Любить царевну-рысь

***

      Самая северная страна континента Капелании — Уснéя, — одна из немногих монархий, где всё в большинстве своём хорошо с экономикой и политикой, ибо все приближённые к трону люди трудолюбиво и честно выполняют свою работу.       Попасть на службу к королю Астеру неимоверно сложно, но где-то лет двадцать назад высокими чинами было решено проторить облегчённый путь для новых кадров парламента — создать «Академию советников Уснеи». В данное заведение могут поступить лишь юноши и девушки высокого социального положения, но относительно недавно случился прецедент: в Академию поступили два брата — один из знатного рода львов Йоргенсонов, другой, его сводный брат, из мещанского рода песцов Хэддоков. Директор Академии Ахариус всё же решил оставить второго юношу, поскольку на вступительном экзамене он справился лучше своего некровного брата.       В эту Академию также поступила единственная дочь короля Астера — Астрид. Она пожелала получить сначала среднее образование, а после пойти в Краньонский университет и стать военнообязанной. Весь род рысей Хофферсонов, правителей Уснеи, служил и служит в войсках, и дочь короля не стала исключением. Юная рысь прекрасно обучена фехтованию, тактике, знает многовековую историю военного искусства. Король Астер безмерно гордится дочерью, сохраняет её независимость, чтобы она лучше раскрыла себя и в будущем стала справедливой и всеми любимой правительницей Уснеи.       На первое родительское собрание пришёл сам король Астер, и отец двух братьев, тучный и лукавый лев Слюнявый Йоргенсон, использовал все средства обольщения, чтобы расположить правителя монархии к себе. Всё-таки сыновья у него такого возраста, когда им требуется уже иметь девицу под боком. И желательно с большим, как эго дворян, приданым. — Мой первый сын Сморкала — прекрасная партия для вашей прелестной дочери, мой король! Он обучен фехтованию, знает три языка, обучается военной тактике, красив! Мы, кошачьи, должны держаться вместе! — А второй ваш сын?.. — Иккинг?.. Я не особо занимался его воспитанием, мой король. Его отец, Стоик Хэддок, попросил меня позаботиться о нём и показать его свету… — Вы пренебрежительны, господин Йоргенсон, — с лёгкой улыбкой замечает король Астер. — Потому что он лис, — шепчет Слюнявый, затем восклицает вполголоса, — Полярный пёс! В доме благороднейших львов! Нет, я с честью и достоинством выполняю своё обещание, которое я дал господину Хэддоку, мой король, но поймите меня… кошачьи с псовыми!.. — Я понимаю, но вы сами согласились помочь. Советую вам полюбить и второго сына, хоть он вам не по крови, — бархатным и благожелательным голосом говорит король.       И всё же обольщение удалось. Король Астер через пару дней рассказал всем Хофферсонам, что на его примете уже есть потенциальный жених для царевны Астрид. Только вот она сама об этом не знает и не желает знать. Её заботит обучение в Академии, обязанности дочери короля, а не всякие мальчики богатых папаш и мамаш.       Эти аристократишки все как один напыщенны, самодовольны, лукавы и эгоистичны. На каждом фраки цвета индиго, фуксии или бордо, будто других цветов отныне не существует. Даже пахнут эти юнцы одинаково: либо дорогим вином, либо отцовским одеколоном вперемешку с табаком, в котором будто сутками купались. Одним словом — мудачьё.

***

      Сморкала держится на публике как положено льву его социального положения: с высоко поднятой головой; его круглые уши песочного цвета резко контрастируют с чёрными блестящими волосами, хвост с бурой кисточкой плавно двигается из стороны в сторону при горделивой походке от бедра. На широкой груди звенит золотая цепочка с изображение льва — подарок отца сыну на успешное поступление в Академию. Сморкала одет в бархатный бордовый камзол с меховой накидкой. На пальцах блестят печатки и перстни с рубинами.       Все поблизости учащиеся смотрят на Йоргенсона с нескрываемым раболепием и завистью. Лишь один не обращает внимания на эту напускную роскошь, и это — идущий рядом со Сморкалой юноша, его сводный брат Иккинг. Он в атласном кафтане цвета блёклой травы с позолоченными пуговицами; на пальцах нет перстней с драгоценными камнями, но на безымянном пальце поблёскивает обыкновенное кольцо из серебра. Из каштановых волос выглядывают округлые ушки бурого оттенка, хвост того же цвета, с редкими белыми волосками; равен половине тела, пушист до безобразия. — Меня прямо едят глазами… Так приятно, — приговаривает Сморкала, поглаживая ладонью свою грудь с блаженной улыбкой, — Кстати, ты отписался матушке, что мы приехали? — Да. Отец ещё просил передать, чтобы ты экономил деньги. — Это почему же? — смутился благородный отпрыск, хмурится, глядя на брата. — Отцу надо отдавать карточные долги господину Боргару. Так что придётся поумерить аппетит. — Хорошо, что ты мало ешь. — Да, на радость твоей внутренней жабке, — фыркает с улыбкой Иккинг, — Куда пойдём после обеда? — Заселяться, очевидно же. А после тогда за лимонадом. — Сморкала, я кажется сказал поумерить аппетит. — С одного ящика лимонада не разоримся, — отмахивается Сморкала, улыбаясь, — Сделай предзаказ, пожалуйста. — Хорошо… «Гарруду», как обычно? — Иккинг достаёт из внутреннего кармана кафтана небольшой планшетик со стилусом и принимается тыкать что-то по экрану. — Давай «Ист»… О, а давай лучше «Канье» с блёстками! — Сморкала посмеивается от удовольствия. — Ты оставил дома скидочную карту, — преспокойно напоминает Иккинг, и Сморкала тут же чертыхается сквозь зубы. — Ладно, по старинке тогда… И «Толеброн» один. — Заказал, будет через час. — Спасибо, брат. Эх, и что бы я без тебя тут делал?.. — Помер бы с голоду, очевидно же, — не без иронии отвечает Иккинг.       В столовой не протолкнуться. Занятия ещё не начались, но все уже бегут заполнить желудки всякой всячиной. Сморкала хоть и благородный аристократ, обученный всяческим манерам и придворному этикету, но тут же спешит растолкать дворян уровнем статуса чуть пониже и стать в очередь за теми, кто выше или наравне с ним.       Иккинг предпочитает занять удобное место и почитать что-нибудь на планшете. Он замечает краем глаза, как многие разглядывают его костюм. Атлас нынче не в моде, все ходят в бархате или шёлке; пуговицы позолоченные, а не золотые, нету и перстней, лишь какой-то круг из серебра. Сразу видно, что Слюнявый не балует приёмыша. Но всё же стоит отдать старому льву должное: Иккинг в целом лицеприятен, хоть и одет на старый манер.       Сморкала подходит к столу с одним огромным подносом. На нём лежат тарелки с курицей гриль, жареным судаком, конечно же с грибным ризотто, с шоколадными круассанами, с салатом цезарь, с пастой «Карбонара», есть также чашка эспрессо и бокальчик с зелёным чаем. Иккинг смотрит на еду исподлобья, с некой мрачностью на лице. — И сколько это всё стоило? — Всего сто двадцать крон. Я и тебе купил. — Спасибо, конечно, но я не голоден. — Съешь хотя бы цезарь. Говорят очень вкусный, вот и взял. — Ладно… А остальное тебе. — Да, я не ел со вчерашнего вечера, — Сморкала опрыскивает руки антисептиком, который ему любезно подал Иккинг, после принимается разбирать курочку гриль пальцами. Рядом сидящие аристократы косо поглядывают на Йоргенсона. Иккинг принимается жевать листья салата, будто он кролик, а не песец.       Братья ели в полной тишине, хотя около них жужжат другие учащиеся, которые обсуждали своё будущее. Многие мечтают стать титулярными советниками, кто-то секретарями, министрами, а кто-то и вовсе метит в женихи царевны Астрид. Она ведь тоже здесь учиться будет! Жужжание заметно усилилось при этой теме. Сморкала уже доедал круассаны и запивал их чаем. Иккинг тут же выпил эспрессо и поморщился, невольно почмокал губами. — Больше никогда не бери здесь эспрессо. — Не понравилось? — спрашивает с набитым ртом Сморкала. — Дрянь. Как чернил выпил. — Ну, здесь не твой «Свенбакс» с дешёвыми пончиками. — Даже в «Ките» эспрессо лучше. — Хорошо, убедил. А цезарь как? — Слишком большие листья капусты, а так… обычный салат. А тебе как курочка? — Суховата, но есть можно. Ризотто просто сок, тебе надо будет попробовать. — Тогда у нас не останется денег, и до конца месяца мы будем сосать свои хвосты. — Ну, ты да. Я точно как-нибудь выкручусь. — Матушка сказала, что не пришлёт тебе ни кроны, — смотря в потолок говорит Иккинг. — У меня есть Эраст. — Он проигрался в картах на днях, взял три векселя. — Вот собака! — ругается Йоргенсон, с хмуростью смотрит по сторонам, будто вспоминая таким образом всех, у кого он может взять деньги взаймы, — Шелли?.. — Уехал в Теккерею на полгода. — Тийст?.. — Вы разругались и он не берёт трубку уже третий месяц. — Ну уж Лиза точно не откажет. — К ней посватался Алехандро, собирает приданое и готовится к свадьбе, — Сморкала падает лицом на стол, не веря, что ему придётся жить на полторы тысячи крон в месяц. Причём делить их с братом! — Сморкала, смирись. — А заказ на сколько вышел?.. — На сто пятьдесят крон. Плюс доставка тридцать. — Я не выдержу жить на лапше, как ты, — кривит лицом благородный лев. — Зато узнаешь, как живёт нынче средний класс, — широко улыбается мещанин-песец.       Вдруг раздаётся громкий клич со стороны входа в столовую: «Прошу приветствовать принцесин фон Хоффар, Линкс Астрид!» И все сидящие вскакивают с мест, смотрят по сторонам, ждут царевну Астрид.       Наконец она заходит в зал. Первое, что бросается в глаза: дымчатые ушки с длинными кисточками и коротенький хвостик с чёрным кончиком — верные показатели принадлежности к роду чистокровных рысей. Приталенный бирюзовый кафтан длиной до колен, расшит шёлковыми нитями и осыпан драгоценными камнями. Он хорошо подходит глазам принцесин и её прелестным золотым волосам, собранным в крепкую косу. Правда царевна выглядит хмурой, недовольной, в глазах её будто бесы пляшут. Неизвестно, что послужило причиной такого плохого настроения наследницы престола.       Все с великим блаженством и благоговением разглядывают царевну, невольно поправляют костюмы и теребят перстни; у Сморкалы невольно слюни текут изо рта: так бывает, когда он мечтает о чём-то. Иккинг улыбается с толикой равнодушия в глазах; он тут вообще ни к селу ни к городу.       Но вдруг Иккинг ловит на себе взгляд царевны-рыси, и сердце, до того спокойное, резко ухает куда-то вниз. Её глаза проницательны и строги, но, кажется, смягчают напор, когда осматривают костюм. Неужто царевне по нраву второсортный атлас цвета пожухлой травы, пластмассовые пуговицы, покрашенные лишь для вида позолотой, отсутствие роскошной бижутерии?.. Или песцу лишь кажется всё это? Юнцы любят всё приукрашивать, в особенности своё мировосприятие.       Царевна стремительно движется к буфету под конвоем двух слуг, она выбирает себе на завтрак овсяную кашу, бутерброд с брауншвейгской колбаской и маслом, чёрный чай с двумя ложками сахара и три овсяных печенья. И всё это время аристократы стоят как вкопанные, наблюдают за царевной; начинают снова жужжать между собой. Иккинг дрожащими руками принимается гладить свой пушистый хвост, чтобы стереть проступивший на ладонях пот. Сморкала отмирает и судорожно хватается за салфетки, чтобы убрать потоки слюны с лица и шеи. Наконец кто-то садится на своё место, и все по стадному чувству тоже делают это следом.       Царевна-рысь присаживается за свободный стол, который выделяется среди остальных пластмассовых тем, что он… дубовый. И больше других. Слуги садятся рядом с принцесин и утыкаются в телефоны. Иккинг читает книгу на планшете, но ему не даёт покоя мысль, что царевна всё ещё наблюдает за ним. Поэтому осторожно поглядывает по сторонам, находит нужный стол… Нет, царевна смотрит в телефон слуги, который тихо посмеивался; видимо, тот смотрит мемы. Она что-то говорит ему, и тот откашливается, принимает серьёзный вид; похоже, был пристыжен. — Ах, хороша, — вздыхает Сморкала с широкой улыбкой, — Интересно, отец говорил с королём обо мне?.. — Матушка только об этом и болтала с соседками. — Мой род один из самых древних в Уснее… — со вздохом вспоминает Йоргенсон, невольно закатывая от блаженства глаза. — Мой древнее, — вполголоса бурчит Иккинг. — Но обеднел. А по чьей вине? — Отца. Карты… — Слышал, что король не терпит карточников… Хорошо я бросил в них играть. — Зная тебя… Игрок однажды — игрок навсегда. — Помню. Но я пообещал матушке, что больше не буду. И я сдержу своё слово!

***

— Загнул?! Чёрт тебя подери, Ансельм! — Ха-ха-ха, пропал куш! Удача ушла от тебя, Сморкала! — Ещё партейку, Йоргенсон? — Валяйте, собаки, я отсюда не уйду, пока не верну деньги назад!       Не прошло и месяца с начала обучения, как в Академии появился подпольный клуб заядлых картёжников. Сморкала практически сразу сблизился с небольшим кружком крайне богатых аристократов — создателями клуба. Юнцы шифровались на виду у всех: говорили про какого-то фараона, куши, загнутые банки… Сморкала, заслышав со стороны знакомые термины, сразу подошёл и заявил, что хочет присоединиться, причём тоже зашифровался: «я не прочь сходить в гробницу фараона, у меня банки по карманам засохли уже». Аристократишки переглянулись между собой, заулыбались и сразу повели Йоргенсона к себе в обитель. Где проиграли всю ночь. Без ставок, чисто ради удовольствия и ощущения себя взрослыми. В карты ведь играют лишь взрослые аристократы с большими деньгами, а они лишь дети этих аристократов, да и денег у них своих пока нет.       Спустя неделю Сморкала проиграл все деньги, данные ему и брату на еду на месяц. На следующий день отыгрался, взял две с половиной тысячи крон. В ту же ночь проиграл, утром опять поднялся. И так вот, зигзагами, то богател благородный лев, то разорялся.       Иккинг устал ругаться с братом через три дня пустых бесед. Поэтому нашёл для себя альтернативный вид заработка: продажу лекций и домашних заданий. А делал он всё вовремя и качественно. За день или два Иккинг мог получить тысячу крон наличными, из них отложить часть на будущий месяц, а другую тратить потихоньку на книги и лапшу быстрого приготовления. Так, за месяц обучения прославились оба брата: один как неудачник в картах, другой — как удачник в учёбе.       Но ничто вечным не бывает. Спустя недели две кто-то всё-таки донёс на подпольный карточный клуб главному «охраннику благодетели» — заместителю Бальтазару. Церемониться с аристократишками не стали: через три дня расследования, прямо на линейке, перед директором и царевной Астрид, выстроили в линию всех игроков клуба «Фараон», раздели до панталонов и стали хлестать юнцов по спинам розгами до кровавых подтёков. Иккинг смотрел на муки брата со стыдом; под конец вовсе опустил голову и закрыл руками уши, чтобы не слышать эти жуткие девчачьи вопли от будущих титулярных советников.       Вскоре об этом узнал Слюнявый, получивший личное письмо от директора с донесением на любимого сына, который должен быть одним из кандидатов в женихи самой царевны Астрид! Старый лев ворвался в комнату братьев в общежитии и рычал так громко, что все существа, что являются жертвами пищевой цепи у льва, попрятались в шкафы или под кровати. Иккинг всё это время сидел и читал «Крошку Цахеса» Гофмана, слабовато улыбаясь. — Иккинг, а ты почему не отгородил его?! — переключается Слюнявый на приёмыша. — Я разговаривал с ним, отец. Он меня не услышал. — спокойно отвечает песец, не отрывая глаз от книги. — Да хоть за шиворот вытащил бы! — Вы где видели, чтобы песец вытаскивал льва из беды? — чуть усмехается Иккинг. — Ты, Иккинг, прислуживаешь. Ты должен спасать своего вассала, когда он в беде, — сквозь зубы объясняет Слюнявый. — Не согласен. Я мещанин, — Хэддок захлопывает книгу и откладывает её в сторону, — А мещанство не прислуга. — Да хоть так, но ты!.. — Отец, я не личный раб Сморкалы. И не буду им. Даже если в прислугу меня отдадите — не буду. Мы должны сами отвечать за свои поступки. — Узнаю старика… Если я ещё раз, — Слюнявый грозит пальцем Сморкале, лицо пожилого льва всё ещё искажает злость, — узнаю… задушу, — Сморкала нервно закивал отцу, прижав ноги к телу, сидя на краю своей кровати. И Йоргенсон-старший молнией покидает комнату, будто его тут не было.

