Дом лорда Моракса

― Эй, извозчик, а что там вдали? ― не часто в этих местах проезжала столь знатная особа, что щедро отсыпала серебряные монеты в протёртые карманы кучера. Наверняка одно её ожерелье стоило больше всего их засмолённого городишки, пропитанного голодными слезами и жалобными просьбами сирот подать монетку. ― Заброшенный особняк почившего лорда Моракса, ― пожимает плечами и бросает взгляд на благородную даму, кажется, ни капли не удовлетворенную таким холодным ответом. ― Ходят про него разные слухи. ― И какие же слухи? ― складывает прикрытые белоснежными перчатками ладони на коленях, разглядывая дом в окошко повозки. ― Желаете слушать трёп пьяных языков из местных пивнушек? ― усмехается, но сам всё косится на высокий особняк, хмуро глядящий на город из-за заросшего сада. ― А отчего бы не послушать? ― чуть улыбается, наклоняя голову и, ведомая светским любопытством, двигается к окну ближе. ― Заплачу вам в два раза больше, коль расскажете. ― История-то страшная, мисс, ― а то больно любили благовоспитанные дамы падать в обморок от подобных потрясений. ― В четыре… нет, в пять раз больше плачу, если расскажете прямо в том особняке! ― глаза её сверкают огоньком из-под миленькой шляпки, и кучеру только и остаётся, что вздохнуть да повернуть повозку к воротам. Ох уж эти высокоблагородные длинноносые аристократы. А есть ли ему самому дело? Всё равно ведь придётся рассказать. ― Как скажете, мисс, коль хотите послушать, так идёмте, ― пара коней встают у витых прутьев ограды и топчут землю. Не любили животные это место, бабки говорили, потому что мёртвые тут бродят и хватают их за гривы да по спине хлещут. Хотя эти кони и ухо даже не ведут. ― Только не запачкайтесь, место ведь старое и грязное. ― И всё равно дивное, ― вздыхает, прижимая ладони к груди. Душа её трепетала от подобных строений, больно любила она историю про сумрачный дом Ашеров. Юношеский романтизм и наивная впечатлительность ― свойственны эти качества молодым аристократочкам, познающим мир через отцовскую библиотеку. Дом и вправду возвышался над ней мрачной тенью чего-то минувшего. Его каменные стены, изрытые трещинами и сколами, оплетённые лозами вьющихся стеблей гороха и укрытые мантией зеленоватого мха, скрывали в себе давно уже разбитые окна со скрипучими ставнями, что едва покачивались на ветру. Флюгер вращался, выл и гудел от порывов, словно его работа была ему в тягость, а он и позабыл, что давно уже на пенсии. Ступени крыльца затёрлись и покрылись пылью и грязью, так что меж камней прорастали тёмно-зелёные травы и мелкие, облетевшие уже лепестками цветы. Маленькая нога благородной дамы примяла растения, изящно ступая на лестницу, пока скрип садовых деревьев за спиной всё не утихал в каком-то своём приветственном пении. Дом не ждал гостей, но и против не был, а от того дверь покорно открылась, когда кучер потянул за заржавевшую ручку, приглашая даму войти внутрь. Тут всё было обставлено, хоть и явно запылено и гнило. Удивительно, что местные не растащили изысканную мебель да золотистые светильники, блеском грязного металла выглядывавшие с пыльных полок. ― Ну вот мы и в поместье лорда Моракса, мисс, ― вздыхает, указывая взволнованной даме на то кресло, что ещё не походило на развалившуюся груду деревянных обломков. Та, изящно опустив ладошки на подол своего платья, покорно присела, всё крутя головой и разглядывая стены вокруг. От этого светлые волосы, что парой прядок свисали на покатые плечи, елозили по светлой коже, лягушатами подскакивая от каждого движения. ― История не сказать, что длинная, но Вы все равно готовьтесь слушать. Неизвестно толком когда, да и разбираться не захочет ни один приличный историк, но в поместье жил лорд Моракс. Высокий, статный и широкий в плечах, он, тем не менее, женат не был и все дни напролёт проводил в своём поместье за игрой на рояле. Семейные богатства не давали ему голодать, а верные слуги беспрекословно аплодировали его композициям, хоть и вряд ли понимали, что их господин играл. Да и не страшно это было ― он сам не