Серебряная ветка яблони

Верир пробирался по таким знакомым ему тропам самыми тихими шагами, словно боясь быть услышанным. Его пугал не лес и его обитатели, от них невозможно было укрыться — и требовалось ли? — его пугала возможность встретить местных из ближайший поселений. Ему не хотелось компании и лишних глаз, не хотелось гостей в этом особенном месте. Верир заходил все дальше и дальше, в самую глубь леса, где крона деревьев перекрывала собою небо, оставляя внутри вечные сумерки. Верира не пугала эта темнота. Она словно была ему давней подругой, с которой ты рано или поздно встретишься вновь, даже если того не желаешь. Еще будучи ребенком, Верир унесся за чудным зверем в эту темную гущу и чуть было не сгинул. Зверь, на удивление, тоже пропал там. Верир до сих пор, пусть и смутно, помнил того, из-за кого познакомился с этим уединенным местом. Тело было худое и длинное, лапы из-за кривости и очередной худобы напоминали ветви, а большие глаза были залиты чернотой. Морда чем-то напоминала лисью, а на кончиках ушей были небольшие черные кисточки. Длинная белая шерсть свисала с хвоста и чуть волочилась по земле, но, на удивление, не собирала за собой весь сор. Зверек был, наверное, не больше дворовой собаки. Верир не знал, как в те юные годы ужас не накрыл его с головой. Помнил лишь, что, потеряв зверя из виду, он огляделся в новом и причудливом месте и лишь принялся бродить, все вокруг изучая. Эта странная темнота, когда буквально еще недавно светило яркое солнце, ничуть не пугала. Но самым интересным было возвращение Верира. Он не помнил, откуда пришел, какой дорогой следовало идти, чтобы вернуться в родное поселение, ведь еще ни разу не забредал в эти места. И именно тогда, наверное, и произошло нечто, о котором Верир думал и по сей день. За черным деревом показался край белоснежного платья, но никого за тем деревом не было, сколько бы Верир не проверял. Через пару минут, в нескольких шагах от него, показался женский силуэт, который сиял чистым пятном посреди черноты и медленно удалялся от мальчика. Верир не знал, почему пошел именно за силуэтом, но именно это и помогло ему выбраться на старую тропу, где светило привычное солнце. Он и не думал, что придется пересечься с этим таинственным местом вновь, спустя несколько лет. Но во время очередной охоты в его голове заиграли воспоминания, как по этим же самым тропам он ребенком крался за зверьком. Верир протиснулся сквозь посохшие кусты и коснулся пальцами горящей щеки, по которой царапнула ветка. Махнув рукой, он уже с легкой улыбкой огляделся в таком знакомом и даже родном месте и прошел дальше, к самой поляне. Наверное, нужно быть слепым, чтобы не увидеть это сияющее чистотой пятнышко среди этой мглы. Верир молча кивнул и лишь тихо примостился рядом на померзшей траве. — Тебя так долго не было, — тихо заметила настоящая чистота, ее буквальное олицетворение. Верир готов был поклясться, что никогда не видел таких необыкновенных девушек. Сомневался даже, что такие существовали еще, кроме нее, кроме его близкой сердцу подруги. — Я виноват, Анкома, прости. Прости, — совершенно искренне раскаивался он, — Но сейчас я здесь, рядом. И у нас есть вся ночь, чтобы быть друг с другом. Верир мягко сжал ее холодные ладони, разглядывая такое знакомое бледное лицо. У Анкомы были высокие скулы и глубоко посаженные глаза, отчего могло быть ощущение, что на тебя смотрел настоящий хищник. Однако ее мягкий нрав полностью разбивал это ощущение. — Мне мало лишь одной ночи, Верир, — вздохнула она, подняв на него печальный взгляд. Анкома была живым олицетворением белого цвета, словно только сплошь и состояла из него, даже внутри. Только ее глаза чуть выделялись на белоснежном фоне — те отдавали мутной серостью. Верир с сожалением поджал губы. — Прошу прости меня, что заставляю тебя тосковать. Я сам не рад, что мы так редко видимся. Вериру казалось, что он знал ее уже всю жизнь, словно ее образ давно жил в его голове и сердце. Так были ему милы ее тонкие губы, что приветливо улыбались ему, длинные волосы, пряди которых Анкома иногда накручивала на палец во время разговоров, и холодные руки, которыми она прикасалась в его горячим щекам, которые трепала его русые волосы. Верир всегда старался согреть