***

      Принцесин Астрид в гордом одиночестве заходит в помещение, в прошлом бывшее карточным клубом «Фараон». Здесь отныне сидит новая компания картёжников, и в их главе сидит высокая девушка с полубезумным блеском в серых глазах. Она хохочет и рассказывает анекдоты, метая карты то налево, то направо. И не простые карты кидает! Не привычные тройки, семёрки или тузы — карты Таро! Завидев царевну, девушка-банкомёт встала с места, сделала неуклюжий реверанс и снова уселась кидать карты. — Я доложу на вас Бальтазару, — крайне серьёзно заявляет принцесин, хмурит брови. — Он знает. Сам лично ко мне захаживает, — мурлычет незнакомка, показывая часы на своём левом запястье: синие ролексы с гравировкой «Б.И.», — даже часики подарил свои. — Ты волшебница?.. — Да, моя госпожа. Потомственная. Отец мой был верховным магом Кандакии. Мне передался его талант к предсказаниям и небольшое владение магией. — Мы не на деньги играем, принцесин, лишь получаем расклады на предстоящую неделю, — поясняет с милой улыбкой юноша во фраке цвета бордо, — Руками Доравры говорит сама Ананке! — Будьте добры назвать свои имена и кровь, — приказным тоном заявляет Астрид, шумно садясь за стол напротив волшебницы. — Я Доравра Исельвут, гибрид «саванна». Отец мой сервал, чистокровный дворянин, а мама моя обыкновенная кошка, мещанка, — поясняет волшебница. — Лу Туве, газель. Отец и мать дворяне, папа служит секретарём у господина Линдхорста, отдел образования, — тараторит девушка в циановом платье из бархата, янтарные глазки нервно бегают по костюму принцесин. — Фабиан Розебельверде, южноафриканский кролик. Думаю, вы и так знаете моё происхождение, принцесин, — говорит юноша во фраке цвета бордо, улыбаясь шире. — Пятнистая гиена, зовут меня Амадей Маросси, я племянник господина Бальтазара… И это я его сюда привёл, — хихикает мило юнец в шёлковом сюртуке цвета индиго, — Он ушёл от нас может быть полчаса назад. — А почему вы пришли сюда, моя госпожа? Вам интересно узнать свою судьбу? — заискивающе спрашивает Доравра, ухмыляясь, — Или вы волюнтаристка? — Ни то, ни другое. Я пришла, потому что увидела свет в коридоре. — Ах, я не закрыла плотно дверь, — Лу аж подпрыгивает на месте от испуга, сокрушённо смотрит на Доравру, что лишь отмахивается. — Это было очевидно. Сама судьба привела вас ко мне, госпожа рысь. Не желаете ли получить персональный расклад? Хотя бы на завтрашний день? — Почему бы и нет, — пожимает плечами царевна, — что мне нужно делать? — Подумайте о настоящем. Проблемы, радости, мечты. Карты покажут путь.       Лу, Фабиан и Амадей встают с мест и молча уходят из помещения. На часах ровно девять вечера, время отбоя. Царевна провожает существ лишь прищуренным взглядом. Доравра собирает разбросанные по столу карты Таро в одну колоду, перетасовывает её и переворачивает.       По очереди к Астрид летят пять карт Таро; они плавно ложатся перед рысью вверх лицом, хотя изначально летели лицом вниз. Первая карта — с римской двойкой внизу, в центре изображены юноша и девушка в роскошных одеждах, оба держат в руках по золотому кубку и протягивают их друг другу. На второй карте изображена полуобнажённая женщина с копьём в руке, её окружает круг из лавра, снизу круга число двадцать один. Третья карта несколько смутила принцесин: на ней изображена женщина в красном платье, связанная верёвкой; глаза её закрыты платком, а вокруг девы воткнуты в землю восемь мечей; внизу — римское число восемь. Четвёртая карта показывает руку из облака, держащую палку с парой листочков на ней. Пятая карта особенно напрягла царевну: на ней изображены голые юноша и девушка по левую и правую сторону, а между ними, в небе, находится дева ангельского вида с кровавыми крыльями за спиной; снизу — число шесть. — Что это за чертовщина такая? — кривит лицом Астрид. — Вам не нравится Райдер-Уэйт? Это ещё лицеприятные карты, моя госпожа, — уверяет принцесин Доравра, махнув рукой в сторону, — Не дай Боже вам увидеть Висконти-Сфорца… Пододвиньте карты поближе ко мне, пожалуйста, плохо вдаль вижу, — просит волшебница. Астрид исполняет её просьбу. — Ты будешь их расшифровывать? — Да, причём все вместе… Итак, у нас с вами получился такой расклад: двойка кубков, Мир, восемь мечей, Туз жезлов и Возлюбленные, — Доравра делает вид, что призадумалась: прикладывает пальцы правой руки ко рту, хмурит лоб и невольно дёргает ногой под столом. Так продолжается минуты две. — Можешь не топать ногой? — холодно просит царевна, скрещивая руки на груди, на что волшебница лишь пригрозила ей пальцем, мол, «не отвлекайте меня от моих дум», — Долго молчишь. — Расшифровывать судьбу — не секундное дело, моя госпожа. Я стараюсь учесть все нюансы карт. У них есть и положительные, и отрицательные стороны. Порознь и вместе говорят разные вещи… Вы вчера ссорились с королём и королевой по поводу вашей отстранённости и нежелания разговаривать с ними. — Откуда?.. — тут же изумляется царевна в неприятном ключе, всё щурит глаза в гневе. — Вас увлекает лишь оружие да война. Сердце ваше закрыто не только для окружающих и родни, но и для вас самих. Нет эмоций, апатия. Но скоро всё изменится, моя госпожа. Завтра вам повстречается человек, который взбудоражит ваше сознание. Возможно и сердце, не зря в раскладе аж две любовных карты. — Дай угадаю: кубки и Возлюбленные, — желчно усмехается Астрид, — За один день ничего измениться не может, тем более во мне. — Вы так уверены? — глумится Доравра, — Жизнь человека может измениться за секунду, не то что день! Секунду ты жив, другую ты мёртв!.. Сразу видно, что вы мало рефлексируете над общими вопросами бытия… Но я вас не сужу, моя госпожа, у вас есть дела более насущные, государственные… — Что ты можешь сказать про этого… человека? — О, вам так интересно?.. Сейчас посмотрю, — Доравра берёт в руки лежащие перед ней карты и вертит их, настраиваясь и думая таким образом, — Ну, это юноша… Снаружи трус, внутри храбрец. Готов пожертвовать всем ради достижения своей цели. Убьётся, но всё равно сделает. Женственная натура, хорошо понимает женский пол… — И как это можно понять из пяти карт?.. — сомневается Астрид. — Можно и с одной, если долго её анализировать. С пятью картами больше простор, как и путей трактовки. Лёгких путей не ищу, моя госпожа… Окружение давит на него, но он сопротивляется, и очень даже успешно. Если бы не его упорство, то вряд ли бы он попал сюда. — Я знаю, кто это, — вдруг заявляет царевна. — Да?.. Ну-ка, расскажите! — Тот в атласе, у которого брат попался на игре в карты. Он ещё в архив постоянно ходит. — А, знаю! Тот парень в зелёном!.. Моя госпожа, а вы проницательны, — ехидно улыбается Доравра, — неужто вам он приглянулся? — Лишь своим нарядом, — фыркает лениво царевна, — на других не похож, вот и всё. — Ну-у-у, женщина сначала любит глазами, потом фантазиями. — И он похож на девушку. — Вам же лучше, подружкой будет, — посмеивается волшебница с добротой, — а вообще, он хороший малый. Не ставьте на нём крест раньше времени. — Я сама решу. — Не вы, моя госпожа, а судьба. И уже всё решила. Чем дальше вы будете убегать от неё, тем ближе она к вам будет. Попомните мои слова…

***

      «Не пойду в Академию. Попрактикуюсь в лесу, тут этот лис мне не встретится. Это моя территория!» — с такими мыслями проснулась принцесин Астрид после вечернего предсказания волшебницы. Пока все юнцы пошли на занятия, царевна взяла свой боевой топорик и пошла в лес.       Изумрудная трава с росой блестит под ногами госпожи рыси. Полдевятого утра, солнце встало и лишь потихоньку начинает пригревать землю. Наследнице престола Уснеи нисколечко не холодно, ведь она надела шубку потеплее, что на бараньей шерсти. А вот надеть валеночки на шерсти отказалась и предпочла пойти в кожаных сапожках. Прислуга сказала, что в лесу надо быть осторожнее: в кустах много кабанов, ведь начинается их брачный сезон. Астрид выслушала предупреждение и молча вышла в лес с запасного хода. Весь день она планирует посвятить тренировкам на свежем воздухе.       В этот день, по невольному примеру царевны, в Академии решено было проводить все занятия физкультурой на улице. Иккинг попросил отгул по причине плохого самочувствия: болела голова от слишком высокого внутричерепного давления; это верный признак начала линьки; да и хвост постепенно начинает белеть, как и ушки на макушке. Но чтобы совсем не зачахнуть в духоте общежития, песец берёт с собой покрывальце и книжечку историй Гофмана, чтобы сесть где-нибудь под дубком или ёлочкой и просто насладиться моментом. Пока есть солнце на синем небе и пока есть время на себя.       Час летит за часом, солнце движется и тень меняет своё направление. Иккинг переходит от дерева к дереву, всё глубже в лес, чтобы сесть именно под солнышко. Кто не любит солнечное тепло прохладной осенью? В этот раз полярного лисёнка приютил молоденький дуб; на нём едва видны шапки будущих желудей, листва ещё сочно-зелёная, но потихоньку желтеет сверху вниз. Юноша присаживается на постеленное покрывало, кладёт свой пушистый хвост себе на колени и раскрывает книгу. Прочитав пару абзацев, тихо посмеивается. Сказки Гофмана так ироничны и милы, что невольно улыбка на лице расцветает.       И эту идиллию спустя минуты прерывает оглушающий вопль откуда-то с запада. Песец тут же вскакивает с места, невольно откидывая книгу в сторону; пушистый хвост распушился сильнее от испуга. Сердце грохочет в груди, боль приливает к глазам из-за скачка давления. «Мне же не показалось?», — проносится в голове Иккинга, он дрожащими руками хватает книгу с покрывалом и бежит на крик, засунув вещи подмышку.       Чем ближе был Иккинг, тем явнее он слышал плач. Через пару десятков метров начинается высокая трава, она чуть ниже колена; лес густеет, дичает; влага усиливается. На коре старых дубов есть засечки; местами стволы вовсе белые, ибо кора была отломлена кем-то и чем-то. Свет постепенно потухает, ибо светило зашло за тучи. Вдруг что-то жутко скрипит, будто… ржавый капкан; плач чуть усиливается и смолкает. И так попеременно.       Песец пробирается через высокую траву, свободной рукой отодвигает ветки, закрывающие ему обзор. По правую сторону он краем глаза замечает что-то шерстяное, и это ничто иное, как баранья шубка. Иккинг осматривает её издалека, замечает, что она порвана в нескольких местах. «Неужто… Царевна!» — вдруг раздаётся в сердцах воодушевлённое чувство, но оно тут же потухает.       Неожиданно из куста на песца выбегает небольшой бурый кабанчик, он выглядит агрессивным, но тут же стопорится, углядев хвост противника. Иккинг невольно пушит его и ритмично виляет им из стороны в сторону, хмурит брови и оскаливается, чтобы показать кабану, что лезть не стоит. И лесная свинка убегает прочь, видимо, передумав нападать. Юнец тяжело вздыхает, потирая вспотевший лоб. Ему стоило большого труда не показать свой испуг жителю леса, а наоборот — пригрозить, что может убить его. Но убийство, даже самое мало-мальское, — последнее, что можно будет приписать полярной лисице-мещанину. По натуре и мировосприятию он пацифист, предпочитающий решать всё словом. Жаль, что этот путь всё менее используется людьми. Как и государствами.       Снова крик, но более душераздирающий. Иккинг уже и забыл с этим кабанчиком, зачем он пошёл вглубь леса; ускоряется, усиленно выглядывает уже отчаявшуюся душу… Раздвинув ветки, песец громко икает, вдох застывает где-то в груди и не подступает к горлу. Принцесин фон Хоффар, Линкс Астрид, вся измазанная в грязи и заплаканная, сидит на мокрой траве без шубки, в грязно-синей рубашке, и правая её нога в кожаном сапожке — в полуржавом капкане, поставленном для поимки кабанов. Иккинг невольно роняет свои вещи на траву, спешит подойти к принцесин и осмотреть её ногу, не проронив при этом ни слова.       Глаза царевны-рыси вдруг заплыли ужасом и неверием, когда перед ней на колени садится песец-мещанин. Тот самый, о котором говорила вчера эта чертовка Доравра со своими дурацкими картами Таро! Вместо атласного кафтана на юнце чёрный сюртук из дешёвого, но добротного казинета, небольшой льняной шарфик цвета придорожной пыли, обыкновенные мещанские брюки вместо белых кюлотов аристократов, зато сапоги — чистая знать: первоклассные штиблеты, блестящие на солнце, крепкие как дубовая кора; ни один капкан им ни по чём… если капкан, конечно, не выше щиколотки захлопнется. — Ты что тут забыл? — голос царевны твёрд, но отчасти: ей больно от раны и от осознания, что её, царевну, видит в таком виде мещанин, что выглядит сейчас намного лучше неё. — Я читал на поляне книгу, когда услышал крик. Подумал пойти проверить, — объясняет Иккинг, всё разглядывая капкан, — Принцесин, как давно вы тут? — Может быть полчаса… Я не знаю. — Вы замёрзли, — наконец поднимает глаза Иккинг, оглядывая дрожащую царевну; он вдруг принимается расстёгивать пуговицы на своём сюртуке. Глаза царевны заметно расширяются. — Ты что удумал?! — Накиньте, а то простуду подхватите, — под сюртуком всё это время была обыкновенная хлопковая водолазка цвета хвои, хотя обычно под верхнюю одежду носят белые рубашки с жабо. Так, по крайней мере, одеваются аристократы, но песец ведь не из них. Астрид всем видом показывает, что этот сюртук ей не нужен. Тогда песец просто берёт и сам накидывает сюртук на плечи царевны, застегнув его на горловине на пару пуговичек. — У тебя сейчас занятия, а ты в лесу… Со мной, — с паузами говорит Астрид, думая над своим жалким положением, — Так ещё и с капканом на ноге… — Не беспокойтесь, я знаю, что делать. Подождите, я сейчас, — и песец шустро скрывается за кустами. Царевна бормочет себе под нос всяческие проклятья, смотря в небо, где тучи будто смеялись над ней. Иккинг возвращается со своим покрывалом, зацепляется им об один острый зубец капкана и с усилием рвёт ткань, чтобы получилась узкая полоса. — Зачем?.. — Вашу ногу надо будет перевязать. — Так ты откроешь капкан? Ты умеешь? — удивляется Астрид, наклонив голову на бок. Иккинг слабо улыбается на это, глаза блестят. — Пока жил с отцом часто ходил на охоту в лес.       Иккинг кладёт кусок ткани рядом с собой, следом принимается искать педальки по бокам капкана, или «ушки» на языке охотников. Найдя, кладёт обе руки на правую педаль, а на левую — свою левую ногу. Астрид поворачивает голову в сторону и жмурится, чувствуя, как острые железные зубья наконец раскрываются и освобождают её ногу, хоть и через великую боль. Иккинг аккуратно приподнимает правой рукой пострадавшую ногу царевны, другой рукой вытаскивает капкан и отшвыривает его в сторону. — Позволите снять сапог?.. — тихо спрашивает песец, метнув быстрый взгляд на принцесин. Она кивает, и юнец послушно снимает его. Зубья капкана сделали дело, раны достаточно глубокие; кровь по краям уже почернела, запеклась, но тут льётся по новой. Астрид надрывно дышит, слёзы снова текут по её щекам. — Боже, за что мне это наказание? — невольно приговаривает она. — Всё будет в порядке, не беспокойтесь… Ой, забыл! — Иккинг тут же тянется руками к своему сюртуку и сильно приближается лицом к лицу царевны. Она часто заморгала глазами в небывалом доселе испуге; «Неужто целовать собрался?!» — вопит про себя Астрид. Но нет: Иккинг роется в карманах и достаёт из них… чёрные замшевые перчатки. — Не приближайтесь так больше, — невольно переходит на «вы» царевна. — Простите, пожалуйста, — Иккинг чуть краснеет и отводит взгляд в сторону, — я вспомнил, что вас нельзя касаться голыми руками.       Шустро надев перчатки, песец подкладывает под ногу Астрид большую часть покрывала, а узким оторванным лоскутом принимается заматывать рану как бинтом, хоть и слишком толстым, неудобным. Замотав, затягивает потуже, опять надрывает с краю и делает узелок. — Ну вот, так-то лучше, — говорит Иккинг с милой улыбкой, довольный своей работой. — И что теперь?.. — Вы ослабли, идти не сможете. Я вас понесу. — Как?! На руках?! — На спине, принцесин. Если я принесу вас на руках, меня казнят на месте, — нервно усмехается песец, следом поворачивается спиной к Астрид, поставив одно колено на землю, а другое поставив вперёд; руки держит внизу, — Залезайте.       Астрид снова чертыхается, но про себя; руками хватается за плечи мещанина, а он в свою очередь берётся ладонями за бёдра принцесин, причём ближе к коленям, чтобы между телами было хоть какое-то свободное пространство. Иккинг рывком встаёт в полный рост, принцесин крепче вжимается ладонями в его плечи и пытается как можно дальше отодвинуть свою голову; песец делает невольный шаг назад, будто собираясь упасть, но удерживается. — Неудобно? — Терпимо, — сквозь зубы цедит царевна-рысь, дёргая ногами. — Пойдём потихоньку, много ямок под ногами… — И капканов. — И капканов, — подтверждает Иккинг, наконец начиная свой ход с царевной за спиной, — А вы как попали?.. — Кабан напал, пришлось убегать… Так и попала. — Я видел где-то недалеко вашу шубку. Кабан вас не ранил? — Нет. Я порвала её о ветки пока бежала. — Как отнесу вас, я найду эту шубку. — Не надо. — Вы уверены? — переспрашивает Иккинг, — Король может заподозрить неладное. — С чего бы? — фыркает Астрид, — Я же жива. — Да, но с раненой ногой. Принцесин, король всё-таки ваш отец, тем более вы дочь, а не сын. — Не учи меня, я короля лучше знаю, чем ты, — шипит Астрид, щёлкнув пальцами по левому круглому ушку Иккинга, и тот айкает. Песец в свою очередь слегка пинает в спину принцессу хвостом, — Ты смеешь меня бить?! — У меня очень чувствительные уши, принцесин, и если вы ещё раз так сделаете, я упаду и мы точно застрянем в лесу надолго. — Ой, какие мы нежные, — злобно ухмыляется Астрид, кладя свою голову на правое плечо песцу, — Что ты за животное такое? — Песец. Бальтазар зовёт меня полярной лисицей, — объясняет Иккинг, задумчиво глядя под ноги, на сочную зелёную траву, по которой идёт, — Скоро зима, я линяю. Поэтому, принцесин, я так нежен, — выделяет последнее слово юнец; видимо, хочет пристыдить принцессу. — Сочувствую… Хорошо я не линяю. — Везёт вам… Хотя, вас должен мучить гон. — Королеву да. У меня с этим проблемы, — признаётся Астрид. — Из-за чистоты рода?.. — Ну, чем-то же надо жертвовать, чтобы быть у власти. — Но не детьми же, — отрицает Иккинг, — это ужасно… — Твой настоящий отец пожертвовал тобой, чтобы не умереть с голоду, — вспоминает Астрид. Песец останавливается на месте, будто в ступоре. — Откуда вы это знаете?.. — голос юнца тихий, испуганный. — Зелёная книга. — Там есть такое? — Всё. От начала рода и до его настоящего, — поясняет Астрид, — ты не читал её? — Не имею права. — Почему это? — Я мещанин, принцесин. К переписям родословных подпускают только аристократов. — Странно… Ну, я точно помню, что читала о твоей родословной. — Позвольте спросить, а зачем я вам сдался? — усмехается невольно Иккинг. — Я отдаю отчёты Бальтазара королю с королевой. Ты в двадцатке лучших академистов, поэтому… заинтересовалась, — обыкновенно произносит принцесин, — для мещанина ты слишком… умён. — Вы плохо знаете мещанство, принцесин. Но не смею вас судить.       Парочка немного помолчала; Астрид чуть плотнее прижимается к Иккингу, тот не обращает внимания, что ему стало ужасно жарко, хотя он идёт в одной водолазке. Юнец старается не думать о том, что царевна дышит ему в щёку, да и вообще: её голова лежит на его плече. Если кто-то из приближённых короля заметит эту сцену, то песцу-мещанину можно будет сразу паковать чемоданы в тюрьму, а оттуда как выйдёт: в ссылку или на галеры. — Твой брат, лев. Давно он в карты играет? — С рождения. — Хах, серьёзно? — Он уже в пять лет обыграл своего отца в клабор. — Ничего себе!.. Постой! Он в пять лет уже до пятисот считать умел что ли? — Он крайне умён, принцесин, просто… Ну, ленив. Львы много спят, знаете ли. — Судя по оценкам, его ум где-то на уровне восьмиклассника приходской школы, — фыркает Астрид цинично. — Он знает три языка в совершенстве. Хорошо бьётся на шпагах. И он обучен придворному этикету. — Расхваливаешь его?.. Странный ты. Нет чтоб самому похвастаться. — Я плохо хвастаюсь, а если и хвастаюсь, то потом жалею, что не промолчал, — посмеивается песец добродушно, — Могу похвастаться лишь тем, что мой род древнее рода Сморкалы. — Знаю, читала. — Ну вот видите. А больше мне и нечего сказать. — А ты сам… играл когда-нибудь в карты? — Ну, пытался, но мне ужасно не везёт. Даже когда мне поддавались, я всё равно умудрялся проиграть… Отец утешал меня, говорил: не везёт в картах, повезёт в любви. — Может быть, может быть, — задумчиво приговаривает Астрид, совсем расслабившись. Ей невольно думается, что Иккинг или прикидывается таким простаком, или он просто такой по натуре. Ей хочется разговаривать с ним, узнавать от него что-то новое. У царевны наконец-то появился шанс узнать подноготную мещанства от самого его представителя, а не от жалоб аристократов. — Скоро дойдём, принцесин, уже вижу поляну Академии… Нога болит? — Немного. Терпимо… Ты должен отнести меня к Ахариусу. — Может лучше в медпункт?.. — Ты так боишься директора? — недоумевает Астрид, чуть хмурится. — Я боюсь, что он скажет обо мне королю. А я этого не хочу, — признаётся Иккинг, лицо его искажается в неком болезненном стыде. — На твоём месте кто-то другой сразу бы отнёс меня к трону отца, — комментирует принцесин с нежно-презрительной усмешкой, — Но ладно, так уж и быть. Неси к медпункту.       Песец приволок царевну к медпункту и усаживает на скамеечку. Она молча отдаёт ему сюртук, он почтенно клонится и уходит восвояси; искать потерянный где-то в лесу томик Гофмана и остатки покрывала, купленного по пути в Академию в каком-то дешёвом магазинчике.       Из кабинета выходит медбрат, почтенный сэр Раудон Кроули — благородный олень с огромными рогами. Он застывает в ужасе, разглядывая грязную принцесин. Под его громкие охания она объясняет ситуацию. О произошедшем сразу было сказано королю посредством видеозвонка; правитель Уснеи был крайне озадачен сообщением и быстро сбросил звонок, не ответив. На вопрос медбрата, «А кто же вас спас, моя госпожа?», царевна-рысь с натянутой улыбкой пояснила: «Спаситель пожелал остаться анонимным».       Но мало кто знал, что по периметру Академии раскиданы камеры, и по ним совсем не трудно отследить «анонимного» спасителя. Через двадцать минут на стол Бальтазара лёг отчёт с камер видеонаблюдения. С краешка мелковатым почерком приписали: «Полярная лисица, Иккинг Хэддок из семейства Йоргенсонов». Бальтазар методично виляет своим длинным пятнистым хвостом из стороны в сторону, пока рассматривает фотографию, и бедный олень Кроули дрожит всем телом. Заместитель, охранник «добродетели» принадлежит к роду знатнейших леопардов, и практически все перед ним раболепствуют. Даже родственники по генетическому древу кошачьих. — Вы сообщили об этом королю? — Только то, что принцесин попала в капкан. На тот момент я не знал кто её вызволил. — Юная госпожа сама не сказала, кто её спас? — Никак нет, господин Бальтазар. — Ясно… Лисичка, кажется, понимает, что ей не следует светиться, — размышляет вслух Бальтазар, мрачно ухмыляясь, — Как жаль, что у стен есть глаза. — Мне уточнить детали инцидента?.. — Да, пожалуйста, дорогой Раудон. Сделайте ксерокопию, оригинал отнесите королю через господина Лермонта. — Да, господин.       Через сорок минут уже весь дворец знал, кто спас госпожу Астрид. Ещё через сутки новость об этом дошла до старого льва Йоргенсона, которому пришлось экстренно ехать в Академию и проводить беседу с приёмышем. Они стоят в тихом коридоре, около архива. Занятия у всех уже давно закончились, но Иккинг завершал там приготовления к защите своего реферата по исторической грамматике. Косматый лев в дорогущей соболиной шубе, с золотыми перстнями и полудрагоценной тростью в руках, стоит перед песцом-мещанином, что одет так же, в чём спасал принцесин. — Ты что удумал, пёс?! Метишь в женихи царевны?! — Я вообще молчал, отец! Я не знаю, как так вышло!.. М-может принцесин сказала, но я просил молчать обо мне! — оправдывается Иккинг. Слюнявый сильно задумывается, хмурит брови. — Не отменяет того факта, что ты был в лесу, где и она. Значит следил. — Я вообще своими делами занимался! — Ещё раз узнаю, что ты ошиваешься около царевны, вернёшься на своё любимое дно. Понятно? — Да, отец… — Вот и хорошо… Только Сморкала подойдёт царевне, никак не ты. — Я знаю, отец, но если бы я не был там, царевна бы умерла от гангрены или чего похуже. Не будь я... — Я твоего мнения не спрашивал, пёс. — Ваши стремления были бы бесполезны, ведь принцесин могла умереть, — спокойно завершает мысль Иккинг, осмелев. — Мой тебе совет, Иккинг. Никогда не жди «спасибо» в ответ. — Оно мне не нужно. Я лишь прошу уважения к себе. Хотя бы от отца. — Хватит и того, что я взял тебя к себе. Будь добр довольствоваться этой благостью. — Доброй ночи, отец, — песец резко разворачивается и стремительно уходит прочь, в темноту коридора. — Куда это ты собрался?! Я с тобой не договорил! — лев пытается догнать приёмыша, но спотыкается о подол своей же шубы и с грохотом падает на кафельный пол, — Эй! Помочь не хочешь?! — но юнец уже за поворотом, не желает помогать приёмному отцу, — Вот чертила! Ух, напишу я на тебя Стоику!..