понимал, но не играть не мог, а потому мучился своим талантом и своей склонностью к музицированию, прожигая беспечную молодость на исписанные нотами страницы. Писались пьесы и вальсы ― улетали дни и недели. Лорд Моракс слишком привык к своему одиночеству да обществу слуг, так что и не выезжал на светские вечера. Один его сад, небольшой, совсем хилый, был ему публикой, но безмолвной и совсем уж неблагодарной, разве что в шелесте кустов можно было научиться слышать аплодисменты. Дело было июньской ночью, промозглой и холодной, как водится в нашем крае. Лорд коротал вечер за роялем, как и каждый раз, за спиной его вилась милая служанка, говорят старики, что в городе её любили за доброту и ангельскую внешность. Девушка готовила постель ко сну и всё вздыхала, глядя на спину господина. Совсем ещё молод, но печален и одинок, словно покинутый всеми старец. Её доброе сердце разрывалось тоской, и от того она всё норовила завести с лордом Мораксом разговор, душевный и открытый, чтобы достучаться до замурованного в стены этого дома сердца. И вот, погрузившись в раздумья больше обычного, служанка засмотрелась в окно, разглядывая темноту, зацепившуюся за ветви кустов и деревьев. И вдруг показалось ей, что двинулось что-то внизу. Что-то небольшое, юркое и весьма смахивающее на человека. Вскрикнув, служанка отскочила от окна, прижав ладони к груди, лишь бы успокоить бешено заколотившееся сердце. ― Ну что ты кричишь? ― ошибившийся в композиции Моракс поднял глаза на перепуганную служанку, немного нахмурив брови. ― Мыши у нас что ли завелись? ― Ч-человек там внизу, ― указала она дрожащей рукой на окно и в ужасе прикрыла рот ладошкой. Моракс только хмыкнул с недоверием и уже было собирался вновь вернуться к игре, не очень-то доверяя глазам впечатлительной служанки, как услышал перезвон колокольчиков у двери. ― Ой, господин, да что же это такое творится?! Уже ведь за полночь давно! ― Не верещи, Ганьюй, не стал бы злодей звонить, верно? ― Моракс поднялся из-за рояля, спокойно спускаясь вниз по лестнице и прося переполошившихся слуг вновь разойтись по их комнатам, одна Ганьюй преданно семенила за ним по пятам, зачем-то прихватив револьвер господина, что тот оставил на письменном столе. ― И кого принесла судьба в столь поздний час без всякого приглашения? Распахивает дверь, и в комнату вдруг врывается лёгкий ветерок, совсем уж не напоминающий промозглые порывы, что терроризировали ночами старинный особняк. На пороге и вправду стоял человек, обёрнут он был белой тканью, что накинута была и на голову, ноги босые, но сам он не дрожал и не трясся, улыбался разве что только да разглядывал лицо лорда Моракса. ― Господин, да это же мальчишка совсем ещё! ― вздохнула служанка, облегчённо и умилённо, и тут же спрятала револьвер, вперёд лорда выбегая на крыльцо. ― Как ты тут оказался? Замёрз, наверное! И одет так странно, неужто случилось что?! ― Нет, мисс, ничего не случилось, я намеренно шёл к вашему господину, ― пока Ганьюй заводила мальчишку в дом, тот всё смотрел в золотые глаза лорда Моракса, улыбаясь ему самой тёплой улыбкой. ― Вы со мной не знакомы, господин. ― Так говорите, будто Вы уже знакомы со мной, ― пока господа вели этот разговор, Ганьюй кутала мальчишку в тёплый халат лорда и скидывала с его головы капюшон, промакивая влажные волосы мягким полотенцем. Юноша был сказочно красив: волосы, отливающие лазурью спокойного моря, заплетены в косы, глаза, яркие, почти что сияющие, смотрели так внимательно и проникновенно, а губы, мягкие и тонкие, изогнуты были в нежной улыбке. ― А отчего бы мне не быть знакомым с Вами? ― словно бы воплощение той нежности, что снилась холодными ночами, приходя образом птиц и цветов, он улыбается, добросердечно и открыто, и тянет руку к лицу Моракса. ― Вы же и написали «Молитву к моему милому богу». Так вот он я, Ваш бог. ― Откуда ты знаешь, какие пьесы я пишу, и для чего так глумишься надо мной? ― Мораксу не нравилось, что кто-то столь надменно подшучивал над его страстью, а от того хмурость вернулась на красивое