When I'm (we're) dreaming tonight

Красная секундная стрелка бегала по циферблату, очерчивая круг за кругом. Напстаблук тряхнул головой и перевëл взгляд с часов на листок с вопросами. Текст заданий был чëтко различим на почти идеально белой бумаге — на листе не было ни серых разводов, ни грязных пятен по краям. В отличие от многих учителей, химик, должно быть, печатал контрольные дома — попытки укротить старые барахлящие школьные принтеры не дали бы такого качества. Напстаблук, уперевшись локтями в парту, схватился за голову, запустив пальцы в спутанные волосы, сжал зубы и нервно засопел. Он заставил себя перечитать задачу снова, буквально по слогам проговаривая каждое слово в уме: "...Найдите. Массовую. Долю. Соли. В. Полученном. Растворе." В голове всплывал смутный "призрак" формулы, которая могла бы стать ключом к решению. Закорючки, похожие друг на друга, спорили за место на дробной черте, рядом с которой одиноко висели в воздухе "сто процентов", до этого неудачно пытавшиеся затесаться в знаменатель. Блуки бросил тоскливый взгляд на свою сумку. Брошенная на полу возле парты, она напоминала уродливую глубоководную рыбу с широко разинутой пастью. В этой "пасти", среди помятых тетрадей и книг, обëрнутых в истрëпанные пластиковые обложки с заклеенными скотчем краями, чëтко выделялся зелëный переплëт учебника химии. О, если бы ему хватило воли взять его в руки хотя бы в последнюю ночь перед полугодовой контрольной! Он покосился на учителя, сидевшего за столом, будто человечек с плаката из компьютерного класса. Его спина была выпрямлена. Руки были согнуты в локтях, и предплечья ровно лежали на поверхности стола. Аккуратно поднимая руку, чтобы не зацепиться рукавом свитера за покоробившийся край столешницы, он брал очередную тетрадь из стопки, лежавшей на краю стола, и, долистав до нужной страницы, внимательно просматривал еë с ручкой наготове. Один росчерк — на следующем уроке владелец тетради с облегчением вздохнëт, увидев в уголке страницы "пятëрку". Несколько пометок — и горе-ученик обнаружит на странице несколько длинных красных минусов или вытянутых вопросительных знаков и — в лучшем случае — "тройку". Напстаблуку казалось, что стоит только протянуть руку к сумке, коснуться корешка учебника, как химик тут же бросит на него неодобрительный взгляд из-под очков, и, не откладывая тетради, процедит что-то вроде "Книга книгой, а своим-то умом двигай!" К тому же, списывать было не в его принципах. Принципах, остатки которых до сих пор держались в нëм с того времени, когда желание творить ещë не пересилило необходимость учиться... Но разве новый трек длиной чуть меньше минуты, за которым он просидел весь вчерашний вечер, стоил ещë одного вечера, потраченного на попытки спасти свой и без того удручающий табель? Часовая стрелка подползла к отметке "шесть", когда Напста решил, что сделал всë, что мог. Вставая со стула, он задел ногой сумку и сделал пару неуклюжих скачков, чудом не сбив перевëрнутые стулья с остальных парт. Пробежав вперëд по инерции, он врезался в демонстрационный стол. Учитель повернулся на шум и невозмутимо проговорил: — Поаккуратнее, молодой человек. Для слона в посудной лавке вы слишком тщедушны, но нашему школьному имуществу, знаете ли, достаточно и лëгкого тычка, чтобы отправиться на свалку. Напстаблук мысленно поблагодарил судьбу за то, что, кроме него, никто не пришëл переписывать контрольную, иначе бы ему пришлось выслушивать сдавленные смешки и идиотский гогот "товарищей по несчастью". Опустив голову, он поплëлся к учительскому столу. Сдав работу, он принялся разглядывать вещи, лежавшие на столе. Старый ноутбук, компактный, строгий настольный календарик... Напстаблук сверлил взглядом название месяца, повторяя про себя: "Декабрь... Декабрь...", изо всех сил стараясь не отводить глаз — чтобы в поле зрения не оказался листок, исписанный его неровным почерком, испещрëнный помарками и перечëркнутыми формулами; чтобы