя на шее и вынула розовый кристалл из-под лифа, коснувшись им окровавленного пальца. Не было ни вспышки, ни сияния, ничего, но укус почти сразу затянулся, словно его и не было. — Это мы сейчас посмотрим, — с явной угрозой сказал индеец и шваркнул кулаком по полотну. — Ну?! Дверь вся содрогнулась, оттуда в воздух выдохнуло густой пылью. Чарити закашлялась и махнула ладонью перед лицом, чтобы развеять эту пыль, тут же попавшую в ноздри и в глаза. — Что же, тётя здесь совсем не бывала? — Эта дверь, полагаю, и была поставлена, чтоб не впускать твою тётку наверх, — сказал Эрик. — Какие вообще отношения были у неё с бабкой? — Бабушка не говорила о тётушке Табите плохо, — сдержанно заметила Чарити. — Но и хорошо не говорила тоже, — ухмыльнулся Эрик и рявкнул, снова грохнув по двери кулаком. Чарити подпрыгнула от неожиданности. — Я считаю до трёх и выбиваю твой треклятый замок! И мне плевать, что у тебя там за чары. Мне такое проделывать не впервой! Слышишь?! Дверь затаилась. Весь дом, кажется, тоже смолк. — Интересно, что там, — задумчиво произнесла Чарити и подошла к стене, прислонившись к ней ухом. Там, в глубине, что-то медленно ворочалось. Она чувствовала движение пальцами, которыми касалась серой краски. — Может, не стоит ломиться туда? Кто знает. Вдруг это небезопасно. Эрику было плевать. Он знал, что по-настоящему небезопасно оставлять такие штуки закрытыми, как шкатулку с секретом. Он уверенно встал против двери и начал отсчёт. — И раз. Чарити посмотрела на него. Высокий, мрачный, сгорбленный и очень, очень сердитый, он вполне выглядел как фамильяр, способный легко выломать такую магическую конструкцию. На всякий случай, ведьма отошла в сторону. — И два. Он примерился ударить выше замка. Сжал руки в кулаки, встал боком. Судя по выражению смуглого лица, он совсем не блефовал. Что-то за дверью скрипнуло. Потом сухо щёлкнуло. И она сама приоткрылась, оставив маленькую, узкую щёлку, роняя наружу густую полоску чернильной тьмы. — Так-то лучше. Эрик мстительно толкнул полотно ногой. Петли жалобно всхлипнули, и дверь открылась внутрь, хлопнув о стену. Вверх тянулась, теряясь в темноте, лестница. Виднелась только первая ступенька, а дальше — лишь очертания остальных. — Как думаешь, — сомневаясь, спросила Чарити так тихо, будто считала, что дверь, и лестница, и весь дом, могут их услышать, — здесь нам точно ничего не угрожает? — Ты спрашиваешь у меня? — пробормотал Эрик. — Если хочешь знать моё мнение — нет, не точно. Но это теперь твой дом, и деваться особенно некуда. Либо продай его, либо иди наверх. — Нет, это ты иди первым, а я — за тобой. — А как же «дамы вперёд»? Ладно. Но ты держись рядом. Они шагнули на лестницу, Эрик окунулся в темноту первее. Он заметил, конечно, что за пояс его грязного пыльника Чарити ухватилась без брезгливости и всяких колебаний, и ему стало враз и приятно, и противно. Противно — потому, что ведьм он на дух не переносил. Он их не уважал и не относился к ним, как к хозяевам. Всё в нём протестовало, чтобы кто-то им владел. Он же не вещь и не магический артефакт. Но что-то внутри скреблось и утробно ворочалось, и было уже сейчас довольно понимания, что колдунья за него цепляется и ему доверяет. Значит, он ей нужен. …Потребность быть нужным в нём осталась ещё с тех пор, как в двадцать семь лет во время ритуала его подарили Чарити. Он тогда был уже чертовски плох. Он почти умирал. Он не подрабатывал фамильяром, не обращался в местное агентство, не носил амулетов, которые питали бы его магией, продляя жизнь. Он отдавал, отдавал и отдавал себя, а взамен не питался ничем и никак. Да, в двадцать семь он был так плох, что мать носила ему еду к дереву, у которого он пристрастился сидеть целыми днями, а старший брат позволял опереться на свои плечи, иначе Эрик не мог идти. Ни на что другое сил не было. Даже встать. Но и он, и она знали, что обычная пища не возместит потребностей фамильяра в другой подпитке. Сродни чуду был призыв. Он случился на закате тусклого осеннего дня. Ветки на деревьях уже почернели и оголились, трепетали от порывов холодного ветра. Лес был выстлан толстым ковром жухлой листвы. Всё кругом в преддверии зимы природа окрасила в серый, коричневый, багровый цвета. И, как предзнаменование снега, тяжёлые белые тучи обрамили алое небо. В тот вечер Эрик всё сидел под своим чёрным деревом, скрученным узлом от старости, и смотрел сквозь едва приоткрытые глаза на небо и долину, которую ведьмы превратили в свалку. Он думал, что свалка разрастается с каждым днём — не то что с каждым годом. Мусор поступал из специальных