***

      Король Астер тихой поступью идёт к комнате любимой дочери; в руках он держит тарелочку с персиками и кусочками белого шоколада — любимыми лакомствами юной леди. Стучится в дубовую дверь паролем, затем заходит. Царевна-рысь лежит на своей большой кровати с перемотанной ногой и читает книгу Никколо Макиавелли «Государь». Она не обращает внимания на отца. — Родная, я покушать принёс. — Благодарю, положи на стол, — холодно отвечает она, не отрываясь от чтива. — Я хотел немного с тобой поговорить… — аккуратно говорит король, ставя на стол тарелку, а затем присаживаясь на краешек кровати, — Как ножка? — Не болит. — Рад слышать… Ты всё ещё злишься?.. — молчание было ответом старой рыси, — Родная, я обязан был узнать, кто тебя спас, чтобы удостовериться, что это не кто-то из посторонних! Пойми меня как отца, которому страшно за своего ребёнка!.. Единственную дочку!.. — Попроси у королевы родить тебе сына, это не так трудно, — отрезает Астрид, метнув короткий строгий взгляд на отца, и снова устремила его в страницы книги. — Милая!.. — Я обещала ему анонимность, а в итоге все знают. Он будет винить меня в этом, отец! — царевна вдруг отшвыривает книгу в сторону. — Так тебе это важно? — неприятно удивляется Астер, — Что какой-то там жалкий мещанин подумает о тебе плохо? — Он не жалкий! И если бы не он, ты бы уже оплакивал мой труп! — шипит дочь короля. — В лесу занимались другие академисты, но нашёл тебя именно этот песец. — Это было лишь совпадением, отец! — Очень странным, впрочем… И чтобы этого не повторилось, я запрещаю тебе выходить в лес. — Ну и ладно… — Только посмей сказать, что ты привязалась к нему, — сильно хмурит брови король Уснеи, пытаясь прочитать на лице дочери какие-то заметные изменения в её душе. — Я не привязана ни к кому, отец. — Бальтазар говорил тебе… что я отбираю кандидатов в твои женихи? — Знаю. Мать только и щебечет об этом со своими горничными. — Имей в виду, родная. Этого мещанина там никогда не будет, — ожесточённо поясняет король, пригрозив царевне указательным пальцем. Астрид фыркает на это с презрением. — Мне вообще никто не нужен. — Ты прекрасно знаешь, что нужно продолжать наш род. — А ты в курсе, что сказал мне Кроули? — Что именно, — король садится ближе к дочери. — Что из-за твоей погони за чистотой крови, отец, я не могу иметь детей. Когда в мои десять лет у меня должен был начаться гон, этого не случилось. И сейчас не начнётся. — Ты можешь забеременеть, но вероятность равна шести процентам, — вполголоса поясняет Астер, клонит голову вниз. — И зачем мне муж, если я больна?.. Проще родить новую дочь от какой-нибудь кошки… Или сына от королевы. — Я не собираюсь заменять тебя. Это не обсуждается… Я предоставляю тебе выбор, а не заставляю выходить замуж за троюродного брата. — Спасибо, очень великодушно с твоей стороны, — не без сарказма говорит принцесин. — Но никаких мезальянсов. Выходи замуж хоть за свинью, но чтобы был высших кровей. — Поняла, отец…       Король поспешно уходит из комнаты, почувствовав вибрацию телефона в кармане своего жюстокора. Закрыв за собой дверь, спешит ответить на звонок, хотя несколько стопорится, посмотрев в экран. Там был какой-то незнакомый номер, даже не местный. — Алло. Бальтазар, с нового телефона звоните?.. — Будешь препятствовать судьбе, она тебя накажет, — звучит по ту сторону трубки гнусавый женский голос. — Вы кто вообще?! — Продолжишь бороться — попадёшь под стекло! — и наступила тишина, следом гудки. Король добавляет номер в чёрный список и далее направляется к своему рабочему кабинету. — Стекло?.. Какое такое стекло?.. Тоже мне, угроза! Разобью! — бурчит Астер себе под нос.