лицо. ― Глумлюсь? Разве я похож на того, кто будет глумиться? ― и за его спиной распахнулись крылья: мягкие, белоснежные и такие большие, что едва ли помещались в гостиную. Такие, какими их себе представлял Моракс, когда писал свою пьесу. ― Выходит, что этот юноша сошёл с нот лорда Моракса? ― усаживается в своём кресле удобнее, даже и внимания не обращая на скрип. А стоило бы, скрипит ведь вовсе не кресло. ― Слушайте дальше, мисс. Юноша представился именем Барбатос, его белоснежные крылья вновь скрылись от глаз, и, очаровательно улыбнувшись, он принял предложение взволнованной и будто бы околдованной им служанки принять ванну и отужинать. Качнул бёдрами, легко и красиво, откинул за спину свои косы, и удалился за Ганьюй, бросив на Моракса волнующий сердце взгляд. Барбатос очаровал его без всяких сомнений. После купания они просидели до самого рассвета в гостиной, и всё говорили о музыке, о чувствах и о красоте. Барбатос оказался таким, каким мог себе Моракс только представлять своего Бога. Нежен, ласков, умён и добр, он очаровательно пел и, переодетый в один из костюмов лорда, выглядел непозволительно прекрасным. Моракс не мог оторваться от него, даже глаза боялся отводить, словно Барбатос вот-вот растворится прямо в воздухе, оставив после себя лишь перезвон смеха и шелест больших ему одежд. К утру, когда прислуга потихоньку начинала подниматься с постелей, Ганьюй нашла их всё так же в гостиной. Барбатос спал, прикрыв пышными ресницами свои изумрудные глаза, а лорд Моракс всё сидел в кресле напротив, и руки его сами собой выводили на листе портрет, где-то самом углу которого можно было прочесть «моему Венти». — Венти? Что за слово такое? — молодая госпожа удивлённо вскидывает брови. И вздрагивает, когда вновь слышит этот скрип. — У нас край северный, мисс, а Венти — это имя тёплого южного ветерка, — пожимает плечами кучер, словно бы и не замечая шума с верхнего этажа особняка. — Им часто называли любимых и самых близких. Проснулся Барбатос в постели лорда Моракса, куда господин сам его и принёс. Потонувший в тёплых одеялах и мягких перинах, он выглядел невесомо маленьким и очаровательно нежным. Моракс так и не смог лечь спать, слишком взведённый и окрылённый своим увлечением, он сел за рояль и провёл по клавишам длинными пальцами. Мыслей было слишком много, ноты путались, цеплялись одна за одну и всё не хотели выстроиться в ряд, мельтеша перед глазами. Уже было хотел Моракс хлопнуть крышкой и пойти умыться ледяной водой, чтобы смыть с себя это наваждение, как его ладоней коснулось что-то тёплое и трепещущее. Пальцы Барбатоса легли на его руки, а сам он, поставив подбородок на плечо Моракса, мягко надавил на клавиши, напевая едва различимо что-то своё. И та музыка… говорят, что её словно ангелы написали, так она была красива и звучна. Моракс играл уже сам, Венти только напевал ему на ухо и целовал скулу, мягко оплетая руками, что отпустили ладони лорда, крепкий торс. Не отпускал он и когда Моракс доиграл, и когда тот записывал ноты. Лишь дал чуть воли, чтобы тот повернулся к нему и усадил себе на колени, ласково зарывшись пальцами в мягкие волосы. — Небеса послали мне Вас, — ноты были отложены в сторону, композиция окончена, а сам лорд припал к губам своего ангела, поцелуями шепча ему молитву. — Значит, Ваша музыка смогла достучаться до небес. Они провели вместе месяц, полный нежности, лобзаний и тех непристойностей, о которых не стоит слышать юной мисс. Барбатос вскружил голову лорду Мораксу, тот был влюблён без памяти, посвящал все композиции «своему Венти», рисовал ему портреты и писал целые поэмы своей прекрасной музе. Ему хотелось всем рассказать о своём возлюбленном, и уже через месяц они стали выезжать на светские рауты и балы, Моракс одаривал своего фаворита украшениями, одеждами и всем, что тот только мог пожелать. Уже даже и в столице прослышали про любовника лорда с севера, чьи черты прекраснее черт любой дамы и чей голос вгоняет в зависть даже певчих птиц. Шли недели, на одном из балов пианист чувствовал себя так неважно, что