порталов, его просто вышвыривали сюда из воздуха — и он копился, копился, копился в целые города, в настоящие горы. Между ними виднелся краешек неба. Люди передвинули свои фургоны, палатки и трейлеры на холм. Помойка выживала их и занимала уже всю низину. И Эрик решил — какое счастье, что я умру сегодня и не увижу, во что превращается это место. Он успел подумать так и закрыть глаза. А потом его призвали. Он слышал, как это бывает, от других фамильяров, но не испытывал ничего подобного, когда сотни раз превращался и сотни раз колдовал сам. Каждый раз из этой сотни он просто резал себя по кусочку в никуда, в великую ткань магического Ничто, и приносил свою бессмысленную, самоубийственную жертву Энтропии, чтобы потом безмолвно уйти в неё. Но тогда ему показалось — на его шее сомкнулась незримая цепь. И показалось ещё, что всё это время в груди его была огромная дыра, которую ничто не могло зашить и исцелить, и только она, совсем ещё незнакомая ему ведьма, одним только своим зовом смогла. Он даже не видел её и не знал, кто она, где она, как она выглядит, сколько ей лет, как её зовут. Но знал очень хорошо, что должен быть рядом с ней всегда. Это ему нравилось и не нравилось одновременно. Перевоплотившись, он помчался по её зову далеко от своего дома. Он смотрел в клубящиеся облака и знал, что она глядит его глазами, направляет его. Ждёт его. Это случилось тридцать первого октября восемь лет назад, на шабаш. В священный для ведьм день. Когда он камнем упал с неба в листву, царапая крылья корявыми ветками плотно сомкнутых древесных крон — это был густой смешанный лес — то увидел круг из пяти ведьм. Шестая была в центре этого круга, в самой середине пентаграммы, выложенной багровыми скользкими кишками. Он не сразу понял, чьими. Но потом, окинув зорким, нечеловеческим взором всё вокруг, в темноте различил подвешенные на древесные суки и выпотрошенные фигуры. Люди. Они принесли в жертву людей… — Что там, наверху? Ты что-нибудь видишь? — спросила вдруг Чарити, и он очнулся от воспоминаний. Вынырнул из них. Прояснил взор и кашлянул. — Да. Там дверь, ещё одна. — Мы так долго идём. — Лестница заколдована. Полагаю, если бы вместо нас здесь была твоя тётя, её бы расплющило, или выкинуло отсюда, или уничтожило ещё каким-то образом. А нас только задерживает во времени. Проверяет. — Я, конечно, знала, что бабушка не терпела, когда кто-то нарушал её личное пространство, — пробормотала Чарити, — но не до такой же степени. — Похоже, твои родственницы друг друга не очень любили. Эрик открыл дверь, толкнув её костяшками пальцев. Она поддалась сразу. Тогда ведьма и её фамильяр — или фамильяр и его ведьма? — вышли в огромное светлое помещение, удивительно приятное, с огромными арочными готическими окнами, с камином, с мягкими креслами и большим диваном, с книжными полками, каменными колоннами и балками под сводчатым потолком. Под ним висела трёхъярусная люстра с таким обилием стеклянных бус, кристаллов и хрусталя, что они казались свисающей бахромой. У самых окон стоял письменный стол. Он казался совсем крохотным рядом с ними. Во второй части помещения, отделённая небольшим углублением, была ещё одна зона отдыха. Воздуха здесь оказалось столько, что Эрик вдохнул полной грудью и откинул назад голову, как бы больно ни было его горбу. — Здесь хорошо, — сказал он. — Ничего плохого в этом месте я не чувствую. — Я тоже, — кивнула Чарити и сделала несколько шагов. Под её чёрными полусапожками с пуговками, облегающими тонкие лодыжки, тихонько скрипнули половицы. В центре комнаты на пол был брошен берберский дорогой ковёр. — Это самое приятное место в доме, как мне кажется. — Отчасти ясно, почему бабка припрятала его. Быть может, у твоей тёти был отвратительный вкус или так себе с навыками домоводства. Он прошёл к окнам, затянутым мелкой-мелкой сеткой под стёклами, и взглянул на простёршуюся внизу панораму города, леса на севере, часовни Сэнт-Сатан на западе и множество домов. Чарити тем временем присела за письменный стол в мягкое кожаное кресло и коснулась аккуратно разложенных на нём бумаг. — Всё выглядит так, словно хозяйка этого кабинета покинула его только что, — сказала она. — И здесь нет ни пылинки. — Посмотри под потолок. Эрик встал у неё за спиной, опёрся руками о спинку кресла, и Чарити вздрогнула и расширила глаза, неловко застыв. Она почувствовала, как кресло просело под весом Эрика Бохе, и как ей в затылок пахнуло жаром от его массивного тела. — В каждом углу — по серебряному зеркалу. Готов поспорить, они и защищают чердак от проникновенцев. — А мне, значит, сюда