не видеть, как учитель, сжимая ручку длинными худыми пальцами, выводит на нëм всë новые минусы... — У меня ощущение, что вы торопились. Напста, резко вернувшись к реальности, поднял было глаза, но, поймав на себе пристальный взгляд, снова уставился на календарь, втянув шею и ссутулившись сильнее обычного. Гастер был не из тех, кто мог резко повысить голос, пугая и болтунов, и тихонь. Он не придирался к тем, кто чертил таблицы ручкой, отступал три клетки вместо четырëх для новой записи или заходил за поля. Он не занижал оценку, если ученик пытался ответить своими словами вместо того, чтобы писать вызубренные цитаты из учебника. Почему Блуки становилось не по себе рядом с ним? Почему каждый раз, когда тот обращался к нему или смотрел на него, он замирал на месте, на секунду ощутив пустоту и холод в груди? Может быть, его пугало лицо, казавшееся ещë более бледным и болезненным в желтоватом свете школьных ламп, с грубоватыми следами ожогов, с двумя бороздками шрамов — на лбу, в районе правой брови, и на левой щеке? Может быть, его смущала манера обращаться к ученикам на "вы" или привычка говорить всë бесстрастным тоном, не меняясь в лице, будь то замечание или даже шутка? Может быть, в своëм выцветшем, но всë ещë опрятном чëрном свитере, в очках с продолговатыми линзами в тонкой, почти проволочной оправе, флегматичный, даже хладнокровный и всегда держащий осанку, Гастер напоминал одного из тех учëных, чьи портреты висели над доской? Он казался чужим в школьном мире — мире шумных детей, раздражëнных учителей, несуразных выходок и нудных речей. Что заставило его спуститься сюда, покинуть "высший круг", мир светлых умов, среди которых наверняка было место и ему? — У меня... У моего брата, двоюродного, — пробормотал Напста, запинаясь, — Выступление сегодня должно быть, в полшестого. Я прийти обещал... — Я не оспариваю важность творчества вашего брата, — протянул Гастер, — Тем более, вашего стремления его поддержать. Но меня огорчает, что вы, творческие люди, пренебрегаете важностью науки. И вам бы следовало быть усидчивее. Лень и невнимательность обычно становятся причиной большинства ошибок. Напстаблук непроизвольно сжал пальцы, вытягивая напряжëнные руки вдоль туловища. Уж кого, а его-то точно нельзя было упрекнуть в неусидчивости. Если бы Гастер знал, что вчерашний вечер не был единственным проведëнным в попытках создать тот самый трек, отрывок которого он наконец-то загрузил в фонотеку своего телефона... Если бы усердие, с которым он искал нужный мотив, вымерял громкость, выбирал инструмент и эффекты для каждой дорожки, выстраивал ритм и пытался придумать название для того, что получилось бы в итоге, было так же достойно внимания старших, как написанные на "отлично" школьные работы... — Не будем друг друга задерживать,— химик придвинул к краю стола проверенную работу. В уголке листа красовалась "тройка" с минусом, как бы отгороженная косой чертой от всего, что было написано учеником, — Можете быть свободны. Напстаблук кончиками пальцев подцепил листок, снял его со стола и, сложив его вдвое, побрëл к своей парте. Он положил работу под обложку дневника, к кипе листов с обтрëпанными краями — черновиков и тестов, лежавших там ещë с сентября. Поднял с пола сумку, хлопнул по ней ладонью, отряхивая от пыли, перекинул через плечо ремень и, поставив на парту перевëрнутый стул, быстрым шагом направился к выходу. Он задержался в дверях. Помешкав пару секунд, он, не оборачиваясь, буркрул: "До свидания" и, чуть не споткнувшись о порог, побежал к лестнице. — До свидания... — вздохнул Гастер, застëгивая пуговицы пальто и поправляя на шее толстый сероватый шарф. *** Напстаблук толкнул тяжëлую, заиндевевшую по краям дверь и вышел на школьное крыльцо. Он приподнялся на носках, распрямляя плечи и, подняв голову, жадно вдохнул. После часов, которые он провëл, согнувшись за столом, свежий, морозный воздух будто бы снова возвращал его к жизни, избавлял от оцепенения и сдавленности, пусть и дышать им полной грудью было чревато простудой. Он закрыл нос шарфом и, достав из кармана мобильный, мельком глянул на экран блокировки. 