уже в пятый раз играл один и тот же вальс, заставляя высокопоставленных господ вздыхать, а хозяина вечера отчаянно краснеть. И Барбатос тоже скучал. И если собственное недовольство Моракс мог вынести, то вот усталость и разочарование его Венти он попросту не мог терпеть. А потому, учтиво откашлявшись, он попросил пианиста подвинуться, и сам сел за рояль. О, что это была за музыка. Моракс играл свою последнюю пьесу, что он назвал «Мой Венти в саду». Барбатос и правда коротал дни на улице, ухаживал за цветами, подрезал кусты, и, видя, как любит юноша этот сад, лорд Моракс даже нанял именитого садовника, чтобы привести в порядок свой участок. И, как Венти относился к саду, так и Моракс сочинял свои композиции, а эта была пропитана особой нежностью, особой любовью и чем-то клятвенно верным. У благородных дам на глаза наворачивались слёзы, кавалеры же их задумчиво вслушивались, наслаждаясь правильностью и красотой звучания. В мелодии слышался и свист ветра, и шелест листвы, и журчание воды в фонтане, у которого Барбатос так любил сидеть, пока Моракс писал его портрет. В нём ощущалась вся та любовь, что переполняла сердце лорда, стоило ему лишь задуматься о своём Венти. Барбатос для Моракса был не просто любовником, он был его вдохновителем, его музой и его божеством, а потому слёзы наворачивались на глаза от этой музыки у благовоспитанных дам — никому из них, увы, никогда бы не написал их кавалер нечто подобное. Моракс закончил играть, выдохнул устало и поднял глаза на замершую публику. И через несколько секунд звенящей тишины она разразилась аплодисментами, возгласами «браво» и просьбами сыграть ещё. Так и просидел лорд Моракс за роялем весь вечер, радуя публику. С того бала он уже уходил знаменитым музыкантом, и всё не прекращал даже в карете прижимать Барбатоса к груди, где трепыхалось взволнованное сердце. Его Венти только улыбался с любовью и отвечал на нежные прикосновения и поцелуи, полностью растворяясь в тепле чужих объятий. Они вернулись за полночь, счастливые, окрылённые и бесконечно любящие. Моракс играл на рояле сонаты и романсы, а Барбатос пел и пускался в танец, очень скоро увлекая за собой и Моракса. Они кружились по спальне и гостиной под ритм лишь собственных сердец, утопая в той бесконечной нежности, что окружала их. Она теперь текла по этому дому, пропитывала его стены, капала воском со свеч и взбивала пуховые перины. Все это чувствовали, даже слуги, что жили при Мораксе, словно бы стали счастливее с тех пор, как в особняке появился Барбатос. Только никакое счастье не бывает вечным. — Дурно для повествователя, так резко сменить тон своего рассказа, — усмехается юная госпожа, и от смешка её не слышен тихий скрип половиц. — А разве важно это, если история правдивая? — наверху кто-то будто бы стул подвинул. Моракс стал ездить выступать в столицу, стал желанным гостем во многих домах и семьях. Но не его фаворит. Безродный мальчишка без герба и фамилии, вот что о нём говорили в высшем свете, а потому и на балах косились с презрением, пока Моракс выступал. Барбатос чувствовал это, ощущал косые взгляды и насмешливые оскалы, стоило ему остаться один на один с этим обществом. Да и Моракс перестал с ним проводить столько времени, даже и не писал почти новые композиции, всё играя и играя уже совсем старые. Ему не хватало времени. Он всё ещё нежно любил своего Венти, всё ещё дарил ему украшения и одежды, но, увы, больше не мог часами писать его портрет у фонтана. И сад стал вянуть. А вместе с ним и Барбатос. Кожа его бледнела, глаза тухли и даже в страсти он словно бы растерял всего себя, лишь податливо отвечая на лобзания Моракса, но уже даже и не шепча комплименты. Его красота всё ещё была неоспоримой, и даже болезненная бледность, от которой так старательно кухарки да Ганьюй пытались избавиться, кормя юношу лучшими блюдами и купая с лучшими маслами, не могли оспорить её, но сам он словно таял прямо в объятиях лорда: день за днём пел всё тише, смеялся всё глуше. Он не был соловьём в золотой клетке, скорее, нежным цветком без