Satisfied

      В мире было слишком много вещей, которые Изуку Мидория просто обожал всем сердцем. Порой многие из них оказывались разом вместе и рядом с ним, и такие моменты парень ценил особенно сильно. Сложно не ценить, когда мечта становится явью лишь от силы раз в пару месяцев. Когда у Кацуки Бакуго есть соответствующее настроение.       И эта ночь была тем самым исключением из правил Бакуго, которые он сам для себя вывел еще будучи школьником. Этот человек никогда не признает, что ему нравится подобное. Ни в коем случае. Назовет это потребностью, чем-то сродни испражнения — неприятно, но необходимо. Хотя Изуку, в общем-то, давно уж все равно на слова Бакуго, ведь он прекрасно понимал, какой Кацуки настоящий, знал его лучше всех в мире. Знал настолько близко, насколько никто больше в мире никогда не узнает.       Его взгляд прошелся по чужим рукам, таким напряженным в данный момент. В полутьме комнаты единственным источником света было тусклое мерцание светильника, отдававшего сиреневым, и в его лучах руки Бакуго казались особенно прекрасными. Вены выпирали, пальцы сжимали простынь, кончик большого пальца то и дело касался указательного на второй руке, и Мидории отчего-то казалось это ужасно милым и трогательным, несмотря на то, чем они с Бакуго занимались в данный момент.       Кацуки тяжело выдохнул и уперся лбом в свои руки, спина чувственно задрожала, так что Изуку просто не смог не провести по ней правой ладонью — совсем ненадолго, совсем слегка, чтобы Бакуго не отвлекался от охвативших его эмоций. В конце концов, знать наверняка, как нравится твоему любовнику, и дарить ему наслаждение — не это ли должен делать любящий человек? И пусть Кацуки никогда не признает, что они любовники, пусть никогда не скажет Изуку, что любит. Это не имеет значения, точно не тогда, когда они вместе в постели.       Пройдясь по сильной мускулистой спине, Мидория задержался на миг на пояснице, потом вновь сжал тонкую — поразительно тонкую для такой могучей комплекции супергероя — талию, перевел дыхание и снова двинулся чуть грубее. Так, как любит Бакуго.       Теперь взгляд скользнул по совершенно роскошным ягодицам, которые так чертовски приятно мять в руках. Не отказывая себе в который раз в подобном удовольствии, Изуку сжал их в ладонях и чуть развел, наблюдая за тем, как плотное колечко мышц обхватывает его ствол. Так горячо и приятно. Разумеется, сравнивать ему было не с чем, но Мидория был убежден в том, что не может в мире быть ничего приятнее, чем жаркая теснота тела Бакуго, и не может быть занятия лучше, чем трахать его, вот так, завалив на своей кровати, то и дело шлепая по заднице и трогая везде, где получится. И при этом на уме всегда была мысль о том, что таким покорным Кацуки бывает только в его постели и только в моменты, когда его анал распирает от чувства заполненности.       Все это, безусловно, сводило с ума.       Но лучше прочего были, конечно же, стоны Бакуго. Мог ли хоть кто-то в мире вообразить, что Кацуки умеет вот так стонать. Что он вообще способен издавать такие пошлые звуки, настолько возбуждающие, настолько волнительные и пленительные. Как же редко этот вспыльчивый и вечно всем на свете недовольный парень мог позволить себе быть таким. Он отдавался эмоциям и ощущениям полностью, подмахивал задом, стонал в унисон чужим толчкам и просто выпадал к черту прочь из реальности, воплощая в себе все самые смелые мечты Мидории, становясь его идеалом, воплощением того, что так отчаянно любил Изуку. Но это происходило редко.       Стонал Бакуго слишком громко — действительно слишком. Поэтому ни о каком сексе в те дни, когда в общежитии они не одни, не могло быть и речи. Звукоизоляция в комнате, на которую Изуку, к слову, потратил немало денег, его не сильно в чем-то убеждала. Кацуки выносил мозги ежедневно, буквально плевался под ноги, твердя, что ему так-то мерзко и вообще это просто удовлетворение потребности, и делать это с Мидорией ему просто удобнее, вот и все. Впрочем, оно того стоило, потому что в итоге Бакуго по собственной воле оказывался в чужой постели в самой унизительной позе, принимал член в зад и стонал во весь голос, едва ли не слюнки пуская в подушку.       Так что Изуку не жаловался. Его и это вполне устраивало.       Он шлепнул ладонью правую ягодицу так, что та вмиг покраснела, и от этого Бакуго издал очередной стон, слегка выгнувшись в спине. Такой обманчиво хрупкий, что можно было и забыть, каким он бывает обычно. Второй шлепок был чуть сильнее. Мидория сглотнул. Так хотелось чуть наклониться и обхватить пальцами истекающий от смазки крепкий член Кацуки, потрогать головку, пройтись по всей длине, но он знал, что его любовнику это не понравится. Бакуго нравилось быть сосредоточенным на стимуляции простаты, он сам подгадывал момент, когда хочет прикоснуться к возбужденной плоти и не позволял Изуку это сделать. И Мидория давно это понял, а потому и сам сосредоточился на том, что так сильно хотел от него этот своенравный парень.       Он задвигался быстрее, тараня членом покрасневшую дырку. Бакуго чуть приподнял голову, словно он собирался для чего-то обернуться, но снова тяжело уронил ее на свои ладони, а потом чувственно вскрикнул, давая понять, что плоть внутри особенно удачно прошлась по простате. Мидория поморщился. Он весь вспотел, но утираться не было ни сил, ни желания. Чем грубее он трахал Кацуки, тем громче и восторженнее тот стонал под ним, заставляя двигаться еще активнее, чтобы получить еще больше этих стонов, впитать их в себя так, чтобы засели под кожей, а потом долго вспоминать, холить и лелеять в те долгие дни, когда Бакуго будет привычно не обращать на своего любовника никакого внимания.       Ведь для него это все еще просто потребность, не более того, в то время как для Изуку это — буквально воплощение всего того, что он любил сильнее в жизни. Он прекрасно понимал, что в скором времени выдержка Кацуки помашет ручкой и он кончит, излившись на чужие простыни, потом грубо отпрянет от Мидории, упорно не обращая внимания на то, как из него вытекает чужая сперма, оденется и уйдет в свою комнату, не пожелав спокойной ночи. А Изуку в который раз воспримет все как должное, радуясь уже тому, что Бакуго вновь доверил себя ему, позволил слушать свои стоны и творить с его телом то, что не дозволено никому другому в мире. Мидория ведь всегда умел довольствоваться малым.