можно. — Полагаю, что так, раз уж нас впустили. Чарити задумчиво потёрла подбородок и подвинула к себе тяжёлый большой гроссбух в кожаной обложке. Она старалась не обращать внимание на то, что Эрик нарушил все допустимые границы её личного пространства, и что спину ей опаляет жаром от его крепкого, литого тела. Стоит поговорить с ним на этот счёт. Но не сейчас. Сейчас слишком неловко. — Ну-ка. Эрик бесцеремонно потянулся открыть его, переставив руки на стол по обе стороны Чарити. Она сжалась. Его сальные длинные волосы упали справа и слева от неё, занавесив комнату от Чарити. От Эрика пахло пылью, затхлостью, чем-то мясным и очень телесным, и Чарити подумала, что было бы неплохо помыть его и выдать ему новую одежду, хотя по спине пробежали мурашки, и на загривке маленькие волоски почему-то встали дыбом. — Фамилии, счета. Номера телефонов. А вот ещё, «долг»… как много здесь страниц, с какого же года велась отчётность? — спросил он, налегая всё ниже грудью на кресло Чарити. И на саму Чарити — тоже. — Ты меня сейчас раздавишь, — вежливо заметила она, локтем упираясь ему в рёбра и пытаясь отодвинуть подальше от себя. Эрик проигнорировал и продолжил листать, даже не пошевелившись. Чарити с мрачным лицом подпёрла рукой щёку. — Это документы Грейс Колдуэлл. Бабки твоей записи, то бишь. Значит, и кабинет тоже её. А нет, не только; с середины книги начинается другое имя, и почерк более убористый. Какая-то Флоренс Колдуэлл. — Это моя мама. Эрик это проигнорировал. — И есть ещё пустые страницы. Он поджал губы и наконец выпрямился. Чарити с облегчением тоже распрямила плечи и спину. — Как бы там ни было, — заметил он, — но имени твоей тётушки здесь нет. — Значит, бабушка действительно запечатала от неё чердак. Любопытно, связано ли это как-то со смертью тёти… — Хорошо бы это выяснить. Потому что я слышал только неприятные вещи о том, как почила твоя дражайшая тётка. Судя по всему, не собственной смертью, — заключил Эрик. — Но это после. На голодный желудок всегда думается хуже, чем на сытый. — Тогда пойдём пообедаем, — невозмутимо сказала Чарити. — И составим список предстоящих дел. Я очень люблю планировать всё заранее. — Тебе очень не повезло. Потому что я не планирую ничего и никогда.

4

— Здесь пусто, — Эрик закрыл холодильник и строго нахмурился. — И что, по-твоему, мы должны есть? — Съездим в город и пообедаем. А посыльный привезёт еду из магазина. — А твоего наймита нельзя было заранее попросить за покупками сгонять? За что ему только платят… — проворчал Эрик и побарабанил пальцами по дверце, зашитой в чёрный деревянный кухонный гарнитур. — Не ворчи, как дед, — откликнулась Чарити, блистательно улыбнувшись. — Тебе это не идёт. Кстати говоря, прежде, чем выйти из дома, рекомендую переодеться и принять душ. — Да, тебе бы не помешало, — откликнулся Эрик, рыская по шкафам в поисках съестного. Наконец, он нашёл галеты. — Я вообще-то говорила про тебя, — сказала Чарити невозмутимо. — А что? — он не предложил ей галеты и, сев на кухонный остров, принялся уминать одну за другой. — Тебя что-то не устраивает? — Запах. Гигиена. И этот плащ. — Чарити поморщилась. — Выкинуть бы его. — Я тебя сам выкину! — возмутился Эрик и надул щёку с непроглоченной галетой. — Он у меня любимый. — Наверное, до тебя его очень горячо любил кто-то ещё, — вежливо подметила Чарити. — В общем, я займусь твоим внешним видом, потому что теперь ты будешь всюду сопровождать меня. Не хотелось бы жертвовать своим чувством стиля и репутацией. Эрик молча закатил глаза до белков, но ничего не сказал. Тем более, помыться он был совсем не прочь. — Даю тебе полчаса, — Чарити взглянула на золотые наручные часики, а потом — задумчиво — на Эрика. — Может, тебя ещё постричь? Он соскочил со стола и отряхнул руки от галетных крошек, показательно — прямо на Чарити. Вырос перед ней, свысока смерил глазами. Она только улыбнулась. Всё же сумела его вывести из себя! — Не трогай мои волосы, — погрозил он пальцем. — Даже не смотри в их сторону. — Ты же знаешь, что я могу сделать с тобой всё, что захочу. — Я знаю, что тебе будет очень несладко. Потому что ты, Чарити Колдуэлл, так же зависишь от меня, как я от тебя. — Не смею сомневаться, — она медленно моргнула. Улыбка так и не сошла с губ. — Вот и правильно. — Ты бы не стоял без дела, — невинно продолжила она. — Время-то уже пошло. У тебя осталось двадцать пять минут. Эрик многозначительно фыркнул. Он нарочно, не торопясь, вышел из кухни. Но едва исчез из виду Чарити, как подхватил свою сумку и ускорил шаг, быстро направляясь в ванную комнату на первом этаже.