***

      Время идёт, а на горизонте показывается новый претендент на сердце принцесин Астрид. В декабре с большой делегацией в Уснею явился благородный отпрыск из Теккереи — принц Хроар Циннобер из рода оцелотов. Весь дворец превратился в один огромный переполох, а за ним и Академия.       Астрид совсем не беспокоилась. Она знает этого Хроара. Он писал ей письма, полные всякой пошлой мути и отвратительных шуток о мещанках и их мужьях. Ну и конечно же писал, что несмотря на свою манеру письма и речи, принцесин он будет ценить и любить бесконечно. До гроба, так сказать. Царевна-рысь лишь фыркнула на это и сожгла письмо в камине.       Теперь этот южный оцелотик припёрся на север. Закутанный в три шубы, с красным носом и ледяными глазами, с инеем на ресницах, дрожащий всем телом, стучащий зубами. Жалкое зрелище. Астрид в открытую смеялась над принцем, когда он только вошёл во дворец. Король пригрозил дочери пальцем и далее спешит применить всю свою любезность к заморскому гостю. — Здравствуйте, господин Циннобер, как доехали?.. Вы совсем замёрзли, мой хороший! Беладонна, вели подать чаю! — М-м-мне лучше виски, — заявляет дрожащим голосом Хроар, и король начинает смеяться, только натянуто; искоса поглядывает на дочь, что скрестила руки и с прищуром наблюдала за реакцией отца. — Ну вы и шутник, господин Хроар!.. Чай лучше согреет, позвольте помогу раздеться! У нас тепло. Конечно не так, как в Теккерее, но стараемся… А вот моя дочь, принцесин Астрид, — переключается король, показывая рукой на царевну. — Знаемся, — отрезает Астрид, следом разворачиваясь и уходя. — У неё плохое настроение, прошу простить… Она два месяца тому назад попала в беду: ногу поранила о капкан, ещё выздоравливает. Сидит на таблетках, — поясняет обеспокоенно король, — Но думаю всё будет в порядке… Ах, Беладонна, вы вовремя, благодарю!.. Хроар, пейте! Потихоньку, кипяток!       Около Хроара постоянно кто-то да ходит, но только не Астрид. На общих ужинах они держатся на почтительном расстоянии друг от друга. А когда Хроар делает попытку приблизиться, на защиту принцесин неожиданно приходит… Доравра. Да-да, та самая волшебница с картами Таро!       С того дня, как случился инцидент с песцом-мещанином, царевна-рысь зачастила к кошке-саванне. А спустя время Доравра попросилась в горничные к принцесин; волшебнице написали характеристику, и после долгих раздумий король всё же одобрил кандидатуру. Астер в тайне надеется, что сия аристократка надоумит его дочь смириться и выйти замуж хотя бы за Хроара, раз подвернулся такой случай. Когда Хроар преследует принцесин, будь то во дворце или в Академии, из ниоткуда тут же возникает Доравра, отвлекая заморского принца разговорами.       Но однажды Хроар отвлёкся сам, заприметив в толпе академистов жалкий атласный костюм цвета пыльной травы. Принц громко смеётся, и все обращают на него внимание. Оцелот хищно лыбится, неуклюже и вальяжно движется к юнцу, что стоит к нему спиной и что-то читает. Хроар резко хватается за полубелый-полубурый хвост и тянет на себя, пытается нащупать пальцами позвонки, но шерсть хвоста слишком густа. — М-м-м, шёрстка зачётная, — утробно приговаривает южный принц, пытаясь услышать хоть писк боли, но получает в ответ лишь тишину, — Полярный зверёчек? Ты так бедно одет… неужто бюргер? — А вы видно крестьянин, раз так нагло лапаете мещан, — отвечает грозный голос, юнец вырывает свой хвост и наконец оборачивается. Хроар сильно удивляется, всмотревшись в лицо своей жертвы. Зелёные глаза он видит впервые в своей жизни. — Аккуратней со словами!.. Как звать тебя? — Иккинг Хэддок, полярный песец, — юноша стискивает зубы, невольно топает ногой; не хочет подчиняться. — Приятно познакомиться! Я, наследник великой империи под названием Теккерея, — оцелот вдруг начинает орать на весь холл и разводит руками по сторонам, чтобы совсем все обратили на него внимание, — Хроар Теодор Циннобер, приехал, чтобы заполучить лучшую из женщин вашей северной страны, принцесин Астрид! — Господин Циннобер, вы пьяны, прошу вас пройти со мной! — сквозь толпу зевак пробивается девушка в чёрном платье горничной, с позолоченным чепчиком на голове и длинной косой на правом боку. Горничная тянет Хроара на себя, далее смотрит на мрачного песца-мещанина и обращается к нему полушёпотом, — Зайдите в «Фараон», я заплачу вам за ущерб!       Иккинг с сильным недоумением и хмуростью провожает взглядом горничную, что спокойно толкает впереди себя Хроара, даёт ему подзатыльники и вполголоса брешит на него самыми гнусными словами, какие только могут исторгнуть женские губы. Тут подходит Сморкала: тоже в атласном костюме, только цвета индиго. Вообще, многие академисты вдруг стали носить атлас по примеру песца-мещанина. Но Хроар почему-то обратил внимание именно на Иккинга. — Хвост болит? — обеспокоенно спрашивает Сморкала у брата, тот всё смотрит вслед горничной. — Нет, всё в порядке… Кто эта горничная? — Ты не знаешь? Доравра Исельвут. Она прислуживает принцесин… Ты с этой учёбой совсем не замечаешь изменений, Иккинг. — Она попросила меня зайти в «Фараон». — Ну, тогда тебе следует идти. Знаешь где он? — Не особо, — признаётся Иккинг. — Я провожу! Только купи мне сначала покушать… — Куплю шаурму. Ты практику ещё не закрыл, — с важностью поясняет Иккинг, и Сморкала кивает на это со смирением.       После инцидента с принцесин авторитет Иккинга резко возрос в глазах аристократов. Мало того, что помогает с домашней работой почти всему потоку, так ещё и спас царевну-рысь, благородно умолчал об этом… Судьба благоволит добродетельным юношам, и многие родители, узнав о поступке милосердного юнца, заставили своих детей надеть мещанскую одежду, надеясь, что те образумятся и станут вести себя чуть лучше. Это немного, но всё же помогло.       Иккинг не желал этой славы, но с каждым днём всё больше понимал, что заслуживает её. Самооценка неуклонно растёт, вера в свои силы тоже. Мещанин, ну и что? Не видать дворца? Так устроится учителем в эту же Академию и будет получать хорошие деньги до ухода, а на покое — хорошую пенсию. Таков ему видится идеальный сценарий жизни. Жизни мещанина, которому удалось хоть немного пробиться к аристократам. Так мало того, что к аристократам пробился, так ещё и с царевной познакомился. Лично вызволил её из капкана, донёс на себе и вручил в заботливые руки придворных короля! Чем не вселенская удача для обычного мещанина? «Да, удача, — думал Иккинг про себя, — лишь благодаря ей я здесь».       Сморкала сопровождает сводного брата к «Фараону», попутно жуя шаурму. Её стали готовить в столовой Академии совсем недавно, и, как не странно, по совету Иккинга; это отдельная история. За дубовой дверью не было ни смеха, ни скрипа стульев, будто никого не было. Песец настораживается, невольно виляет хвостом. — Тут хорошая звукоизоляция, — чавкая поясняет Сморкала, — Не бойся, Доравра тебя не съест. — Ещё бы она меня съела, — бурчит Иккинг, хмурясь. — Иди, не бойся. Хочешь я тебя снаружи подожду? — Н-нет, нет, иди. Занимайся своими делами, — отмахивается песец, — Как приду, проверю твою контрольную. — Ой, забыл! Хорошо напомнил! — и Сморкала шустро бежит по коридору, вспомнив о злополучной домашней контрольной по исторической грамматике.       Иккинг громко стучится кулаком, следом заходит. За столом сидит Доравра Исельвут и перетасовывает колоду карт Таро. Никого кроме неё в «Фараоне» нет. Она сначала не обращает внимания на вошедшего, проговаривает себе под нос что-то вроде «жю-ски-кон, вэр-сю-тон, нё-тур-нё, тю-тю мон-лёр», будто заклинание. — Можно?.. — А, это вы, господин Хэддок! Я уж думала не придёте! Присаживайтесь! — громко говорит Доравра, широко улыбнувшись и оставив в покое карты Таро. Песец с опаской подходит к стулу, отодвигает его и присаживается. — Вы картёжница? — Своего рода. Я гадаю по ним, — Доравра убавляет тон голоса, — а вы? — Строго нет. От них одни беды, — категорично отвечает Иккинг, — А зачем вы меня позвали? — Я должна оплатить вам моральный ущерб за атаку на вас. — Извольте, это абсурд, госпожа Исельвут. Мне не нужны деньги. — Увы, всё не так просто, господин Хэддок, — тяжело вздыхает кошка-саванна, — Как приехал господин Циннобер, в первый же день случился пренеприятнейший случай с Фабианом Розебельверде… Поэтому теперь я обязана платить за ущерб всем пострадавшим от нападок принца. Во сколько вы оцените ущерб? — Я не знаю, — признаётся Иккинг, разводя руками, — Как можно оценить в деньгах касание хвоста? — Господин Циннобер достаточно крепко сжал его и пытался нащупать позвонки вашего хвоста. Это было больно? — Я не почуял. У меня плотная шерсть на хвосте. — А если учитывать, что это произошло в окружении огромного количества учащихся? Ущерб вашей репутации? — Госпожа Исельвут, это смешно, — презрительно усмехается песец-мещанин. Доравра пожимает плечами со снисходительной улыбкой. — Для мещанина вполне. Для аристократов, которым вечно не хватает денег, это золотая жила. Значит, деньги вам не нужны? — Нет, не нужны. — Тогда позвольте отплатить вам раскладом на будущее. Верите в предопределение? — Доравра тут же хватается за колоду Таро и судорожно перетасовывает её в руках. — Не особо, — кривит губами Иккинг, — больше верю в возможность её изменить. — Верю вам. Если бы не ваши старания, судьба не протянула бы сейчас к вам свои руки… Наша встреча не случайна, господин Хэддок… Скажите мне, тяжела была принцесин, когда вы её несли на себе? — Не понял, — песец сильно хмурится и клонится к столу, — Это провокация? — Обычный обывательский вопрос. Вы так хрупки на вид, но принцесин донесли. — Когда на кону стоит жизнь королевской особы, я не про вес думаю, — цокает языком Иккинг, скрещивая руки на груди. — Ну, ладно… Просто спрашиваю, не болела ли у вас спина после её спасения? Моя госпожа очень переживала за вас.       Лицо Иккинга вдруг преисполнилось ужаса. Он совсем забыл, что Доравра является горничной принцесин, и многое знает как придворница. Кошка всё перетасовывает карты и хитро щурит глаза, внимательно разглядывая выражение лица песца-мещанина. Она задела нужную струнку в юнце. — Переживала?.. — переспрашивает Иккинг полушёпотом, будто не веря до конца услышанному. — Да, господин Хэддок. А ещё она беспокоилась, что вы вините её в разглашении вашей анонимности. — Н-нет, нет, я не… Я не виню её. Мне сказали, что в Академии много камер, так и узнали, — вспоминает песец на ходу. — Вы не особо прячете нахлынувшие эмоции, господин Хэддок, — с особой интонацией говорит Доравра, — Принцесин не покидает ваших дум?.. — Чьих дум она не покидает? — задаёт риторический вопрос юноша, выглядит от части озлобленным, — Все о ней только и думают! И как бы стать к ней поближе и прибрать к рукам трон Уснеи! — О, так вы не скрываете?.. Но вам не нужен трон Уснеи, так ведь? — И в мыслях не было… — И всё же вы думаете о принцесин. — Может быть я зря это говорю, но раз пошёл разговор… После того дня я всё никак не могу перестать думать о ней… Как она обнимала мои плечи, дышала мне в шею, — Иккинг невольно начинает икать, машет ладонями, пытаясь подобрать слова, — она была так близка, говорила со мной на «ты»!.. Я не могу забыть, — и вдруг падает лицом в стол, прикрыв его при этом руками; юнец шумно пыхтит. Волшебница ехидно ухмыляется, разглядывая свою колоду Таро. — Ах, юная любовь… Так сладка и так горька, — комментирует Доравра, начиная кидать карты перед собой, — Обратите внимание на карты, что я раскладываю, господин Хэддок. В них зашифрована судьба. Скажите мне, что вы видите?       К Иккингу по очереди летят пять карт, он поднимает голову; исподлобья наблюдает за полётом судьбы. На первой изображён бородатый мужчина на троне, в красной тоге и с золотой короной на седой голове; в руках он держит скипетр и державу, над властителем — римское число четыре. На второй карте застыл юноша в смехотворной красной шапке, его наряд в целом напоминает шутовской; в руках юноши два золотых шара, на которых изображены геометрические звёзды, оба шара обрамлены в воздухе зелёной линией, похожей на бесконечность. Третья карта представляет собой картину: на широком плане изображены горы и луна с лицом женщины, на среднем плане — идущий в гору путник с деревянным посохом, он одет в красную тунику, а крупный план представляет собой два ряда золотых кубков, в каждом ряду их по четыре. Иккинга в особенности напрягла четвёртая карта: на ней изображён юноша, сильно похожий на него внешне, в его руках — длинная палка с веточками, и парень застыл в замахе, чтобы сбить другие шесть палок, что загородили ему путь. Пятая карта, удачно совпавшая с римским числом пять, представляет собой портрет монаха со скипетром в виде креста, на голове мужчины покоится золотая шапка, будто корона, одет он наподобие какого-нибудь Папы, вечно сидящего в религиозной Госкалле. Около этого монаха также изображены двое священнослужителя, которые ему поклоняются. — Король на троне, юноша с двумя шарами в руках… путник на горе… мужчина пытается сбить палкой другие палки и какой-то монах, перед которым на коленях сидят два других монаха, — Иккинг окончательно поднимает голову со стола. — Так… А, ага, поняла. Пододвиньте их поближе ко мне, — песец послушно выполняет просьбу кошки-саванны, — Император, двойка пентаклей, восьмёрка кубков, семёрка жезлов и Жрец… Да, я так и думала. — Вы о чём? — Видите ли, господин Хэддок, иногда я делаю ставки у себя в голове, что выпадет конкретному человеку. И в вашем случае моя догадка была справедлива на шестьдесят процентов. Это новый рекорд. Отец будет мной гордится… — И сейчас вы будете читать по ним мою судьбу, так? — Да. Не беспокойтесь, её вряд ли можно изменить, — усмехается Доравра, — Скажу вам небольшой секретик: моя госпожа пыталась избежать одной встречи, но она всё равно состоялась. Просто при немного иных обстоятельствах… Ну, что могу сказать?.. Хм… Ну, вы прирождённый лидер, господин Хэддок. Вы упрямы, напористы и добиваетесь своих целей… — волшебница начинает хмуриться и следом щуриться, вглядываясь в карты, — У вас кто-нибудь пропадал? — В смысле? — Из членов семьи. — Дядя… — В будущем от него будет весточка, — констатирует кошка-саванна, Иккинг невольно выпрямляется, шире раскрывает глаза, — Какая именно… карты не сообщают… Как давно вы общались с отцом? — Дня три назад. — Своим родным отцом, Иккинг, — песец невольно пугается, ибо Доравра впервые называет его по имени. — Может месяц назад… — Для вас приёмный отец первостепеннее родного. Почему? — Мой настоящий отец просил называть Слюнявого отцом. Просто исполняю волю… — Называть старого хрыча-картёжника отцом как минимум стыдно и как максимум низко с моральной точки зрения. Вы ведь не согласны с его взглядами. Почему бы не противостоять?.. — Госпожа Исельвут, я мещанин. В обществе аристократов у меня нет права высказывать своё мнение… Если и высказываюсь, его не слушают. — Вы — пример антипода той поговорки. «С кем поведёшься, от того и наберёшься». Мне просто интересно, отчего вы такой… высоконравственный? — Другим виднее, — пожимает плечами Иккинг, — Мама говорит, что я похож на героев романтических историй. — Вы говорите о Бланке Йоргенсон?.. Отец недавно написал мне, что её заметили с графом Розебельверде на прогулочке в Дроссельвуде… Она любит романтику. Особенно развратную, насколько смею судить… Все Йоргенсоны какие-то наивные. Наверное поэтому вашего брата исключили из списка женихов. — Вы сейчас шутите? — песец-мещанин снова замер от испуга и напряжения. — Нисколько. Я видела обновлённый список, господин Хэддок. Сморкалы там нет. Даже в конце списка. — Значит меня вышвырнут… — тихо говорит Иккинг, поникнув головой. — Почему это? — недоумевает волшебница. — Мне поручили поддерживать имидж Сморкалы, а теперь, когда отец не получит желаемого… меня просто отправят обратно в деревню, и аттестата мне не дадут… — Ваш приёмный отец не имеет права лишать вас образования. Он подписал договор, а это дело серьёзное. Даже если вы мещанин, то всё равно находитесь под защитой короля! — Есть сотни лазеек, чтобы погубить средний класс, — горько усмехается юнец, — Отец их знает, юрист по образованию. — Ну, может быть принцесин заступится за вас, — предлагает Доравра с милой улыбкой. — Принцесин?.. Не гоните пургу, — отмахивается Иккинг. — После общения с вами моя госпожа очень заинтересовалась мещанством. Я иногда приношу ей книги, которые мне присылает бабушка… Принцесин усваивает информацию на лету, уж поверьте. — Будущему правителю Уснеи следует знать о своём народе, это логично, — соглашается песец с натянутой улыбкой, — но я сомневаюсь, что стал поводом… — Ваша правда, — пожимает плечами Доравра, мельком поглядывает на шкаф, — Вас удовлетворил мой расклад на будущее? — Да… Вы мастер своего дела, госпожа Исельвут, — нервно усмехается Иккинг, — Я могу идти?.. — Последний вопрос, господин Хэддок… Если вы конечно готовы ответить. Насколько сильна ваша любовь к моей госпоже? — Я бы умер за неё, — без особых колебаний произносит юнец, вставая с места, — любой бы на моём месте так поступил.       Песец стремительно выходит из «Фараона», не услышав, как противно скрипит дверца шкафа и как из него тихо выходит побледневшая дева царских кровей. Доравра слегка улыбается, рассматривая испуганную принцесин. Карты Таро сложены в колоде и покорно ожидают новых приказов. — Вы получили ответы на свои вопросы. Удивительно, что он пошёл на контакт. Наверное, всё это давно его мучит. — Умереть за меня… Я не заслуживаю этого. Я вообще его не заслуживаю, — размышляет вслух Астрид, голубые глаза её бегают по портретам предыдущих королей на стене, — Доравра, скажи мне… Мещане все такие?.. — Такие романтичные? — игриво ухмыляется кошка-саванна, — Нет, только самые начитанные и преданные королю. Редкое сочетание, но вы, похоже, взяли ценный банк. — Я не могу сопротивляться чувству в себе, мне так тревожно… Но когда думаю о нём, мне легче, — делится с прислужницей царевна-рысь, — неужто я влюбилась?.. — По самые ваши прелестные кисточки, моя госпожа, — констатирует Доравра, — А я ведь говорила, что ваше сознание поменяется… Казалось бы, — начинает размышлять волшебница, вставая с места, — оказались в лесу, одна, с капканом на ноге, а в итоге вы, моя дорогая госпожа, признаётесь, что влюблены в своего спасителя! Так не аристократа, а мещанина, который по нутру выше всех аристократов вместе взятых! Сказка по Гофману, не иначе! — Я хочу исчезнуть, — полушёпотом заявляет Астрид, приобнимая себя руками, её хвост чуть дрожит. — В смысле?.. Вы хотите умереть? — Доравра вдруг пугается и принимается обнимать принцесин за бока, — Не выдумывайте! — Отец отдаст меня замуж за этого!.. Хроара! А я его ненавижу! Проще утопиться! — Давайте без поспешностей, моя госпожа, я думаю, что всё образуется! — Не образуется, уже всё решено! Бальтазар!..