18:09. — Может, он ещë не выступил... Вдруг успею, — бормотал он, на ходу набирая озябшими пальцами пароль и нажимая на рабочем столе иконку плеера. Быстро проведя пальцем по экрану, он пробежал взглядом список и ткнул в название одного из недавно добавленных треков, после чего убрал телефон в карман, натянул варежку на правую руку и поправил наушники на голове. Музыка всегда помогала ему задать нужный тон. Вот и сейчас Напста под ритмичную вступительную партию синтезатора прикидывал, как быстрее добраться до студии, где занимался брат. Она была не так уж и далеко от школы, но Блуки боялся потерять время, огибая футбольное поле. Он осмотрелся. Школьный двор был вычищен дворником и старшеклассниками, искавшими повод прогулять уроки. Аллея, идущая вдоль футбольного поля, напоминала снежный окоп — по краям дорожки высились кучи снега, примятые колëсами трактора. Его следы, пусть и присыпанные свежим снегом, были всë ещë различимы. К полю же никто не притронулся. Но Напстаблук, недолго думая, перелез гору снега, завалившего проход на поле... Спустя десятки шагов по колено в сугробах он ругал себя, жалея, что решил срезать путь. Теперь казалось, что пробежать по расчищенной аллее, может, было бы и быстрее, но поворачивать назад было поздно. К тому же, он почти дошëл до середины... К волнению примешивалось постепенно нарастающее раздражение. Напстаблук чувствовал, как всë вскипает внутри. Он снова и снова заносил ногу для очередного шага, размахивал руками, поворачиваясь корпусом то вправо, то влево. Кровь пульсировала в висках в такт песне в наушниках. Хватая ртом воздух, он нервно повторял про себя строчки припева. "Во сне я смогу сделать что угодно." Мешок со сменной обувью стал мокрым от снега. Кроссовки внутри, наверное, тоже успели промокнуть. Сегодня кого-то ждëт дома нагоняй... "Во сне я побываю где угодно." Резинки штанин зимнего комбинезона слетели с голенищ сапог, и те забились снегом. "Во сне я стану кем угодно." Напстаблук пересëк поле и с досадой обнаружил, что прореха в сетке-рабице, служившая "запасным выходом", оказалась заваленной снегом. Конечно, на что он ещë надеялся? К счастью, часть снежной кучи выступала на сторону поля. Напста стукнул по ней подошвой сапога и убедился, что снег был достаточно плотным. Покрепче ухватившись за обмëрзшую раму ограждения, он забрался наверх и перекинул через забор одну ногу, затем вторую и приготовился было съехать вниз, как вдруг почувствовал, как что-то зацепилось за его шапку. Но ноги уже соскользнули с горы... Шапка сорвалась с головы, с ней слетели и наушники. Рука выскользнула из варежки, прилипшей к обледенелому железу... Блуки упал набок, охнув от боли, но тут же поспешил подняться и, отряхиваясь от снега, в панике начал искать наушники. Те, к счастью, не перелетели за ограду и приземлились почти рядом с ним. Подняв их и поднеся к уху, Напста облегчëнно выдохнул, услышав музыку. Затем, забравшись на гору снова, оторвал рукавицу от забора и схватил шапку, которая, как оказалось, повисла на ветке одного из деревьев, росших вокруг поля. Напстаблук натянул шапку и водрузил наушники на голову, но продолжать путь он не спешил. После "прогулки" по заснеженному полю он успел выдохнуться. Сил бежать почти не оставалось, да и сама идея казалась всë бессмысленнее — похвастаться выносливостью он не мог, а надежда успеть хотя бы к концу выступления почти сошла на нет. Но, по крайней мере, он снова стоял на ровном тротуаре... Переведя дух, он продолжил шагать вперëд, — не стоять же вечность на месте! — настолько быстро, насколько хватало сил. *** Детская театральная студия занимала первый этаж жилого дома. На дверях висели листы цветной бумаги с чëрно-белыми картинками — пригласительные листовки. Напстаблук