их, чем вызывал у подруги добрую и в чем-то снисходительную улыбку из-за бесполезных, но упорных попыток. Они виделись, наверное, раз-два в месяц, и все оставшееся время Верир ни о чем не мог думать, кроме как о ней. Ее смех звучал в его ушах, скулы чувствовали прикосновения ледяных пальцев и губ, а нос постоянно улавливал запах то ли рябины, то ли клюквы. Верир никогда не мог понять, чем пахла Анкома. — Ты всегда так легко одета, — почти возмутился он. — Неудивительно, что ты мерзнешь. Верир снял с плеча лук с колчаном, откладывая дальше, и стянул с себя верхнюю куртку, тут же накидывая ее на Анкому. Та лишь слабо улыбнулась на это действие. — Я не мерзну, милый Верир. В который раз мне нужно тебе об этом сказать? Его упорство и забота всегда трогали Анкому, и она благодарно коснулась губами его виска. Ее прикосновения словно холодили и щипали, как это бывало в морозный зимний вечер, но Верир никогда не обращал на это внимания. Нежность к девушке и так согревала его. — Ты очень скучал? — спросила Анкома, разглядывая его лицо. Серые глаза таинственно блеснули, но Верир был словно ослеплен любовью к девушке. — Ужасно! Анкома, почему ты не хочешь жить со мной? Если ты боишься идти в мое поселение… я построю наш дом дальше от него! От всех, — решительно заявил Верир. — Тише, тише, — мягко остановила его она, сжимая мужскую ладонь. — Тише. Мне приятно это слышать, но мы говорили с тобой об этом, помнишь? Я не могу жить среди них. И вообще не могу жить здесь. — Но почему? Откуда ты сама? Я никогда не встречал тебя вне леса, но и домов здесь не видел. Анкома, откуда ты приходишь в эту чащу? Анкома лишь покачала головой и пригладила его непослушные волосы. — Я не могу тебе рассказать, Верир. Не могу. — Ты не доверяешь мне? — все искал причины он. — Я не пророню и слова о твоем доме! Никто не знает о нашем тайном месте, так никто и не узнает, кто ты и откуда. — Доверяю, — просто сказала Анкома, кивнув. — Доверяю всем сердцем своему милому и люблю его. Но оттого и не расскажу тебе. Не сейчас. Верир замолчал в раздумьях, опустив взгляд на их переплетенные пальцы. Все в этой странной темноте молчало, ни одно животное — если они тут, конечно, были — не издавало ни звука. — Но есть одно решение, — вновь заговорила она через несколько минут. Верир поднял на нее полный заинтересованности и преданности взгляд. Анкома отпустила его руки и потянулась к своей небольшой холщовой сумке. В ее руках оказалось два серебряных венка. — Они из ветвей яблони, — поделилась Анкома и уложила один из них себе на макушку. — Есть… предание, что они связывают души тех, кто вынужден расставаться. Анкома покрутила второй венок в руках и подняла непривычно робкий для нее взгляд на юношу. — Мне… мне бы хотелось, чтобы ты надел его сейчас и сохранил у себя. Так частичка меня останется с тобой даже тогда, когда нам придется разлучиться. — Это даже будет честью для меня, — просиял улыбкой Верир и чуть склонил голову для нее. Анкома с тихим вздохом водрузила венок на его голову и улыбнулась уголками губ, как поймала его взгляд на себе. Серебряный венок ярко выделялся среди его русых волос. — Я буду очень осторожен с ним, — заверил ее Верир и поцеловал ее худые кисти. Анкома неуверенно кивнула, и их беседа легко потекла дальше обо всем, что было в их маленьком мире. Она крепко держалась за мужские ладони, чувствуя, как угасало в них тепло, пристально смотрела в его карие глаза, отчетливо видя, как те теряли свой блеск жизни, и слушала, как его дыхание медленно стихало. — Тебе нужно отдохнуть, милый Верир, — мягко, словно заботливая мать, сказала Анкома, погладив его по уже холодной щеке. — Наверное… Он не заметил, как был уложен среди замерзающих цветов на поляне, и медленно прикрыл глаза. Его дыхание становилось все тише и тише, короче и короче. Анкома сидела рядом с его остывающим телом и не отпускала мужской руки. — Прости, любимый Верир, но это единственное решение, как мы сможем видеться хоть каждый день, — убаюкивающим голосом говорила она, глядя в его стремительно бледнеющее лицо. — Я не могу оставаться здесь надолго, а тебя же ничего здесь не держит. Его дыхание и вовсе стихло. Анкома смотрела на него с некоторым сожалением и наклонилась, нежно целуя милого в лоб.