***

      … Ведь именно Бальтазар руководит всем этим парадом женихов. Он опытный царедворец, королевские интриги ему нипочём, поэтому создаёт их сам. Вклинить кого-то или выкинуть взашей — дело стопочки купюр или едкого словечка от милой леди, с которой можно приятно провести время. «Ничего личного. Бизнес» — кредо жизни знатного леопарда.       Всё было решено давно. Астрид не было ещё и шести, когда всё было расписано: брак, свадьба, потомство, наследство, похороны. И сейчас, когда план стольких лет наконец-то стал работать, нужно учесть все нюансы, даже самые маловероятные. — Дорогой Раудон, в деталях кроется вся суть, — говорит Бальтазар, подписывая какие-то документы резким движением руки; будто смертные приговоры, — Ты убил мушку этим утром, которая мешала тебе спать. В итоге следующим утром ты проснулся от укуса мышки, у тебя началось гниение ранки… Одна лишь мушка, а сколько последствий… Всё имеет значение, мой любимый Раудон. Поэтому мы убираем все детали. — Но причём тут какой-то мещанин?.. — недоумевает олень, почёсывая левый рог у основания. Бальтазар ехидно улыбается. — Я всё знаю и вижу. План короля должен быть идеален, без помарок. И я убираю их как могу. Но лучше просто не использовать чернила… — Я слишком глуп для ваших высоких речей, мой господин, — тяжело вздыхает Кроули. — Ты мало служишь при дворе, со временем освоишься. У тебя большое будущее, мой Раудон… Если будешь следовать моим советам. — Служу благодетели, мой господин. — Вот и прекрасно. Теперь будь добр отнести эти документы Ахариусу. Я же должен поговорить… С помаркой.       Бальтазар принимается набирать на позолоченном стационарном аппарате чей-то номер телефона, указанный в толстой записной книжке, что всё это время была открыта. По ту сторону отвечают очень быстро, через три гудка. Разговор длится всего тридцать секунд, леопард выглядит крайне довольным услышанным. Встаёт, поправляет свой парадный фрак цвета брусники с икрой, подходит к окну и смотрит в него, ожидая гостя в своём кабинете.       Проходит десять минут, в дверь громко стучатся. «Прошу, входите!» — приветливо говорит Бальтазар. Перед глазами южного кота возникает полярная лисичка. В привычном казинетовом жилете, строгих штанах, лакированных туфлях. И с книгами в руках — верный признак добропорядочности. Посетитель насторожен: чуть щурит глаза, ожидая подвоха. Бальтазар лишь шире улыбается. — Надеюсь у вас больше нет занятий, Иккинг? — Нет, сэр. Я был в библиотеке, задержался. Простите. — Ничего страшного, могли не спешить… Ведь вы теперь на отдыхе. — В каком смысле? — юнец слегка хмурится на это заявление. — Вышло постановление, согласно которому все, кто отлично показывает себя на занятиях, получают возможность обучаться дистанционно из дома, — леопард говорит нараспев, плавно жестикулируя руками. Иккингу кажется, что заместитель будто пытается загипнотизировать его. — Мне и здесь отлично учится, сэр. — Увы, постановление уже подписано. Со следующей недели вы приступаете к дистанционному обучению. В ближайшие три дня вы должны покинуть общежитие и вернуться домой… Вам что-то не нравится, Иккинг? — Обычно о таких вещах предупреждают, а не говорят в последний момент, — песец-мещанин и растерян, и серьёзно настроен, — Я не могу так резко уехать… — Если у вас трудности с переездом, я помогу вам с этим, не беспокойтесь, — уверяет Бальтазар, — Вы же вернётесь в дом Йоргенсонов? — Дома никого нет, сэр, все Йоргенсоны уехали на отдых… — вполголоса поясняет Иккинг, — Мне придётся ехать к себе в деревню. — Зато увидитесь с родным отцом, — мило улыбается Бальтазар. — Мой отец уехал лечиться ещё три месяца назад. В деревне крайне плохой интернет. — Проведём, — разводит руками заместитель, следом тянется к своему столу, где в стопочке лежат кредитки с номерами и адресами, — Скажите адрес, мои рабочие всё уладят. — Туда даже ваши кареты не пройдут, — горько улыбается Иккинг, затем заявляет, — Я сам доеду. — А как вы будете делать домашние задания? — Бальтазар впервые смутился, улыбка чуть сползла с его праздного лица. — Отправлять по почте, как же ещё. Почта у нас быстрая, раз в полгода точно приходит. — Это не смешно, Иккинг. — А я не смеюсь, господин Бальтазар, — улыбка у песца отчасти злая, — Я правду говорю… Если вышло какое-то постановление, запрещающее обучаться мещанам, так и скажите. — Нет, просто… — Просто никто не верит, что мещане такие умные, да, я знаю. Я уеду, как-нибудь сам проведу интернет, — тараторит песец-мещанин, — буду отправлять задания, писать научные статьи, и будет это длится до конца моего обучения… Вы отправляете меня одного, не так ли?       Бальтазар вдруг начинает смеяться, но не злорадно, а будто… со стыда. Но это не стыд. Если ты служишь у царя, стыда у тебя нет априори. Это знает всякий служащий, поэтому кадры приходят уже бессовестными, чтобы не воспитывать и испытывать в себе стыд. — А вы хороши, Иккинг, я даже поаплодирую, — Бальтазар звонко хлопает в ладоши, — Сами всё поняли, разложили по полочкам и вроде как согласились с условиями. Не будь вы мещанин, прочно бы закрепились во дворце. — Я обязан подчиняться, и я уйду. Просто обещайте, что не лишите меня образования… — Это даже не обсуждается. Вы окончите нашу Академию точно в срок. Это я могу вам гарантировать, — строго заявляет леопард. — Тогда я пойду договариваться с преподавателями, если вам больше нечего мне сказать. — Да, пожалуйста… Хорошего вам пути, мой дорогой Иккинг. — До свидания.       Иккинг громко хлопает дверью за собой, кусает губы и сильнее прижимает книги к груди. «Ведь знал, что нечисто тут всё. Не дадут нормально учиться, жить! Выперли, хоть и законно!.. Кому же позвонить?» — сотни мыслей в голове, ноги несут его к общежитию.       В комнате общежития Сморкала усердно делает домашнее задание. Завидев мрачного Иккинга, благородный лев несколько недоумевает. Песец вдруг вынимает из-под своей кровати пустой чемодан, яростно кидает его на кровать, с шумом открывает и тут же бросает в него книги, которые только что забрал из библиотеки. — Ты чего, брат? — Адьё, мон ами. Выгнали меня, — отрывисто говорит Иккинг, раскрывая свой шкаф, затем сгребая в охапку три своих жалких мещанских костюма на вешалках и просто запихивая их, не складывая. — Что?! За что?! — Сморкала вскакивает с места, пытается остановить сводного брата, тот его отпихивает от себя. Зелёные глаза смотрят дико, безумно. — За своё социальное положение, очевидно же! Меня якобы перевели на дистанционку! — Но родителей дома нет! — Я еду к себе, Сморкала! К папке, в глушь, на Олух! — прикрикивает Иккинг, размахивая руками, — Утопать в снегу, читать книжки и жрать треску каждый день! Я же так мечтал об этом! — Я тебе не верю, да быть такого не может! — тоже кричит Сморкала. — Иди к Бальтазару, уж тебе-то он расскажет, чем я не угоден Академии! — Бальтазар?.. — опешил Сморкала, испуганно хлопает глазами. Кончик хвоста чуть распушился. — А ты думал!.. — Я же без тебя не справлюсь… — Ну, это уже не мои дела, брат! Собирай волю в кулак и продолжай батрачить! — бойко машет руками Иккинг, натянуто улыбнувшись, — Может и тебя отправят на дистант за твою усердность! — и снова продолжает собирать остатки вещей. — И как же ты поедешь? — Позвоню Джеку, он как раз должен быть в городе, довезёт до Эмема, — тараторит Иккинг, утрамбовывая вещи, — Потом свяжусь с Мартой, её отец подвезёт меня до Нирта, а там сяду на паром. Потом пешочком десять километров по сугробам до почтамта, оттуда в Хосешир, там закуплюсь свечками, дровами, еды на неделю наберу, а потом потащусь на санях до Олуха. — Может лучше жильё снимешь? — Судя по интонации Бальтазара, мне запрещено вообще оставаться в городе, — злобно усмехается песец-мещанин. — И на долго у тебя этот… дистант? — Бессрочный. Пока не подпишут постановление о моём возвращении. Которому не суждено сбыться, — заключает Иккинг, закрывая чемодан и ставя его на пол. — Ты будешь писать мне письма? — с надеждой просит Сморкала, кладя свою ладонь на левое плечо брата. — Буду. И ты тогда пиши. Но если увижу хоть одну ошибку, больше не отвечу, — ставит ультиматум песец, мило ухмыльнувшись. Лев улыбается в ответ, кивает. — Хорошо, постараюсь… Тебя проводить? — Я как-нибудь сам. Ещё нужно обойти всех преподов…       На смену гневу приходит смирение и принятие неизбежного. Песец-мещанин глубоко вздыхает, крепко-крепко обнимает льва-аристократа, сводного брата, и с тяжёлыми думами покидает общежитие. Проходя по коридору с чемоданом, многие аристократы подходят к Иккингу, искренне недоумевая и беспокоясь о нём. Юнец лишь отмахивается, мол, «вам какое дело, не поймёте». Так песец и обходит всех преподов, что не сговариваясь предложили академисту отгул до самой сессии. На что тот нехотя, но соглашается.       К тому моменту на своём синем минивэне подъезжает товарищ Иккинга — Джек Фрост. Полярный волк мещанских кровей, истый самодур, каких полон свет, ярый ненавистник аристократии, ибо «эти гады всем жизнь портят», эт сетера. Подъехав к стоянке Академии, Джек напрочь разругался с охранниками и чуть ли не подрался с ними за своё законное место в первом ряду.       Иккинг завидел машину друга ещё из окон коридора второго этажа. Изгнанный юнец решил напоследок взять в дорогу ещё несколько книг. Направляясь в библиотеку, он видит краем глаза, как в коридоре мелькает знакомый фрак цвета засохших лютиков. «Только не этот…», — проносится в голове, и мещанин спешит скрыться в библиотеке.       Но он заявляется туда, широко улыбаясь и потирая руки. Принц Хроар выглядит победителем, причём пьяным. Серые глаза неестественно блестят в полумраке коридора. Иккинг бесшумно вздыхает, закатив при этом глаза; «Боже, дай мне сил», — говорит про себя песец, оборачиваясь. — Уезжаешь? — Да. — Я так рад. — А я как рад покинуть этот дурдом. — Громкие слова, лисичка. Ты ведь оставляешь мне самую драгоценную вещь! Не жалеешь? — щурится южный принц, подходя ближе одним лишь шагом, словно перепрыгнув обрыв. — Вы о чём? — хмурится Иккинг. — Принцесин, очевидно же. Просто до меня дошли слухи… что она тебе нравится, — песец молчит на это, невозмутимо смотрит на оцелота, — Ты случаем не колдун? А то королевна какая-то… Вялая. Я знаю, что мещане проклинают людей, касаясь их. А ты, как всем известно, принцесин лапал… Что молчишь, пёс?! — начинает беситься Хроар, не получая ответа на свои слова, — А-а-а, признаёшься в колдовстве, пёс?! Я так и знал, что вы, мещане, твари дрожащие! Вечно отравляете всё, к чему прикасаетесь! Даже мою будущую королеву опорочил своими лапищами! Ты обнимал её?! Целовал её?! Почему она постоянно вздыхает о ком-то, а не обо мне?! Все говорят, что ты, да-да, ТЫ всему виной!.. Ух, убил бы на месте! — Что вам мешает?       Хроар заливисто смеётся; руки так и чешутся задушить этого плебея-колдуна. Эта смазливая рожа, будто бабья, явно мещанского склада, так и просится на пощёчину или удар кулаком. А эти зелёные глаза, точно дьявольские, смотрят так холодно, презренно. Точно считает себя выше прочих, эгоист и самолюбивец! Хочется проучить его, втоптать в грязь, чтобы наверняка!.. — Нет, сначала ответь на мои вопросы! Потом решу, убить тебя или нет!.. Ты колдун?! — Скорее всего. — Ты трогал принцесин?! — Верно. — Ты целовал её?! — песец смотрит куда-то наверх, чуть молчит, потом отвечает: — Может быть. — В смысле «может быть»?! Ты издеваешься надо мной, собака?! — ревёт принц, а Иккинг стоит как ни в чём не бывало. Кажется, он использует какую-то особую тактику разговора. — Правильно. — Я повторю свой вопрос: целовал ли ты принцесин? — Хроар произносит фразу на выдохе, уже устав кричать; горло и так горит после пары бокалов крепкого алкоголя. — Вероятно. — Мне не нужны вероятности, плебей, я требую конкретики! — Возможно, — песец продолжает игру в «наречия». Оцелот начинает топать ногами от злости, хвост стоит трубой. Но затем глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться… И переходит на нормальную речь, без криков. — Я понял, ты не хочешь со мной разговаривать… — Правильно. — Ты не целовал принцесин, — вдруг заключает Хроар, догадавшись. — Верно. — Тебе нравится принцесин? — Иккинг на это молчит, — забыл все наречия?.. Ты не целовал её, мне уже легче от этого… Уходи отсюда, пока я не передумал, — машет рукой принц, и песец-мещанин тут же покидает библиотеку, так ничего и не взяв.       Выходя из Академии, Иккинг замирает, увидев в конце парадной мраморной лестницы кого-то в чёрной мантии с капюшоном. Песец неспеша спускается, невольно считает ступени, колёсики чемодана ударяются о камень, жалобно при этом посвистывая. Джек стоит около пустой будки охранника и покуривает папиросу, глядя в белое небо; что-то говорит вслух, будто размышляет о чём-то.       Когда песец-мещанин уже спускается окончательно, фигура хватает его за руку. По аккуратной ладони в бархатной голубой перчатке Иккинг понял, что его остановила девушка. Рука прячется под мантию; лица девушки совсем не видно, голова полностью покрыта глубоким капюшоном. — Вам что-то нужно от меня, сударыня?.. — Вы уезжаете куда-то? Разве вы не учитесь тут? — Увы, вынужден уехать. Меня перевели на домашнее обучение… Вы учитесь здесь? — Да… Вы далеко уезжаете? — Знаете Олух? — Нет. А это где?.. — Очень далёкий север. Самая полярная деревня Уснеи, — поясняет Иккинг, недоумевая про себя, почему он так легко говорит какой-то незнакомке куда он собирается ехать, — Меня ждёт долгий путь, сударыня. Если позволите… — Я приеду к вам, — вдруг заявляет серьёзный, но болезненный женский голос. — Это не курорт, сударыня, там нет элементарных удобств… — Неважно. Я всё равно навещу вас… Скажите, как я могу узнать ваш дом? — На нём будет шпиль с драконом, не пропустите, — вздыхает тяжело песец, невольно вспоминая детство в своём старом доме, в самом центре деревушки… — Я запомню… Счастливого вам пути!       И загадочная девушка двинулась вверх по лестнице, в то время как крайне озадаченный и смущённый всей ситуацией Иккинг идёт к стоянке автомобилей. Джек, завидев друга, тут же шагает навстречу и раскрывает руки, намереваясь обнять. Песец нехотя отвечает на крепкое объятье товарища. — Как ты? Соскучился по родным местам? — белый хвост дико виляет из стороны в сторону: Джек не умеет скрывать эмоции, тем более радостные. — Соскучился, но не думал, что вернусь так рано, — слабо улыбается Иккинг, как-то легко вздыхая. — Три года прошло, брат. Тебе шестнадцать, мне двадцать три… — Как там Роуз? — Прекрасно, она выздоровела. — Слава Богу, я переживал за неё. — Ходит в школу, читает книжки… Я не сказал ей, что привезу тебя, — хихикает Джек, хлопая Иккинга по плечу, — Побудешь у нас пару часиков? — Если снабдите в дорогу едой, то останусь. — Ха-ха-ха, ты всё тот же хитрый лис! Ладно, погнали скорее!

***

      Иккинг гостит пару часов в поместье Фростов перед отправкой в порт. Младшие братья и сёстры Джека облепляют песца-мещанина и спрашивают о короле, дворце, аристократах… — А ты видел принцесин? Она красивая? — интересуется Калеб, семилетний брат Джексона. У него серые волчьи ушки и такого же цвета хвостик, которым он без конца виляет. — Да, она ведь принцесин. — Я слышала, что ты спас её! Она как-нибудь тебя отблагодарила? — тут песца сбоку обнимает Роуз, двенадцатилетняя сестричка Джека. Она долгое время болела и лишь недавно выздоровела, поэтому её волчьи ушки слегка лысоваты, как и хвост. — Да, — кивает Иккинг, дальше не объясняясь. — Иккинг, нам пора. Паром скоро отплывает, — в комнату заходит Джек; он почёсывает макушку, — Продукты мы тебе собрали, на недели две хватит. — Спасибо огромное, Джек, в следующий раз приеду к вам с подарками, — обещает Иккинг, принимаясь по очереди обнимать детишек, — Не скучайте, малютки, скоро свидимся! — Ты же будешь писать мне письма? — с надеждой в глазах спрашивает Роуз, складывает руки в молитвенном жесте, — Я больше не ошибусь, клянусь! — Тогда хорошо, — Иккинг берёт руку Роуз в свою и совсем слегка целует её маленькие пальчики. Девочка начинает смеяться, радуясь, что друг семьи совсем не изменился: такой же милый, добрый, приятный в общении. Да и он ведь её крёстный отец… — В добрый путь, Иккинг. Заезжай к нам, мы всегда рады тебя принять, — отец семейства крепко жмёт руку песцу, тот почтенно кивает на это. Мать семейства же обнимает гостя, целует в лоб как родного сына. — Роузи только и бредила тобой пока болела, — шепчет она, — Спасибо… — Мам, отлипни от него, время идёт! — кричит Джек около минивэна, кидая в багажник последний пакет. Иккинг почтенно клонится Фростам и спешит сесть в машину.       Когда минивэн скрывается за воротами, главы семейства возвращаются обратно; садятся у камина в кресла и чуть молчат. Младшие дети буянят в комнате, обсуждая всё, что рассказал им гость. Роуз же читает томик Гофмана, который ей подарил Иккинг. — Он сильно изменился, — мрачно заключает старший Фрост. — Общество аристократов меняет людей, дорогой… Но в нём то же доброе сердце. Ты видел как он был мил с Роузи?.. Я чуть не расплакалась! — Его что-то гложет. Его хвост как окаменел… Прикидывался. — Я тебе не верю. Я знаю Иккинга с пелёнок. — «Хвост — мерило искренности». Так мне твой отец говорил. И за всё это время Иккинг не шевельнул им. Ни разу, — твердит взрослый волк. — Дорогой, ему тяжело! Вспомни себя… ты ведь жил без родных столько лет. — Не напоминай… — А ведь он при дворе учится!.. Такой стресс для подростка… И зачем вообще Стоик отдал его этим Йоргенсонам?.. Нет чтобы нам, — невольно размышляет волчица.       Тем временем Иккинг уже на пароме. Джек помогает занести ему багаж на борт, крепко обнимает напоследок. Молодого волка в глубине души беспокоит, что Иккинг как-то похолодел к нему, к его семье. Но не решается озвучить мысли вслух, поэтому просто стоит и смотрит в зелёные глаза песца, словно пытаясь углядеть там чертят. Но их нет, и Джек это знает. — Что-то хочешь спросить? — начинает первым Иккинг. Джек чуть вздрагивает, хвост пушится. — Да так, глупость… Тебе что-то не нравится во мне? — Меня всё устраивает, Джек… Я буду честен, ведь ты мой единственный хороший друг, — песец решает объясниться, — Меня выслали из Академии… из-за того, что я спас принцесин. Говорят, что она болеет, и якобы я всему виной. Понимаешь?.. У меня только один путь… домой. Я — ходячее недоразумение в глазах всего двора, и я не хотел бы очернять твоих родных… — Нам вообще на двор плевать. Ты мой друг, часть моей семьи, — Джек приобнимает Иккинга за правое плечо, — Ты крестил Роуз, ты её небесный отец!.. Как такой прекрасный молодой человек, как ты, может очернить кого-то? Не верю!       Иккинг со смирением кивает, смотрит куда-то под себя. Складывает руки за спиной в замок. Дует сильный ветер, холодает. Джек всё стоит рядом, ждёт, когда Иккинг скажет хоть что-то. Но он молчит, думает о чём-то, не двигается. Один лишь шарф цвета пыли поверх чёрного бушлата треплется на ветру. — Я люблю её. — А? — Джек до этого вслушивался в крики капитана и не особо понял, что сказал Иккинг, — Что ты сказал? — Я люблю её, — как-то спокойно и холодно отвечает Иккинг, подняв лишь взгляд, а не голову. — Кого? Роузи? — тут же улыбается Джек, — Ну конечно, как не любить свою крестницу! — Принцесин. — Принце… Что? — до того радостное лицо молодого волка искажается в изумлении. В груди Джека что-то сжимается от испуга. Иккинг всё стоит, наклонив голову на бок, с убранными за спину руками… Но затем он движется в сторону своей кабины. Джек пытается остановить его, но тут слышит крик: «Всем посторонним уйти, мы отплываем!».       Фрост возвращается домой. На его лице так и застыла обескураженность. Когда его спрашивали, что с ним такое, то не отвечал. Волк-мещанин понял, что его близкий друг, такой же мещанин, фактически предал его. «Любить царевну-рысь?! Да он с дубу рухнул! — кричит в сердцах Джек, — где это видано, чтобы мещанин любил королевскую дочь?!» Но его вопросы остались без ответа. Ему не дано понять сердце друга, хранящее столь сильное чувство.