помнил, что кузен и его товарищи шутя называли их афишами... В окнах первого этажа горел свет. "Поздно. Они закончили..." — обречëнно подумал Напста, замедляя шаг — торопиться уже было бессмысленно. У одного из окон замаячила мальчишеская фигурка. Парень по ту сторону стекла упëрся руками в подоконник, будто высматривая кого-то на улице, как вдруг резко распахнул форточку и, высунувшись из окна, замахал рукой, звонко крича: — Блуки! Услышав знакомый голос, Напстаблук снова прибавил шагу. Меттатон — а это оказался он — отскочил от окна и куда-то умчался, так и не закрыв форточку... Напстаблук почти поднялся на крыльцо, как вдруг входная дверь открылась, чуть не ударив его. Он попятился назад и оступился, чуть было не упав, но чьи-то руки подхватили его, сжимая в объятиях. — Мы сыграли лучше всех, Блу! Нас даже наградили! — тараторил голос Меттатона над ухом. Напста неловко похлопал кузена по спине, приходя в себя. Он пытался поймать момент, чтобы извиниться за опоздание, но Меттатон всë говорил и говорил, а нужные слова никак не приходили в голову... Наконец он отстранился, и только теперь Блуки заметил, что на нëм были только лëгкие брюки и цветастый жилет поверх рубашки. Кроме того, он выбежал на улицу в чешках, так и не переобувшись. — Ты чего творишь? П-простудишься же! — заволновался Напста, подталкивая брата к двери. Но при взгляде на него беспокойство начинало казаться напрасным. Его лицо, оранжевое от света уличного фонаря, будто само излучало свет, а снежные хлопья таяли, едва касаясь раскрасневшихся щëк... — Заботливый ты! — Меттатон, смеясь, потянул дверь на себя и, прислонившись к ней спиной, картинно махнул рукой, пропуская Напстаблука вперëд. — Прошу! Тамбур, служивший гардеробной для гостей, был наводнëн людьми. Дети и взрослые копошились, сновали взад и вперëд, на ходу натягивая куртки и разыскивая оставленные вещи. Напстаблук замер на месте, тяжело вздохнув. В носу закололо, всë расплылось перед глазами... Он опоздал. Всë пропустил. Долговязый парень пробирался к выходу, то и дело спотыкаясь о складки грязного ковра, устилавшего пол. Наступив Напстаблуку на ногу, он отскочил в сторону, чуть не сбив кого-то с ног, и, сбивчиво извиняясь, толкнул плечом дверь и выскользнул на улицу. — Уйди с прохода! — нетерпеливо бросил девичий голос. — Ты тут, типа, не один! — поддакнул кто-то. Напстаблука грубо толкнули. Две девчонки в кислотно-ярких пуховиках прошли мимо и скрылись за дверью. Блуки снова вздохнул и стянул сапоги, вытряхивая снег на ковëр, снял пальто, затолкал в рукав шарф, варежки и шапку, повесил на шею наушники и начал прощупывать занятые одеждой вешалки в поисках свободного крючка. Повесив пальто и кое-как запихнув сапоги под лавку к чужой обуви, он направился к входу, протискиваясь через толпу, бормоча извинения и разыскивая глазами пëструю жилетку кузена... Зал для занятий одновременно служил и зрительным — деревянные стулья были плотными рядами выставлены напротив небольшой сцены в конце комнаты. В первых рядах стояло несколько скамей. Здесь Напстаблук и заметил брата, помогавшего перетаскивать скамью к стене своему руководителю — полноватому кудрявому мужчине в голубой кофте с орнаментом из снежинок. Тот что-то энергично обьяснял Меттатону; тот слушал его, виновато опустив голову. — Я понимаю, что тебе не терпится всем рассказать о вашей победе. Ты без ума от восторга, в экстазе! — на последнем слове наставник сделал ударение, произнеся его с какой-то театральной воодушевлëнностью. — В таком состоянии управлять собой сложно. Но нужно хотя бы пытаться! — к его голосу снова вернулся нравоучительный тон. — Ты же умный парень, Метт! Ты знаешь, что я за вас головой отвечаю, если с вами тут что-то случится. Раз уж за своë здоровье не боишься, хоть за меня, старика, побойся! — он хохотнул и, смягчившись, продолжил. — Ты брата встречал? Меттатон кивнул, осторожно опуская скамью на пол. — А вот и