тепла солнца. Моракс разрывался между делом своей души и человеком своего сердца. Его любовь к Барбатосу росла с каждым днём, но страсть к музыке не давала даже мысли о завершении карьеры пробраться в голову. Он терзался раздумьями, а его Венти тлел на глазах, уже и не выходя за пределы сада. Голова его кружилась даже от прогулок, а колени подгибались, если ступеней на лестнице было больше пяти. И всё равно, не мог лорд Моракс отказаться от своего Венти, а потому, в тот роковой день, повёз его с собой. — Музыка, — вздрогнула юная госпожа, подняв глаза на потолок. — Вы ведь слышите музыку? — Слушайте, мисс, — вздыхает извозчик, акурат когда ленивый перебор клавиш начинает приобретать очертания композиции. — Слушайте дальше. То были именины лорда из соседней провинции, богатого и знатного, и Моракс был приглашён как почётный гость. И хоть не хотелось знатному лорду приглашать и фаворита, но не смог он этого не сделать. На том приёме должен был собраться весь свет нашего края, и даже иностранные гости собирались присутствовать. Но Барбатосу становилось всё хуже. Он уже едва стоял на ногах, а руки его дрожали даже от веса столовых приборов. — Мой Венти, я потерян и разбит, — проговорил Моракс, приседая на край кровати, где лежал его возлюбленный, тяжело дышащий и бледный как смерть. — Я люблю Вас больше жизни. Но и музыку я люблю не меньше, а потому не могу попросту выбрать, как мне поступить. Сможете ли Вы продержаться до моего возвращения? Барбатос улыбнулся ему побледневшими губами. Даже его смерть была красива, даже она вдохновляла. — Наша разлука — вот мой яд. Если Вы покинете меня, то я скончаюсь в тот же час, — смотрит с нежностью в золотые глаза, и всё улыбается самой красивой улыбкой, что только видел свет. — А Ваш яд — разлука с музыкой. Вот и выходит, что один из нас сегодня отравится. — Просите меня выбирать между вашей жизнью и моей? — усмехается, и руки его поднимают Венти с перин, прижимая к крепкой груди. — А я не стану этого делать. Ганьюй, принеси для Барбатоса его фрак, что я купил на той неделе. — Я слишком слаб, чтобы танцевать на балу, — вздыхает, обнимая дрожащими руками лорда Моракса за шею. — Даже чтобы идти до повозки. — Тогда я донесу Вас, мой Венти, — сажает юношу на край кровати, покуда сам опускается перед ним на колени, чтобы помочь надеть рубашку. Как неподобающе его статусу, как непристойно это было в высшем обществе. Но знатный лорд без тени сомнений, словно самый покорный лакей, помогал мальчишке без герба и фамилии одеваться. — Отчего же Вы мучаете меня подробностями?! Прошу, скажите, чем закончилась история! И почему я слышу сейчас музыку? — вскидывает руки знатная госпожа, отчаянно смотря на молодого извозчика. Тот только усмехается её порыву. — Иначе никак, мисс, — жмёт он плечами, будто дела ему нет до звуков с верхнего этажа. — У каждой истории свои начало и конец, но что я за рассказчик, если не опишу то, что было меж ними? — Сяо, вези аккуратнее! — прикрикнул на своего извозчика Моракс, сажая Барбатоса себе на колени. Тот дышал тяжело и, кажется, побледнел ещё сильнее, но всё так же обнимал лорда за шею и нежно прижимаясь к его груди. — Мой Венти, как Вы себя чувствуете? — А что я могу чувствовать в Ваших объятиях кроме счастья? — и впервые за месяцы своей болезни он сам припал к губам лорда, нежно целуя и прижимаясь всё ближе. В тот вечер Моракс играл для благородных господ, пока Барбатос сидел на его коленях. Непристойно, пошло и грубо — он сам знал. Но не отпускал своего Венти, утопая в тепле его рук, в колыбельной его прикосновений. — Моракс, я, кажется, соврал Вам, — вдруг зашептал Венти, и голос его сорвался в слабый кашель. — Вовсе не разлука с Вами — мой яд. — А что же? — взволнованно метнулись золотые глаза с нот на бледное лицо. И кровь замерла в жилах лорда. Венти был белым как скатерть в доме хорошей хозяйки, а в изумрудных его глазах уже совсем не горел огонь жизни. — Ваша музыка, — он рассмеялся на слабом дыхании и опустил подбородок на крепкое плечо. — Мне не жить без неё, но