***

      Иккинг добирался до Олуха чуть больше суток. Деревушка за время отсутствия полярной лисички преобразилась: появились телеграфные столбы, фонари, даже дорога, вечно засыпанная снегом, оказалась прочищена. Появилось много домов, обустроенных по-новому, но по-прежнему из дерева. Время близится к ночи…       Вдруг из поместий начали выходить женщины и мужчины, что хотели поглазеть на идущего по главной дороге юнца. Из дворов выглядывают детки разных возрастов, игравших на улице. Иккинг приветливо им улыбается, машет свободной правой рукой, ведь другая занята; тянет за собой сани с огромными мешками еды и чемоданом. «Так это же Иккинг!» — кричит какая-то женщина, и многие мужики выбежали на дорогу, чтобы поприветствовать соседа и помочь ему с поклажей. — Как же давно мы тебя не видали-то!.. Папанька твой уехал как месяца два-с! — Знаю, знаю, — улыбается Иккинг, идя рядом с толпой мужиков, что дружно несли в руках его мешки, чемодан, а один юнец и вовсе тащил за собой сани. — На долго ль к нам вернулся-с? — Да, пока обратно не позовут. — У-у, начальство строгое? — Типа того. — Ничаво, мы-те помогём, — уверяет один из мужиков, — Я своим скажу, принясут тебе покушать. — Нет-нет, не надо, дядь Свен, я купил себе поесть! — Опять эти свои заварушки столичные? — плюётся другой мужик, — Нет шоб мяса поесть… — У меня есть колбаска брауншвейгская, — ехидно улыбается Иккинг, щурясь, — и ветчина по-теккерейски. — О-о-о, а вот-эт дельно!.. Хоть и в столице живёшь, а наш ты остался, Иккинг!       В сенях дома холодно как на улице; инвентарные полки, до того полные всяческих закруток, пусты, на вешалках нет одежды, по углам собраны комки пыли и песка. Деревенские мужики быстро достают из мешков банки с помидорами, огурцами, куски мёрзлого мяса, также и дрова для печек, раскладываю всё по истинному деревенскому фэн-шую: закрутки снизу, мясо сверху.       Иккинг тем временем раздевается, проходит в гостиную. Всё как и прежде: огромный дубовый стол с праздничной скатертью, большой стул со спинкой и маленькая табуретка, на которой лежит шерстяной коврик. Книжный шкаф во всю стену, весь заставленный художественной литературой и учётными книгами. На самой нижней полке стоит красная коробка, в которой хранится семейный альбом и документы на дом. На самой верхней полке — маленькая чёрная вазочка с цветком незабудки, в которой хранится прах давно почившей матери юнца, Валки.       По углам стоят деревьица в горшках: фикус бенджамина, фикус лирата, прочие, и одинокая шеффлера. Стоик любит фикусы, поэтому их много в доме. Иккинг сумел отвоевать лишь один горшок для себя. На удивление шеффлера расцвела пышно, холода пустующего дома не испугалась, хотя она ранимее морозостойких фикусов старшего Хэддока. — Иккинг, мы пойдём? — кричат из сеней мужики, песец шустро возвращается. — Да-да, спасибо вам огромное! Доброй ночи! — Покойной ночи, малой, не забудь печь натопить, а то змирзнешь! — Не забуду!       На этом вынужденное новоселье для юнца не закончилось, а лишь началось. Каждые десять минут к нему приходили мамы с детками и приносили гостинцы: хлеб, молоко, консервы, тёплые вещи, одеяла, подушки… За час все столы в мещанском доме были заполнены едой и постельным бельём. — Твой отец обошёл все дворы и попросил принести тебе чего-ни-ть, если вдруг явишься, — признаётся одна из ближайших соседок Иккингу. — В этом весь папа, — улыбается юнец, чуть закатив глаза. — Ты небось голодал там, в комедии своей. — Академии, — поправляет песец, — нет, там хорошо кормят. — Бесплатно? — Нет, но там недорого совсем. — Вот изверги, нет шоб за бесплатно одного паренька бедного покормить, — бубнит женщина, чуть потоптавшись на месте, — Хотя мне мой сказал, шо у тебя полмешка лапши кой-то. — Да, её завариваешь кипятком и кушаешь. — Без сяго? — Можно добавить колбаску, мясо, — пожимает плечами Иккинг, — Если хотите попробовать, могу дать. — Ну давай… О, она с приправками? — удивляется соседка, вчитавшись в инструкцию к приготовлению, — добре, добре… А можно ещё одну? Свенельду дам моему. — Да, конечно, берите, вот. — Спасибо, дорогой!.. А, я ещё кой-чё спросить хотела… У тебя есть какие-нибудь книжечки новенькие? Моей Рогнеде совсем читать нечего… — Давайте до завтра это оставим. После обеда зайду и передам что-нибудь, хорошо? — предлагает песец-мещанин. Женщина кивает. — Добре, добре… Тогда пойду. Доброй ночи, Иккинг! — И вам покойной ночи, Гертруда!       Захлопывая входную дверь, песец вытирает пот со лба и устало плетётся в гостиную, где вовсю топится печь. «И что мне делать все эти дни?.. Надо бы в школу зайти, может пристроят», — думает Иккинг, садясь на огромный стул отца; всматривается в пространство гостиной. Скатерть вся в пыли, полы тоже грязные. «Нет, сначала уберусь, а потом уже буду думать дальше», — заключает он, уходя в соседнюю комнату — свою детскую.       Маленькая дубовая кроватка, где он лежал ешё будучи младенцем, укрыта шёлковой простынёй. На полу лежит шерстяной ковёр с восточными узорами. Тумба с детскими вещами, большой фикус бенджамина в левом углу, в другом — так и не повешенное на пустую стену прямоугольное зеркало. Вот и всё убранство комнатушки два на два метра. Здесь всё замерло с тех пор, как умерла Валка… «Отец же обещал продать её», — Иккинг слегка трогает кроватку пальцами, и вспоминает свой диалог с отцом из далёкого прошлого. — Мама была первой красавицей на деревне, сынок. К её родителям толпами сватались ещё когда ей не было и восьми!.. Но ответила она лишь мне. Я был так счастлив!.. Но ещё больше я был рад, когда ты родился… Я думал у меня будет дочь. Все повитухи пророчили нам дочку!.. — Меня так и так девочкой обзывают, — вздыхает с лёгкой грустью Иккинг, на что Стоик отмахивается. — Возмужаешь, ничего страшного. — Пап, а я похож на маму?.. — Очень, — вздыхает Стоик с милой улыбкой, треплет сына по волосам, — Глаза, лицо, характер… Истая гончая порода. — Пап, я песец, а не собака… — чуть надувает губки мальчик от обиды. — Мы все полярные псы. Что песцы, что волки, что лисы… Одна кровь в нас, сынок… Я хочу дать тебе совет на будущее. — Какой совет? — Никогда не связывайся с кошачьими. От них одни беды, — мрачно заявляет Стоик, хмурясь, — если в твою жизнь проникнет кто-то этой крови… избавься от них или сам уйди. — Ты всё ещё злишься на?.. — Этот облезлый кошак твою мать на тот свет отправил! Я никогда его не прощу, никогда! — вскрикивает Стоик, стукнув кулаком по столу; маленький Иккинг принимается обнимать свой пушистый хвостик от испуга, жмурит глазки, опасаясь, как бы отец не ударил его. Старший Хэддок остывает за долю секунд, спешит обнять сына, прижать к себе, — Такова жизнь, сынок… Не иди на поводу у судьбы. Не поступай как твоя мама.       Иккинг ухмыляется, вспомнив невольно Доравру. Современный мир диктует, что судьба подвластна человеку, его мыслям и действиям. А эта волшебница гадает по картам Таро; фаталистка, что в открытую посмеивается над волюнтаристами. Неужто ей открылась тайна бытия в её полные двадцать лет… И не зря ведь принцесин приблизила её к себе, значит есть за что. В королевском кругу абы кто не вертится.       И мещанский юнец невольно притронулся к нему. Слегка, лишь кончиком ботинка. Так ему кажется, как представителю среднего класса. В глазах же придворных короля он, «милосердный спаситель царевны-рыси», сразу же оказался в центре круга как «наглый деревенщина», «полярный пастушок», «пёс-искуситель».       Иккингу неведомо, что творится за дверьми, ведущими в королевский дворец. Там царит другая реальность: бестолковая, бессовестная, безжизненная. И там, в этой каменной крепости, живёт принцесин… Которую он, песец-мещанин, увы, полюбил…       Так скоро, так сильно!.. Лицо не покажет этого чувства; оно так глубоко сидит, что щипцами не вытащишь. Вековое дерево можно спилить, но не вырвать — корни останутся. Даже если заставят забыть, отречься от любви… всё равно будешь помнить. То, что было однажды частью тебя, остаётся, как бы ты не старался это вычистить из своей души. Оно пустило корни, как то вековое дерево…       Многие скажут: «Любовь? В шестнадцать лет? Такая глубокая?.. Да не бывает такого!» Бывает. Многие великие писатели и поэты, что подарили нам свои шедевры, говорили, что именно любовь юная позволила им вырасти духовно. После любви юной они обрели любовь зрелую, поистине совершенную, о которой до сих пор мечтает наше поколение — «любовь до гроба». Любовь делает нас мудрее. А мудрость — ещё один путь к счастью.       Иккинг чувствует, что хочет поесть чего-нибудь. И первым же делом тянется к мешку с лапшой быстрого приготовления. «Еда тоже счастье приносит», — улыбается песец, невольно виляя хвостом. Если объекта любви рядом нет, надо довольствоваться чем-то равноценным… Больше царевны-рыси Иккинг любит только лапшу. Прочее второстепенно.       Насытившись острым и быстрым ужином, песец поднимается к себе в спальню. В комнате уже тепло: печь протопила дом достаточно хорошо. Ложась спать, думает о завтрашнем дне, о принцесин… Со дня на день она выйдет замуж…

***

      Пока во дворце идут спешные приготовления к свадьбе, Астрид всё не здоровится. Доравра крутится у царевны-рыси сутками напролёт, но тщетно. Принцесин мучает горячка, ночью она бредит и шепчет что-то на непонятном языке. Хроар ни разу не навестил свою будущую жену, и особо не спешит реабилитироваться. Лишь присылает записочки по типу: «Так не терпится выйти за меня замуж, что заболела? Ничего, как выздоровеешь, так и женимся».       В пятую из беспокойных ночей Доравра дремит в кресле, кое-как поджав ноги и укрывшись пледом. Рядом, на огромной постели, лежит Астрид. Она спала часа четыре, но вновь горячка вскипела в крови, и возвращается бред. Кошка-саванна тут же вскакивает с места и спешит посмотреть на свою подопечную. — Воды или чаю? — спрашивает тихо горничная. Принцесин отворачивает голову в сторону. В темноте комнаты блестят слёзы на щеках юной рыси, — Вам больно? — Мне надо на Олух… — А? — переспрашивает Доравра, залезая на кровать, чтобы услышать принцесин, — Вы хотите сбежать? — Да. — Когда? — Хоть сейчас. Сил нет это терпеть… — А что я королю скажу? Меня вздёрнут, моя госпожа. — Сбеги со мной. — Не могу, — отрицает Доравра, — Туда мне хода нет. — Почему? — Фортуна сказала не вмешиваться. — Ты гадала что ли? — Астрид после этих слов сильно кашляет, но быстро подавляет его. — Да, немного… Суд, Отшельник и Колесница… Думаю, время пришло, — Доравра слезает с кровати, начинает убирать лишние вещи с пола. Принцесин чуть приподнимается с постели, пытается понять, что делает её служанка, — Вы ещё слабы, моя госпожа… Вам придётся туго, учитывая ваше состояние. — Так ты поможешь мне? — Да, это моя обязанность… Только вот не обещаю благоприятный исход телепортации… — Всё равно его найду, — Астрид кое-как встаёт на ноги, держится рукой за голову, — Мои вещи тут? — Да, я помогу вам одеться… Я тоже сбегу, пожалуй. К папе на завод, — размышляет вслух горничная, переключая внимание на большой шкаф с вещами принцесин, — И угораздило же вас влюбиться в жителя Полярного круга… И так болеете, так ещё и по колено в снегу увязните… — Я рысь, а не какая-нибудь канарейка, — фыркает царевна, — я его найду. — Не сомневаюсь. Деревенские помогут… Только вот они не должны узнать вас. — Тогда дай мне плащ. — Хорошо, — Доравра кладёт нужные вещи на кровать, — стойте-стойте, я сама подойду!.. Потихоньку, я помогу…       Через каких-то двадцать минут покои принцесин уже были пусты. Тёплую комнату с дорогими шелками и коврами сменил пейзаж ночной деревушки за Полярным кругом. Деревянные домики кажутся чёрными в тени фонарей, свет в окошках почти не горит. Астрид думает, что это всё сон, мираж, может быть галлюцинация, всё-таки она болеет…       Врачи долго не могли понять, какую же такую хворь подхватила королевская дочь; думали, что прикидывается, чтобы оттянуть замужество. Но проведя исследование, всё же констатировали, что это далеко не притворство. Более того: болезнь прогрессирует с каждым днём, и лекарства, известные на данный момент науке, её не лечат, а лишь облегчают симптомы; которые возвращаются с новой силой ближе к ночи.       Дошло до того, что пригласили знахаря из ближайшего к дворцу села. Мужчина практически сразу констатировал: «от любви царевна страдает». Поднялся радостный смех: «быстро оправится»! Один король стоял и мрачно зыркал на знахаря, что тоже был крайне серьёзен, утверждая подобный диагноз. «Этот мещанин!» — кричит в сердцах глава Уснеи, и невольно вспоминает таинственный звонок; «попадёшь под стекло!». Неужто его ненаглядная дочка заболела только потому, что он, отец, собирается отдать её за принца, а не за простолюдина?.. Но Астер не был бы Астером, не отринув эту мысль от себя подальше, будто это его не касается. В конце концов ему, главе государства, виднее, что и как делать, чтобы все жили хорошо. И сейчас проще всего не забивать подобным голову. На носу свадьба, выгодный договор с Теккереей…       И всё же королю не спится; беспокойно ворочается, думая о дочери. Он встаёт со своего ложа тихо, не будя королеву; тихой кошачьей походкой движется к комнате дочери по большому, будто стеклянному, коридору. Полы холодные, напоминают мёрзлую землю на кладбище, самих покойников: их белые лица, окоченевшие тела в праздничной одежде… В сердце короля стучится неистовый страх смерти. А вдруг его дочь умерла? Из-за него погибла, из-за его решения!..       Тихо открывает дверь спальни, вглядывается в черноту и ничего не видит. Нащупывает рукой переключатель, яркий свет ударяет полусонного короля и тут же отрезвляет его. Кровать пуста, шкаф открыт, на полу разбросаны вещи… «Доча?.. Доча, ты тут?» — тихо спрашивает Астер, не веря, что дочери нет. Он в припадке ужаса принимается искать родное создание под кроватью, в шкафу, на балконе, всё громче и громче зовя её… Но никто не отвечает. Царевна исчезла без следа.       По телу короля проходит лютый холод, что заставляет его упасть на колени и закричать что есть мочи от безысходности. От вопля просыпается королева, её служанки, а после и все остальные. Когда королева прибегает на помощь мужу, он уже лежит без чувств на ковре посреди груды вещей, бледен и холоден. Прибежавшие врачи констатируют обморок и кладут главу Уснеи в своего рода солярий со стеклянной крышкой. Противоборец судьбы оказывается «под стеклом».