он, кстати, — руководитель заметил Напстаблука в дверях, — Здравствуй, Блуки! Стыдливое выражение на лице Меттатона тут же сменилось улыбкой при виде кузена. — Здрасте, — буркнул Напста, — Вам... помочь? — Конечно, дорогуша, мы только рады будем! — оживился мужчина. — Надо вот стулья убрать, по периметру расставить... Нам как раз свободных рук не хватает. У нас тут и так пацанов маловато, а те, кто есть, отстрелялись и разбежались. Праздновать-то мы все любим, а как убираться, так сразу... — согнувшись, он взялся за конец следующей скамьи, повернувшись к Меттатону. — Ну-ка, раз, два, взяли! Напстаблук взял крайний стул в последнем ряду. Метт с руководителем, пристроив скамью у стены, тоже стали носить стулья. — Ты чего-то припозднился сегодня, — подметил руководитель, возвращаясь за очередным стулом. — Обычно придëшь за полчаса до начала, брату готовиться не даëшь. Он всë в тамбур к тебе бегает, — он шутливо подмигнул Меттатону. Тот хихикнул; Напста слабо улыбнулся. — В школе задержали, небось? — Угу. — Напстаблук снова помрачнел. — Контрольную переписывал. По химии... — Химия... — мужчина сочувственно покачал головой. — Я еë в своë время не любил. Никак она у меня в голове не укладывалась. Но... — он вздохнул и поучительно, пусть и с сожалением, добавил, — Учить всë надо. И я учил, му-у-учился... Вскоре почти все стулья были аккуратно выставлены вдоль стен. Те, что остались, были компактно сложены друг на друга в углу зала. — Вроде всë... — руководитель довольно осмотрел зал. — Можете бежать домой. Хорошенько отдохнуть вам! — С наступающим! — крикнул Меттатон, убегая в сторону раздевалки и увлекая кузена за собой. В опустевшей раздевалке не осталось никого, кроме братьев. Напстаблук сел на скамейку, пристроившись возле большой картонной коробки, на бортике которой красовалась надпись "Потеряшки", сделанная чëрным маркером. Коробка была набита чешками и балетками белого и чëрного цветов. С края свисал запылившийся мешок для сменки с изображением мультяшных персонажей — краска принта местами потрескалась и облезла. Стены, выкрашенные розовато-бежевой краской, казались непривычно голыми и пустыми — из всех крючков на вешалках, прибитых по периметру, был занят только один, но бросался в глаза не только поэтому. Напстаблук был уверен, что яркий полосатый свитер Меттатона, висящий поверх утеплëнного полукомбинезона, был бы заметен не менее чëтко, даже если бы на вешалке не было свободного места. Взгляд зацепился за глянцевый, перевязаный тонкой лентой мешочек, лежавший на скамье среди прочих вещей кузена. Переливающаяся серебристая обëртка была украшена белыми силуэтами снежинок и ëлок, будто вырезанных по трафарету, как те бумажные фигуры, которыми обычно украшались окна школ. Напстаблук невольно сглотнул слюну, поджимая губы. Последний раз он получал сладкий подарок на утреннике для младших классов, а сладости повкуснее надоевшего печенья с изюмом и галет в их семье появлялись на столе только по праздникам. Но каждый раз он грустно вздыхал при виде вазочки с одними и теми же вафельными конфетами. На вопрос о том, почему бы не взять что-нибудь другое, ему также всегда отвечали одно и то же: "В других конфетах химии больше, чем самих конфет". "Химия", "отрава", "красители и ароматизаторы"... Эти слова мантрой крутились в его голове, когда он с тоской смотрел на полки магазина, поедая глазами слоëные булочки с ярко-красным повидлом, кремовые рулеты, щедро посыпанные сахарной пудрой и леденцы в кричаще-ярких пакетиках с изображением улыбающихся рожиц, пока старшие скептически осматривали приглянувшуюся им пачку печенья, внимательно изучая состав. Иногда Напстаблук жертвовал деньгами на обед в школе или оставлял сдачу от покупок в магазине, чтобы тайком купить пачку жевательной резинки или мятных конфет. Но если фантик можно было выкинуть в урну у подъезда, то покрасневшее от аллергии лицо скрыть было нельзя, и Напста из раза в раз