Белые нити

      Антону плевать на побои, на аресты, на допросы. Плевать на свистящие пули, на лай собак, на вой сирен. Плевать, ведь его нет рядом. Он не обрабатывает раны с осторожностью, не беспокоится перед каждым новым митингом, не вслушивается в призывы. Не может, уже не может. И никогда больше.       Улыбка на фото тусклая, простое изображение не способно передать того, что он мог вкладывать в это выражение. Хочется вцепиться пальцами и отодрать, истоптать, изничтожить это жалкое подобие той улыбки, что он дарил только Антону. Ему одному. Других он не обделял частицей своего света, но Звёздочкину действительно казалось, что для него уголки губ приподнимались выше, чем обычно, одаривая его большим светом.       Выступления — единственная отдушина, крики поддержки — шум, ненадолго заполняющий пустоту внутри. Когда полицейский участок остаётся далеко позади, а призывы, подхваченные толпой, растворяются в звуках города, всё возвращается. Воспоминания, сожаление об упушенном, вина — они всегда возвращаются. Эти чувства не ведают жалости, от них не добиться пощады, не выпросить отсрочки. Их не заглушить литрами алкоголя, не убрать сверхурочной работой, не изничтожить бестолковыми попытками забыть, отпустить, смириться.       Он обещал, клялся и зарекался больше не геройствовать. Дипломатор должен исчезнуть из заголовков газет и умов молодёжи. Звук произносимого имени должен раствориться в общем гомоне и больше никогда не слетать с чужих уст. Плакаты должны выцвести, пожелтеть и отсохнуть от стен домов, общаг, остановок. Рисунки и граффити — закрасить, трансляции митингов — удалить.

Должны, должны, должны… Так всё и должно было быть!

      Должно было, но не случилось. Теперь Дипломатор не только на новостных каналах и газетах, но и в статьях дешёвых журналов, его имя можно найти на страницах «Огородника» и «Секретов домохозяйки». Его личность и то, что он делает — тема для практически всех разговоров, где бы он не проходил, что бы ни делал, везде услышит это имя. Плакаты пестреют новыми лозунгами, ими обклеена, кажется, каждая стена города. Граффити и рисунки — поверх плакатов, фрагменты репортажей и любительская съёмка задержаний заполоняют рекомендации, не дают пробиться ничему другому.

Он сам виноват, но по-другому просто невозможно.

      Единственное, что спасает, что способно заставить его забыться является причиной смерти его друга, товарища, того, кто сшил образ Дипломатора белыми нитями. Он пробует распороть их, пытается убить ненавистную часть собственной личности и видит, что нить — едина, стежки — сделаны одной рукой, любящей, нежной, заботливой. Он перехватывает иглу, затягивает потуже, до жалобного треска ткани, чтобы точно не развалилось. Его творение не должно погибнуть, не должно исчезнуть, не должно, не должно, не должно!!!       Побои, побеги, погони, — всё это не доставляет прежнего удовольствия, не разжигает азарт, не заставляет кровь кипеть и бурлить, проталкиваясь по венам. Его речи звучат вдвойне убедительнее, к нему начинают прислушиваться быстрее, число сторонников растет с каждым днём. Его поглощает этот огонь, он обжигает, оставляет уродливые отметины на коже, но Дипломатору всё равно, ведь это действует, помогает, почти исцеляет его от боли, от горя утраты, от сожаления. Он уже не понимает, продолжает ли призывать людей к чему-то потому, что это действительно способно что-то изменить или только ради долгожданного ощущения покоя. И не хочет задумываться, просто продолжая делать то, что и раньше.

То, что хотел бы Олежа.