***

      Астрид идёт по тропинке чуть пошатываясь. Ноги дрожат скорее от бессилья, чем от лютого холода. Пытаясь всмотреться в верхушки домов, принцесин видит лишь жёлтые круги перед глазами. В домах шумят детишки, играющие у камина, но в ушах стоит лишь звон колоколов. Эта невыносимая пытка продолжается до тех пор, пока царевна-рысь не падает от бессилья на лыжные пути, проложенные прямиком из леса, и не отключается.       Она бы лежала так до самого утра, если бы не вышедший погулять на ночь мужичок со своей дочуркой. Отец вышел покатать дочь на санях до леса и обратно, но тут на пути парочка видит лежащую в снегу девушку. Охая и ахая, они пытаются оживить её, но ничего не выходит. Тогда они кладут больную на сани, предварительно закутав по голову в её же плащ, и везут в дом, где ещё горит свет в окошках — дом со шпилем дракона.       Иккинг читал у камина «Большие надежды» Диккенса и кушал лапшу, когда во входную дверь затарабанил кто-то тяжёлым кулаком. Песец нехотя встаёт с места, обувает свои шерстяные тапочки и проходит в сени. Открывая дверь, видит соседа и его дочь, а сзади них — обёрнутое в чёрную ткань тело, лежащее на санях. — Нашли около столба, совсем обессилила. У тебя есть аптечка? — тут же говорит мужик, еле дыша. — Есть… А почему вы ко мне пришли? — Мама её не пустит, места нет у нас. Да и у тебя свет горел, — поясняет девочка, затем прося слезливым голосочком, — Иккинг, вылечи её, мы тебе покушать дадим! — Ладно… Попытаюсь что-нибудь сделать. Нет-нет, я сам её занесу, идите домой!       Кое-как подняв тело с саней с помощью соседа, Иккингу оставалось лишь положить жертву болезни на диван около книжного шкафа. Песец присаживается на колени перед фигурой в чёрном, чтобы понять, кого же занесло сюда, на Олух. Сняв капюшон, песец тут же отпрыгивает и больно ударяется о шкаф; вопит от страха и резкой боли в позвоночнике и хвосте.       Принцесин фон Хоффар, Линкс Астрид, лежит перед ним абсолютно без сознания, бледна и холодна как труп. «Господи, я брежу», — вслух произносит Иккинг, усиленно потирая глаза. Увы, это не галлюцинация, царевна-рысь действительно находится перед ним. Пытаясь совладать со страхом, юнец снова присаживается на колени перед принцесин, всматривается в её волосы, веки, губы… «Принцесин, как вы здесь оказались?» — шепчет Иккинг скорее для себя, — «Неужто та девушка… это вы?.. Я предполагал… но почему вы здесь? А что король сделает, когда узнает? Боже, и зачем я тогда пошёл в лес?».       Но что было уже не вернуть. Судьба наступила ему на пушистый хвост и отпускать не намерена. Как и королевскую дочь… И скорее всего Провидение наказало её болезнью за попытку поменять маршрут своего жизненного пути. Иккинг же более не смеет противодействовать Фортуне: ему хватило того, что он смог поступить в Академию. А в итоге к чему это волеизлияние души привело? К выгону из этой самой Академии, хоть и прямо об этом не сказали.       Но с другой стороны: если бы песец не захотел, не потрудился бы вообще приехать учиться, то вряд ли бы он увидел принцесин воочию… Значит менять путь всё-таки можно?.. Но кто это всё допускает? Почему кому-то удаётся развернуть жизнь на триста шестьдесят градусов и ему ничего с этого не будет, а кому-то стоит сделать хоть шажок в сторону, так на него сваливается кара прямиком с небес? Ответ на всё это есть у волшебников, гадателей… Но они нам, простым людям, ничего не скажут. Потому что ответ мы и так знаем, просто не хотим признавать этого.       Иккинг совсем слегка наклоняется к лицу принцесин, чувствует неистовый жар её лица; болезнь сильна, потому и сон крепок, хоть и полон бреда. Под красными веками заметно, как глазные яблоки кружатся, пытаясь уловить то, что рисует больное сознание. Вероятно, царевна-рысь бегает по лесу от кабанов, либо же смотрит балет в королевском театре… Песец-мещанин тянется губами ко лбу принцесин, совсем легонько касается ими горящей огнём кожи, такой мягкой, а затем буквально замирает, каменеет. Царевна открывает глаза.       Песец-мещанин всё сидит на коленях, хотя на низком старте уже готовится убежать куда-нибудь в лес и больше не показываться людям на глаза. Поцеловал не абы кого, а королевскую дочь! Какой чёрт его дёрнул это сделать?! Но на лице царевны ни грамма злости или испуга. Ведь знает ради чего и кого она убежала из дворца и заставила переживать фактически всю страну. — Сколько сейчас времени? — тихо спрашивает Астрид, хлопая ожившими глазами. — Двенадцатый час ночи… Сударыня, — натягивает нервную улыбку Иккинг, — Вам лучше? — Да. — Я рад… Вам принести одеяло? — песец встаёт с колен, — Или может покушаете? — Я не голодна. Принеси одеяло, пожалуйста, — просит царевна-рысь, поворачиваясь на спину. Юнец кивает и спешит уйти в коридор, а оттуда подняться к себе в спальню за одеялом.       Сил заметно прибавляется, ведь виновник болезни теперь совсем близко. Принцесин встаёт с дивана, принимается бродить по гостиной, пока песец нервно роется в шкафу в поисках нормального одеяла. На кофейном столике около камина стынет тарелка с лапшой быстрого приготовления, в которую положили сало, колбасу и покрошили яйца. «Я принёс одеяло, вам разложить?.. — Иккинг останавливается на месте и чуть замолкает, смотря, как принцесин вовсю доедает его ужин, — диван?..». Царевна-рысь спокойно кивает, ставя уже пустую тарелку на стол. Песец делает гримасу полной ущемлённости своего достоинства, на что королевская особа чуть смеётся. — Вы же не голодны были. — Я передумала, прости. — Мне не жалко, просто могли бы не врать, — цокает языком юнец, уходя раскладывать диван у книжного шкафа. Пока он возится с мебелью, принцесин стоит в сторонке и наблюдает за ним. — Даже не спросишь, почему я здесь? — Уже спрашивал, — спокойно отвечает Иккинг, поправляя простыню. — Правда?.. Не помню. — Принцесин, вы хоть понимаете, что будет с дворцом, когда все узнают? — песец серьёзно смотрит на королевскую дочь, даже хмурится, — Это слишком легкомысленно с вашей стороны. — Отец сам виноват, что не слушает меня и не слушает Фортуну, — мотает головой принцесин, она подходит к мещанину ближе; между ними два шага. — Так вы фаталистка? — вскидывает левой бровью Иккинг. — По нужде… Если бы не мой поход в лес, мы бы сблизились с тобой при других обстоятельствах, — распространённо объясняет Астрид, на что песец со смирением кивает, — И я бы не заболела… — Моя мать умерла при родах здесь, на Олухе, хотя она могла уехать в столицу. Она говорила, что её судьба — родить ребёнка здесь… Отец всегда просил меня противодействовать Фортуне… А сейчас, когда вы здесь, передо мной… Я не знаю, что и думать, — тяжело вздыхает Иккинг, низко клонит голову, — Судьба ли это, или последствия моего противодействия ей?.. — Всё может быть, — пожимает плечами Астрид, слабо улыбаясь, — Чем дальше мы бежим от судьбы, тем она к нам ближе. — Да, это правда…       Астрид берёт в свои руки ладони Иккинга и держит их; внимательно разглядывает, потирает большими пальцами шершавые костяшки юношеских рук. Песец не знает, как реагировать, поэтому ничего не говорит; щёки пылают от смущения. Огонь в камине постепенно тухнет. В гостиной, и так погруженной в полумрак, становится ещё темнее, но глаза принцесин как сверкали искорками, так и сверкают. Песец-мещанин наконец отдёргивает свои руки, но затем крепко обнимает царевну-рысь; такого она явно не ожидала, но приятно удивлена. Слабость в теле постепенно проходит. — Вы не хотите спать? — шёпотом спрашивает Иккинг, чуть отстраняясь, но не прекращая обнимать принцесин за плечи. — Иккинг, давай уже на «ты» перейдём, — мило улыбается Астрид, — Зови меня Астрид. — Это тяжело… — Знаю, но ты попробуй. — Это чертовски неправильно, — чертыхается скорее для себя песец, смотря куда-то наверх, но после набирается смелости и говорит в лицо принцесин, — Астрид, ты хочешь спать? — Нет, но надо бы… Можно я с тобой лягу? — Так быстро? — пугается Иккинг, быстро захлопав глазами. — Ладно, я лягу отдельно, если ты не хочешь, — лукаво ухмыляется принцесин, — Просто с тобой мне спокойнее и легче дышится… Я ведь ещё болею. — Я лягу рядом, но на полу. Хорошо? — предлагает песец со слабой улыбкой. — Да, согласна, — кивает царевна-рысь, — но если замёрзнешь, то залезай. Я не против.       Так и поступили. Иккинг перетаскивает из своей комнаты постельное бельё и ложится рядом с диваном, на котором уже расположилась царская дочь. На её лице застыла улыбка тихого счастья, ведь она рядом со своим спасителем, своей любовью. Хочется поменять всё своё королевское прошлое на тихое будущее в деревне, в окружении бесконечных снегов и полюбившегося парня-мещанина.       Ближе к трём часам утра Астрид замерзает: дрожит, невольно стучит зубами. Огонь в камине потух, и в гостиной совсем похолодало. Она хочет позвать Иккинга, но не может: королевская гордость не позволяет. Вместо этого пытается посильнее закутаться в одеяло, оно громко шуршит, отчего Иккинг невольно просыпается. — Что такое?.. Ты замёрзла? — подаёт полусонный голос песец-мещанин. Астрид замирает, удивляясь, что сумела обратить на себя внимание. — Да… Может быть камин включишь?       Иккинг встаёт, чуть прочищает горло, и сразу лезет на диван: поднимает одеяло, накрывается им и сразу же обнимает принцесин со спины за живот правой рукой. «А камин?» — испуганно спрашивает принцесин, но ответа не получает: песец уже сопит ей в шею; крепко уснул, однако. И без огня стало тепло. Песец оказался живой печкой, поэтому Астрид засыпает в тепле, хоть и несколько на нервяке.       Но проходит несколько часов, и Астрид снова замерзает. Просыпаясь, она понимает, что Иккинга на диване нет. В камине лежит один пепел. Закутавшись в одеяло с головы до ног, будто в кокон, принцесин предпринимает попытку найти дрова и спички, чтобы таким образом «включить» камин. К её счастью или несчастью, из сеней выходит Иккинг, одетый в мохнатую шубу, всю усыпанную снегом. В руках он держит небольшой тканевый свёрточек. — Иккинг, где у тебя спички? Я совсем околела! — прикрикивает царевна с недовольством. — Доброе утро, — лыбится Иккинг, — Прости. Ходил к соседям. Они передали тебе гостинцы. — Мне? — пугается принцесин, отшатываясь; одеяло повторяет за ней отрывистым шуршащим звуком, — Они знают, что я здесь? — Нет же. Вчера тебя нашли на дороге мои родственники по матери, — быстро говорит песец, кладя свёрточек на стол и следом снимая верхнюю одежду, — Они шли в лес прогуляться, потом нашли тебя и передали мне. — А, вон как?.. Ну ладно. — Тут имбирные пряники и нуга свойская. Сейчас затопим печку, не беспокойся.       Попивая чай, принцесин фон Хоффар, Линкс Астрид многое узнала об Иккинге. Он рассказывает ей о своём детстве на Олухе, о друзьях, о соседях. Оказалось, что большинство соседей песца — его родственники по третьему или четвёртому колену, причём по матери. — Олух — это одна большая семья. Мы стараемся помогать друг другу. — При этом твой отец… — Тот год был неурожаен, поэтому что вышло, то вышло, — перебивает принцесин Иккинг, — Сейчас всё хорошо, все хозяйство подняли… Мой сосед Нёрхас доставляет во дворец сливки и растительное масло. А матушка Герта продаёт слугам короля эклеры с вишней. — Ела их, вкусные, — принцесин откусывает кусочек имбирного пряника и тут же запивает его чаем. — Когда все узнали, что я поступил в Академию, все были так рады за меня… А теперь я снова здесь, будто не уезжал никуда, — размышляет вслух Иккинг, горько вздыхая, — Как в детстве… — Я зато с тобой. Уж вдвоём нам скучно не будет. — Да, ты права… Может как позавтракаем сходим погуляем? — Только где не особо людно. — Конечно!.. Мне передали хорошую шубу, тебе как раз будет!