слышал: "Опять своей химии наелся?" — Я с тобой поделюсь, — Метт подмигнул кузену, заметив его взгляд, — Хватит с тебя тех вафель! — Спасибо, — Напстаблук усмехнулся, но улыбка исчезла с его лица так же быстро, как и появилась. — Да что с тобой сегодня? — спросил брат, просовывая руки в рукава свитера и поправляя горловину. — В прошлый раз ты мне рассказывал, что все саундтреки твоей любимой игры — ремиксы друг на друга, да с таким энтузиазмом, что аж заикался. Ты обычно только в школе такой тихий бываешь. Или эта тяжëлая школьная аура тебя не отпускает? — карикатурно-загадочным голосом протянул он, делая пассы руками. Блуки засмеялся. — На счëт ауры ты прав, наверное, — сказал он, — Если бы не эта химия, я бы не опоздал сегодня. Может, мне и не пришлось бы переписывать, если бы я хоть что-то повторил... Хотя бы ради того, чтобы тебя не подвести... — вздохнув, он уставился на свои носки. — Подвести? — Меттатон резко вскочил с лавки, рывком натягивая комбинезон. — Ты всегда на мои выступления приходил. Ни одного не пропускал. Ни од-но-го! — по слогам повторил он, поднимая указательный палец вверх. — У некоторых из нас даже родители так часто не ходят. И ты думаешь, что я буду сердиться из-за того, что ты опоздал всего раз? Да даже если бы ты чаще пропускал, я бы не обиделся. Ты же не железный! И я тоже... — он снова сел на скамью. — Мне жаль, что я долго на твои сообщения не отвечал. Эти репетиции... — он было посерьëзнел, но через секунду хитро улыбнулся. — Ты же не будешь меня винить? — Нет, конечно! — Напстаблук смущëнно улыбнулся. — Ну вот и отлично! А за то, что всë пропустил, можешь не переживать. Нам сбросят запись всего капустника. Может, даже сегодня, если повезëт. Посмотрим с тобой дома, — пообещал Меттатон. — Это не так интересно, — вздохнул Напста. — Атмосфера не та... — Тут ты прав, — не без сожаления согласился Меттатон, — Но зато здесь не разрешают пить чай с конфетами. А дома — можно! Ты зайдëшь ко мне сегодня? Надо же начало каникул отметить! — он поднял пакет со сладостями, убирая его в лëгкий рюкзак и застëгивая молнию. — Конечно! — Напста оживился. — Я уже как будто сто лет у тебя не был... — И, раз уж я про репетиции заикнулся. Я тебе почти никаких новостей не рассказывал, пока мы готовились. Знал, что ты хочешь сначала номер наш увидеть, и не стал сюрприз портить. А у нас, как назло, что ни день — то хохма какая-нибудь. Так и тянуло рассказать тебе парочку историй. Но, раз уж всë уже прошло... — Меттатон осëкся, боясь снова заговорить об опоздании. — Я тебе всë по дороге расскажу, идëт? Если я ничего не забыл, конечно... Хотя, такое из головы вряд ли вылетит! — смеясь, он закинул рюкзак на плечо. — Пойдëм! ...Дверь открылась, и с улицы снова пахнуло свежестью. Кузены по очереди перешагнули порог и спустились по крыльцу. Напстаблук специально старался идти по нетронутому слою снега, избегая протоптанной дорожки, чтобы видеть, как с каждым шагом под ногами появляются новые следы и удивляться им, пусть уже не так сильно, как в детстве... Спустившись, Напстаблук поднял голову. Стемнело уже давно, но вечернее небо казалось светлее из-за затянувших его снеговых туч. Ветра не было, и крупные снежинки не кружились, а плавно летели к земле в свете фонарей. "Прямо как на новогодних открытках", — подумал Напста и про себя решил, что сейчас вид их города вполне сошëл бы за такую открытку. Вечером серые кирпичные стены домов казались почти чëрными, но в темноте светились их разноцветные окна. Бело-голубой свет — в окнах магазинов на первых этажах и иногда подъездов. Жëлтый или оранжевый — в квартирах. Слабый красноватый или даже фиолетовый — если окна занавешены шторами. За окнами, мигающими синим и зелëным, должно быть, уже стоят ëлки с гирляндами. Окна, горящие холодным розовым светом и летом, и зимой, всегда были загадкой для Напстаблука... — Аккуратнее! Подошва резко проехалась по чему-то скользкому, и мир перед