и с ней я жить не могу. Вы создаёте удивительные пьесы обо мне, но они и крадут мою жизнь. Я весь в ваших пьесах, мой Моракс. — Тогда я сейчас же прекращу играть, — хочет хлопнуть крышкой фортепиано и подняться с места под удивлённые взгляды публики, но дрожащие руки накрывают его ладони прохладой смерти. — Нет, лучше сыграйте мне последний раз, — шепчет, прикрывая глаза. — Сыграйте то, что я напою. И он играл то, что шептали ему уже синие уста на ухо. Играл самозабвенно и ярко, играл всей душой и всем сердцем, сливая воедино любовь и ненависть к музыке. Раскатами грома и порывами ветра отзывались те ноты, от них дрожали стёкла и рыдали в истерике дамы, оставив свои манеры. Лорд Моракс играл, перебирая клавиши не дрогнувшими ни разу пальцами, позабыв про мир, позабыв про себя. Только холод тела его возлюбленного и грохот собственной музыки сейчас имели значение. Его Венти был мёртв. Пустые зелёные глаза смотрели вперёд, в них не отражался ни блеск луны, ни мерцание зеркал. Ледяные пальцы сжимали Моракса в объятиях, сцепленные замком на его шее, они навек заключили любимого в свои оковы. Да, его Венти был мёртв, но мертвенные уста всё продолжали шептать похоронный марш ему на ухо, продолжали напевать, и от пения этого гасли свечи в бальном зале. И пусть его губы уже были холодны, Моракс чувствовал, как пылал на них поцелуй, настолько нежный и полный чувств, что даже мёртвому он даровал возможность вновь петь. И только когда затихла посмертная песнь, когда Моракс проводил Барбатоса в последний путь похоронным маршем, когда поднял глаза и оглянулся, увидев, что нет больше в зале живых, только холодные тела, лежащие на начищенном полу. Только в ту секунду, в последний раз припав к холодным устам своего Венти, он закрыл глаза и уснул вечным сном, навек слившись душами со своим собственным божеством. — Тогда почему же в особняке лорда Моракса живут призраки, если погибли они в другом месте? — вздыхает перепуганная госпожа, слыша, как скрипят ступени на лестнице. — Хороший вопрос, Люмин, — улыбается ей парень напротив и вдруг поднимается с места, шагая ближе к перепуганной девушке. — Сяо, извозчик Моракса, он тоже был там, слышал пение мертвеца. Только был он так предан своему господину, что перевёз его душу и душу его возлюбленного обратно домой. — К-как тебя зовут? — голос её дрожит, и юная госпожа Люмин, подскочив, пятится назад, всё ближе и ближе подходя к лестнице. — Люмин, скажите, помните ли Вы, как сели ко мне в повозку? — он улыбается ей по-доброму, с теплом и заботой. И девушка вдруг замирает как вкопанная, широко распахнув глаза. — Я ехала… мне нужно было добраться… — не может быть. Медовые её глаза вспыхивают страхом озарения, и юная госпожа поднимает голову, во все глаза уставившись на извозчика. — Что за музыку я слышу? — А Вы подумайте, Люмин, — а ноты становятся всё громче и громче, ступени скрипят за спиной, и сад шумит листвой, что облетела вот уже месяц назад. — Похоронный марш, — шепчут её губы, покуда свечи вспыхивают на запылившихся полках, а ставни распахиваются сами собой, впуская в гостиную тёплый ветер юга. — И по кому же он играет? — Я хотел бы пригласить Вас на танец, Люмин, — улыбается ей извозчик и протягивает свою ладонь прижавшейся к перилам лестнице девушке. Она знает, за её спиной кто-то стоит. Она знает, в комнате наверху кто-то играет. Она знает, как зовут её сегодняшнего извозчика. — Мне стоит представиться, чтобы сделать это? — С-стоит, это в рамках приличия, — страх хватает её за сердце когтистой лапой, страх пробирается в жилы и оседает дрожью на пальчиках. Вот только чья-то ладонь ложится на плечо. Невесомая и нежная, она гладит покатые плечи, успокаивая лёгкостью мягкой заботы. — Как прикажете, мисс, — он опускается на одно колено, смотря на её мертвенно-бледное лицо. Люмин с первой минуты показалась ему невероятно красивой. Да и как давно он не танцевал? — Моё имя Сяо. Я извозчик Барбатоса, стоящего сейчас за вашей спиной, и лорда Моракса, что на втором этаже играет похоронный марш… по Вам.