глазами крутанулся назад. Перед Напстаблуком мелькнули окна домов и фонари, смазавшиеся в светящиеся пятна, ветки деревьев, небо, лицо Метта... Как тут же всë остановилось, и он повис в руках кузена, прежде чем рухнуть на землю — тот подхватил его перед самым падением, и удар вышел не таким болезненным. Меттатон покрепче взял брата под руки и потянул вверх, помогая подняться. "Прости. Замечтался я..." — бормотал тот, перебирая ногами. — Это всë из-за наушников твоих! — гротескно-старческим поддразнил его Меттатон, укоризненно качая головой. Напста прыснул. — Я даже музыку включить не успел, — признался он, — Иногда просто по привычке их надеваю. Они уже как часть меня. — Скоро к голове прирастут! — Угу. — Напстаблук попытался повесить наушники на шею, но из-за шарфа и капюшона получилось разве что сдвинуть ободок назад. Он усмехнулся. — Видишь? Уже приросли... Мне ещë дома говорят, мол, сними свою корону... — он поëжился. — Дурацкое название, правда? Ну разве похоже на корону? — Звучит и правда глупо, — согласился Меттатон, — Но, как по мне, Сноудрейка-Старшего никто не переплюнет. Если у нас перед занятием кто-то в наушниках сидит, он подходит так, — он бодро прошëлся перед Напстаблуком на цыпочках, покачивая плечами в такт шагам, — и говорит: "Дорогуши, вынимаем бананы из ушей!" Напста впервые за вечер рассмеялся в голос. — Что ж, нашу вечернюю программу можно считать открытой! — весело отметил Меттатон и тоном заправского конфераньсье объявил: — Долой уныние! В эфире шоу "Вечер историй с МТТ"! Напстаблук подхватил: — Самые уморительные и умопомрачительные, самые остроумные и остросюжетные! Только у нас, не переключайтесь! Оба рассмеялись своей фирменной шутке. ...Меттатон рассказывал новые истории, играя голосом, размахивая руками и меняя походку, то обгоняя Напстаблука, то замирая в комичной позе. Меттатон смеялся, и Напстаблук смеялся вместе с ним; и по лицу, румяному от мороза и смеха, по живым горящим глазам его одноклассники не узнали бы в нëм тихого и привычного им Блуки, если бы сейчас видели его из окон, отблески которых плясали в его глазах. Напстаблук почти перестал замечать холод, от которого промокшие от снега носки и сапоги уже не спасали. Мрачное предвкушение нудных разговоров об оценках сходило на нет, переставая омрачать желание поскорее вернуться домой. Скоро и они с Меттатоном окажутся в залитой тëплым светом квартире. Он обязательно зайдëт к кузену в гости, ведь они живут на одной лестничной клетке, ведь его не могут не отпустить к нему только из-за закорючек на последней странице дневника. Они распакуют сладкий подарок, включат гирлянду на ëлке, поставленной и наряженной ещë прошлым вечером, и будут смотреть запись выступления, на которое Напста так и не попал. И пусть сегодня ещë не канун Нового года. И пусть на следующее утро они оба могут проснуться с режущей болью в горле и плотно заложенными носами — "переправа" через заснеженное поле вряд ли сойдëт с рук Напстаблуку, как и Меттатону его "прогулка" на крыльце без куртки; и к вкусу праздничных салатов примешается противный привкус раствора соды для полоскания горла. Пусть праздник придëт к ним на день раньше. Не "по расписанию"? Ну и что? Если бы кто-нибудь и смог вывести формулу идеального праздника, дата точно не была бы важным значением, а то и вовсе отсутствовала бы в уравнении. Нет, Напста свëл бы всю формулу к одной переменной, пренебрегая количеством сладостей на праздничном столе, наличием или отсутствием гирлянд и украшений, даже песнями, которые звучали в кабинетах младших классов в школе, в каждом магазине и даже в рекламе по телевизору ещë с начала декабря. Мигание гирлянд раздражает его, мишура и "дождики" кажутся бесполезными блестящими кусками полиэтилена; даже музыка сливается с привычным шумом окружения, а "запретные" конфеты, напичканные ароматизаторами и подсластителями, перестают быть желанными... Если ему не с кем ими поделиться.