***

      Хроар рвёт и мечет, гоняется из зала в залу, крича нелестные выражения в адрес принцесин Астрид, а следом бегают слуги, что пытаются его успокоить. Королева хранит молчание, сидя около мужа. Астер так и лежит под стеклом, хотя прошло уже три дня. Врачи не знают, как привести короля в чувство: никакие препараты не помогают, как и простые удары по щекам в случае обморока.       В королевский лазарет входит Бальтазар в чёрном бархатном костюме; от леопарда пахнет мокрой землёй, будто он только вышел с кладбища. Королева встаёт с места и делает скромный реверанс, на что «хранитель добродетели» глубоко клонит голову. — Его Высочество не просыпалось? — Нет, и похоже не намерено, — горько вздыхает королева, прижав свои рысьи ушки к голове, — Будто мёртвый… Но сердце бьётся. — Я поручил Сенату собрать команду лучших поисковиков. Они найдут вашу дочь за двое суток, — уверяет Бальтазар, — К тому же, с нами связался один господин, который готов помочь исцелить короля. — Правда? И кто же этот господин? — Он представился Кэрионом Ледеркатом. Он потомственный лекарь и чародей. Как не странно, дворянин высшего порядка. По крови является лесным котом. — Я знаю его, — Бальтазар замечает, что лицо королевы чуть краснеет, и это его несколько озадачило. — Он сказал, что никогда не был при дворе короля… Как вы можете его знать? — До всего, господин Бальтазар. Мы были очень хорошими друзьями, но жизнь разлучила нас. — Вам он нравился? — аккуратно шепчет Бальтазар, присаживаясь рядом с королевой на стул. — Я его любила, — медленно проговаривает королева, смотря вниз, — Он прекрасен, Бальтазар. Как только вы его увидите, то поймёте, о чём я говорю. — Верю вам на слово, моя госпожа, — кивает леопард, — у него хорошо поставлен голос, тембр приятный… — Да, да… Иногда я жалею, что вышла замуж за Астера, — признаётся королевская жена; её губы чуть дрожат, а глаза становятся стеклянными, — Он прекрасный человек, у нас прелестная дочь… Но так глубоко, как Кэриона, я его так и не полюбила… — Мы все жертвуем чем-то или кем-то на пути к вершине. — Я хотела счастливой жизни для родных, но погубила своё счастье взамен… Наверное поэтому Судьба наказала мою дочь. Чтобы сделать мне больно, — размышляет королева вслух, её голос наполняется гневом, — Если бы я не отреклась от Кэриона, всё было бы иначе! Но я была бы счастлива!       В палату спешно входит Раудон Кроули, он испуганно смотрит на Бальтазара и показывает пальцем назад, мол, «вы нам нужны, срочно». Бальтазар встаёт, поправляет свой костюм, следом галстук на шее; смотрит на королеву и взглядом просит её пойти вместе с ним. Та понимает намерение леопарда, поэтому встаёт, нервно поправляет руками подол своей пышной юбки. Бальтазар берёт свою госпожу под руку, чтобы им обоим было спокойнее.       В большой приёмной зале столпилось много людей, в особенности служанок королевы. Они щебечут о каком-то «несусветном красавчике», что сейчас разговаривает с врачами короля в приёмной зале поменьше. Бальтазар громко щёлкает пальцами, и девушки тут же смолкают, расходятся по сторонам. — О ком это вы так бурно разговариваете, дамы? — спрашивает с милой улыбкой Бальтазар. — Кэрион Ледеркат пришёл, — коротко поясняет одна из старших служанок. — Его позвали или он сам явился? — Позвали, сэр Хэмир лично ему позвонил при нас. — В таком случае встретим его как подобает королевскому кругу: дамы, прошу заранее поставить чаю со сладостями и подготовить стол. Я с Её Величеством пройдём к господину Ледеркату… Вы же не против? — тихо спрашивает у королевы Бальтазар. — Нет, не против, — ещё тише отвечает она, полуприкрыв глаза и смотря под себя.       Когда Бальтазар с королевой заходят в приёмную залу для гостей, то видят перед собой своего рода врачебный консилиум: все десять врачей короля стоят у стенда с какими-то графиками и объясняют свои наблюдения господину, что сидит на стуле и с милейшей улыбкой кивает на все слова коллег. Они не сразу замечают, что в их кабинет зашли королева и её сподручный. — А что можете сказать о внешности Его Величества? Простым языком, пожалуйста, — просит с ухмылкой гость. — Кожа как дуб, белая и с кучей вен по телу, — басит врач с длинной белой бородой, — Как при отравлении ядом. Но яда в крови не нашли. — А ещё сердце бьётся крайне медленно, — говорит врач помоложе, ему на вид лет тридцать, — пульс еле прощупывается. Смею сказать, как при коме. — Благодарю за объяснения, господа, — гость встаёт с места и низко клонится, — Вы хотите, чтобы я приступил к осмотру короля? — Да, да, пожалуйста! — тут врачи обращают внимание на вошедших и с громким оханьем клонится королеве. Гость по-прежнему мило улыбается и тоже клонит голову.       Подойдя ближе, Бальтазар невольно начинает нервничать и обливаться потом. Из-за близорукости он не мог всмотреться в лекаря издалека, но теперь… На вид Кэриону Ледеркату можно было дать не больше двадцати восьми: на свежем лице ни морщинки, ни рубца, белки глаз белые-белые, как и зубы. В слегка взъерошенных волосах цвета меди прячутся кошачьи уши цвета ржавчины; по внешним краям его ушей торчит длинная белая шерсть, которая тонко намекает, что господину Ледеркату давно уже не двадцать, и даже не тридцать лет. Глаза у него цвета спелой вишни — подобного Бальтазар никогда ещё не видел. Сэр Кэрион высок, где-то метр девяносто сантиметров, как и сам Бальтазар. Одет лекарь-чародей в типичную одежду высшего дворянства: бархатный чёрный камзол с разнообразными цветами, белоснежное жабо, строгие штаны и лакированные чёрные туфли с острым носом. — Здравствуйте, господин Бальтазар, Ваше Высочество, — начинает первым Кэрион, кивает по очереди, — Благодарю, что вы позволили мне прийти сюда. Я считаю своим священным долгом помочь в тяжёлой беде, особенно когда это касается первого лица государства. — Мы рады, что вы сами вызвались помочь, господин Ледеркат, — натягивает доброжелательную улыбку Бальтазар, — Не сочтите мой вопрос неуместным, но мне любопытно… Сколько вам лет? — Пятьдесят семь, — рядом стоящие врачи невольно присвистывают на это заявление, — А вам, должно быть, около сорока? — Да, мне сорок три, — кивает снисходительно охранник добродетели, — Я хотел бы предложить вам пройти с нами в другую залу, вы должно быть устали с дороги. — С вашего позволения, сэр, я хотел бы поскорее осмотреть Его Величество. — Вы куда-то спешите? — Моя внучка приболела, — королева при этих славах испуганно ахает, будто не веря услышанному, — не хочу оставлять её одну надолго. — Прошу простить меня снова за некорректный вопрос, господин Ледеркат… У вас есть внуки? — У меня две внучки, — улыбается чуть шире Кэрион, в его глазах мигают искорки лёгкой игривости, — Таким карьеристам, как вы, это чуждо, поэтому не смею вас судить. — Тогда позвольте мы проводим вас прямо в лазарет… Пойдёмте, Ваше Величество, — чуть настойчиво говорит Бальтазар, ведя за собой королеву, что совсем поникла. В её голове до сих пор не укладывается, что Кэрион, когда-то её Кэрион, завёл свою семью, точно счастливую и дружную. Потому что иначе и быть не может.       Король по-прежнему нем и бледен, под стеклом солярия, грудь его почти не вздымается. Кэрион всё так же легко улыбается, с интересом разглядывает короля Астера. Бальтазар стоит с королевой в дверях некоторое время, но потом вдруг попросился уйти. Воспользовавшись уходом подручного, королева на расстоянии обходит Кэриона и садится на свой стул. Из-под ресниц смотрит на костюм, украшенный астрами, незабудками и сиренью… Его руки по-прежнему нежны, без единого пигментного пятнышка. Кажется старость совсем не коснулась лесного кота. Его глаза живы и ясны, как и много лет назад… — Ваше Величество, когда Его Величество перестало подавать признаки жизнедеятельности, как он лежал? — Лицом вниз, руки были вдоль тела, ноги полусогнуты, — холодно и как наизусть отвечает королева; смотрит вниз, чувствуя пристальный взгляд лекаря на себе. — Он уже тогда похолодел? — Я его не трогала и сразу позвала на помощь. — Понял, — заключает Кэрион, ставя руки на бока, — значит всё сходится. Сильное шоковое потрясение, повлекшее за собой продолжительную потерю сознания. — Он в коме? — Своего рода… Обычно подобным припадкам подвержены женщины, — невольно вспоминает Кэрион, — Но думаю, это всё произошло с ним из-за пропажи принцесин… Дочери являются продолжениями отца. — У вас дочка? Или сын? — тихо спрашивает королева. — Две дочери и сын. Дочки-близняшки, Рована и Арлетта, им уже по тридцать. Галарану двадцать. — Рада за вас, — на выдохе говорит королева, пытаясь не показывать свою глубокую печаль, — Вы, должно быть, очень счастливы… — Да, я счастлив, — кивает Кэрион, мило улыбаясь, — А вы?.. Разве вы не счастливы тому, что имеете? — Нет! — Её Величество резко вскакивает со стула и устремляет свой гневный взгляд в добрые вишнёвые глаза, — Как я могу быть счастлива, если мой муж почти что мёртв, а дочь пропала невесть куда?! — Я не об этом, Ваше Величество, — спокойно говорит Ледеркат, всё не прекращая улыбаться, — Вы несчастливы быть королевой? Король вас разлюбил? Или вы его разлюбили?.. — Я его и не любила никогда! — вскрикивает королева, кидаясь с кулаками на достопочтенного лекаря, а тот умело подхватывает её руки за предплечья и удерживает важную особу на месте, — Это всё общество, оно виновато! Я бы не стала королевой, если бы не заставили! — Я же предлагал вам бежать со мной в Новый свет, — напоминает тихо Кэрион, — А вы в последний момент сдали назад… — Потому что нас бы поймали и посадили в тюрьму, Кэрион, — шипит королева, скалит зубы, — это бы повредило авторитет моей родословной! — Зато были бы счастливы, — улыбка Кэриона на мгновение стала шире и тут же ослабевает, — Недолго, но на остаток жизни бы хватило… Вы ведь пожинаете плоды ухода от судьбы. А я с вами заодно. Только вот я всё сделал правильно. А вы — как захотел ваш прелестный хвостик… Вы опечалены, я понимаю. Но вы сами виновны в том, что сотворили. — Почему ты улыбаешься? — еле внятно шепчет королева, теперь боясь этой улыбки и этих радостных глаз, таких в прошлом родных, — Разве ты не любишь меня?.. — Люблю, конечно, — несколько наигранно говорит Кэрион, — Но вы меня предали. Но знаете, я не опечален. Мне предрекали, что та, кого я люблю, вероятно сдастся, и я даже обрадовался, когда сбылось то, что мне суждено. Это лишний раз доказывает, что Судьба всё предусматривает. — Почему ты так зол?.. — Я разве зол? Вы где видите злость? Я же вам улыбаюсь! Хотите я подниму вас на руки и покружу как невесту? Разве злой человек так сделает? — Мне больно… Больно! — глаза королевы заплывают слезами, а прелестное лицо кривится в агонии, — Я люблю тебя, слышишь?! Почему ты так жесток ко мне?! — Если бы ты меня любила, Эстра, — выделяет нужные слова Кэрион, — ты была бы моей женой, мы жили бы в Новом свете, и мы были бы вместе счастливы… Да даже если ты и любишь меня, то что это меняет?.. Ничего. Ничего, Эстра! Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел?.. Простил?.. Я давно тебя простил, правда. Так что не плачь… Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?.. Не поцелую, я целую только свою жену и своих детей. Эстра, возьми себя в руки. Это слишком низко с твоей стороны. Рядом лежит твой муж. Что он о тебе подумает? — Да мне плевать на него! Я хочу быть с тобой… — Нет, — спокойно заявляет лекарь, — у тебя снова припадок, как тогда… Будь добра сама справиться. В следующий раз, когда мы с тобой встретимся, Эстра, держи себя в руках. Потому что он, — мужчина кивает головой в сторону спящего короля, — уже будет здоров, а твоя пропащая дочь вернётся во дворец… Скорее всего с моим племянником. — Так этот песец?.. — королева ещё больше пугается и отшатывается от Кэриона, а он победно улыбается. — Судьба возвращается к отступникам разными путями. — Но как он может быть твоим племянником?.. Вы же по крови абсолютно разные! — не верит Эстра, сильно мотая головой. — Его мама была моей сводной сестрой. Она была полярной лисичкой, я — лесным котом… Мы прекрасно ладили. Правда из-за её мужа мне пришлось бежать с Олуха… Поэтому все уверены, что я пропал без вести. Иккинг тоже. — Кэрион, скажи мне… Астрид и ему суждено быть вместе?.. Поэтому она сбежала? — Я рад, что ты теперь понимаешь всю ситуацию. — Ты гадал? — Да, — кивает Кэрион, — Я всё-таки в первую очередь чародей, потом уже лекарь… Если тебя беспокоит, что это значит для страны… Решать королю. Но если он всё-таки женит принцесин на том южном придурке, всей Уснее конец, — твёрдо заявляет Кэрион. — Уснее и так конец. Дева высших кровей выходит замуж за простолюдина — это немыслимо! — Тогда проси у короля сына. Ты ещё молода, — с нотой сарказма заявляет Ледеркат, — Моей матери было сорок шесть, когда я родился… тебе как раз сорок шесть. — Астер больше не хочет детей. — Если твоя дочь выберет любовь, в любом случае нужен будет наследник. — То есть, ты хочешь сказать, — начинает размышлять вслух королева, — что Астрид променяет будущее страны ради какого-то мещанина?! — Ты променяла меня на будущее страны, — натянуто улыбается Кэрион, щуря глаза, — Только вот Уснея не особо при тебе и короле изменилась. А вот если бы на твоём месте была какая-нибудь другая женщина… Кто знает, может быть мы все жили бы лучше. — Ты сомневаешься в моих способностях?! — снова кричит Эстра. — Ты ничего не делаешь, Эстра, в том-то и дело. Ты лишь красивая дама, носительница гена чистокровной рыси. Тебе захотелось стать инкубатором, ты это получила. А будь ты со мной… — Будто бы ты по-другому ко мне относился… — Эстра, все соседи завидуют моей жене, что я у неё такой прекрасный муж. Мои дети мной гордятся. Мои внучки мной гордятся и будут гордиться. Я не он, — Кэрион показывает рукой на короля под стеклом, — Я исполняю свой супружеский долг в полную силу, а не урывками. Если твоя дочь умнее тебя, а я думаю она умнее тебя, — выделяет оборот речи кот, — она не променяет сердечного друга на золотую клетку. Ты для неё живой пример того, как поступать не стоит.       Королева молча глотает критику в свой адрес. Может быть Кэрион в чём-то и прав. Только вот признавать этого Эстра не намерена. Поэтому молчит, не спорит. Пожилой кот тоже не ждёт ответа бывшей подруги сердца. Он слишком хорошо её знает, но продолжает менять её под себя, и это неправильно… Вероятно, им суждено было быть вместе и потом обязательно разойтись. Фортуна порой любит плохие концовки для своих любимцев.       Кэрион ещё раз смотрит на короля, потом искоса на королеву, что поникла головой, и движется к выходу; громко хлопает дверью за собой. Бальтазар стоял всё это время в коридоре. Увидев лекаря, тут же натягивает улыбку. Уже намереваясь что-то сказать, Кэрион перебивает леопарда с милейшей улыбкой: — Уши греть не хорошо, Илайджа, — Бальтазар аж дёргается, услышав своё настоящее имя, его глаза полны ошеломления, а хвост невольно пушится, — Я сделаю тебе заговор на понос, если продолжишь так делать. — Я… Я! — заикается охранник добродетели. — Я гадал сегодня на тебя. Сила, четвёрка жезлов и шестёрка мечей, — резюмирует с великой важностью господин Ледеркат, — Судьба на твоей стороне. — Как вы на меня гадали? Вы же меня не знаете! — шипит Бальтазар, нервно поправляя галстук на шее. — Хватит прикидываться, Илайджа, я тебя с пелёнок знаю! Тебя раньше звали Эмметом Бавриком, ты был мещанином, но потом тебя забрали дворяне Бальтазар, так как твои родители погибли в море, — быстро говорит Ледеркат, активно двигая правой рукой, в такт своим словам, — я учил тебя играть в криббидж, пока ты отдыхал весной у своей тётки… Не помнишь? — Бальтазар отрицательно мотает головой, — Лицемер несчастный. Что бы подумала твоя бабка!.. — Я правда не помню… Может быть у меня провалы в памяти?.. — шепчет в ужасе Бальтазар, смотря по сторонам, а затем в глаза Кэриона, полные непонятных чувств: нравоучительной злости и будто бы жажды доброй справедливости. — Ты в своей погоне за успехом совсем забыл, кто ты есть, Илайджа… Но я тебя не виню, ты исполняешь волю Судьбы как положено. Хотя бы за это тебя уже стоит похвалить, — миленько улыбается Ледеркат, — Ты забыл, что кошачьи всегда держатся вместе, даже если это не особо заметно. — Должно быть вы хорошо меня знаете… Заочно… — Не тебя одного, впрочем, — ухмыляется кот, — Я служил в разведке семь лет. — Да, это отличная графа в послужном списке, — кивает Бальтазар, снова превращаясь в себя настоящего, — Может быть вы поступите к нам на службу во дворец? — Вряд ли. Я не хочу служить правителю восточных кровей. Духу противно, — лениво бросает Ледеркат, разводя руками. — Но Уснеей правит север… Да и южане, — размышляет вслух охранник благодетели, низко опустив голову; молчит с минуту и вдруг он понимает, — Вы хотите сказать!..       Но Кэриона уже перед ним нет. Буквально испарился. Бальтазар в беспокойстве проходит весь коридор вдоль и поперёк, но не видит уважаемого господина Ледерката; опрашивает всех, не видел кто красивого высокого мужчину в чёрном костюме, все как один отвечают «нет». «Чёртовы чародеи!» — бурчит Бальтазар, направляясь стремглав в свой кабинет. Он ещё долго будет прокручивать в голове слова лекаря-чародея…

***

      С каждым днём Иккинг и Астрид становятся чуточку ближе друг к другу: гуляют по лесу, читают книжки у камина, вместе пьют чай и готовят разные блюда. За неполных пять дней они продвинулись в своей предопределённой свыше любви не дальше крепких объятий на диване или пока они спят. Но их можно понять: им грозит опасность разрыва, обоим боязно, поэтому «любят потихоньку», прощупывая друг друга. И оба довольны этим ходом истории.       Но тут кто-то стучится во входную дверь, причём паролем Стоика: один стук, пауза, два стука, пауза и три быстрых стука. Астрид в это время была на втором этаже — сегодня день генеральной уборки, поэтому она моет полы. Иккинг же протирает пыль с книжек, когда слышит стук, и тут же подпрыгивает на месте; пушистый хвост пушится ещё больше, чем он есть. Недолго медля, всё же движется к двери и открывает её. В его зелёные глаза врезаются глаза цвета спелой зимней вишни, почему-то такие знакомые. Улыбка непрошенного гостя лёгкая, как пушинка, тёплая, как руки мамы… Вообще он чем-то похож на маму. Форма лица, цвет волос… Хотя не родные… — Вы к кому, уважаемый? — с недоверием щурит глаза Иккинг. — К своему племяннику, очевидно же, — улыбка из лёгкой и тёплой становится тяжеловесной и горячей. Иккинг молчит недолго, осмысливая услышанное, и, постепенно вдумываясь, его лицо вытягивается, глаза всё шире раскрываются, хвост всё пушистее и пушистее. Кэрион щурит глаза от удовольствия, чуть виляя своим ржавым хвостом с белым кончиком. — Иккинг, чего так холодно стало? Дров не подкинешь? — кричит откуда-то сверху Астрид. — О, так ты у нас не один? — Кэрион решительно ступает в сени и захлопывает за собой тяжёлую входную дверь, — Знакомый голос, прямо как у Валки… — Дядя, вы не вовремя пришли, — кривит лицом Иккинг. — Почему? Не хочешь показывать мне свою подружку?       На верху лестницы показывается принцесин в добротном подпоясанном платьице цвета бирюзы, с кремовыми кружевами на оборке; на ногах у неё меховые тапочки Иккинга; сам он теперь ходит либо босиком, либо надев шерстяные носки. Увидев незнакомца, Астрид спешит спуститься, вместо того чтобы спрятаться. Лицо хмурое, голубые глаза выражают недоверие и холод, а рысий хвост стоит трубой. Кэрион почтенно клонится царевне, делая при этом подобие реверанса. Иккинг отворачивает голову в сторону, пытаясь не встретиться с испепеляющим взглядом подруги сердца. — Кэрион Ледеркат, родной дядя вашего суженого, моя госпожа, — представляется гость, расплываясь в одной из тех улыбок, что вселяют доверие даже в самые чёрствые сердца. — Вы приехали, чтобы вернуть меня во дворец? — надменно поднимает голову принцесин, — Я никуда не поеду. — Догадываюсь… Видите ли, я чародей, — признаётся Кэрион, — Судьба давно предсказала, что в моём доме однажды поселится королевская особа. — Это не ваш дом, — отвечает Иккинг грубовато. — Был когда-то, Иккинг… Это дом твоей мамы, а она мне сестра. Так что я имею право назвать его своим хотя бы в прошедшем времени, — с особой интонацией поясняет Кэрион. — Раз вы тоже гадаете… Я буду королевой Уснеи? — Нет, — тут же отвечает старый кот, и Астрид тут же вздыхает с облегчением; а чуть погодя спешит обнять Иккинга покрепче, — Иккинг, ты шокирован? — Нет, просто… Что теперь будет в стране?.. — Смена власти. Король отдаст трон добровольно, когда узнает об отречении принцесин… Я привёз с собой пергамент и образец хартии отречения, — резюмирует Кэрион с великой важностью. — Откуда это у вас?! — вопит Иккинг, отчего принцесин невольно отходит от друга сердца с прижатыми ушками. — Я говорил с королём, когда он пришёл в сознание на пару минут… И сказал где взять нужные документы. Он смирился перед ходом судьбы, и правильно сделал, — продолжает объяснять Кэрион; Астрид смотрит на него и отмечает, что он кого-то ей напоминает… кого-то из царедворцев, — иначе бы вы не застали его живым, даже если бы вас насильно притащили во дворец. — Всё так плохо?.. А кто же будет править Уснеей? — Выскочка с востока. Эммет Баврик, именуемый в народе как… Илайджа Бальтазар.       Астрид и Иккинг оба подпрыгивают на месте и невольно вскрикивают от ужаса. Кошачий Дьявол, знающий всю жизнедеятельность дворца, буквально слившийся с политическим аппаратом в одно целое; мещанин по крови, потерявший себя и ставший аристократом. Кэрион доволен реакцией юнцов, поэтому пока они переглядываются между собой, он достаёт из-за пазухи аккуратно сложенный в три сгиба пергамент с гербовой печатью на верёвочке — образец хартии отречения. — А королева? — спрашивает Иккинг. — Королеве Эстре не привыкать ложиться под мужчин. Она спокойно выйдет замуж, нарожает Бальтазару леопардят-наследников и будет такова, — с нотой издёвки говорит Кэрион, протягивая хартию принцесин, — Прошу ознакомиться. — Должно быть, вы хорошо знаете мою мать, раз так о ней отзываетесь, — комментирует Астрид, с осторожностью и недоверием беря из рук кота важный документ. — Я буду честен с вами, принцесин… Ваша мать должна была быть моей женой… Но она предала меня ради короны на голове. И я всё же прошу прощения за свои резкие высказывания, она всё-таки ваша мать, — клонит голову Кэрион, демонстрируя таким образом толику вины, хотя на самом деле нисколько не чувствует стыда за тяжкий груз грубых слов по отношению к любимой в прошлом женщине. — Мне жаль вас, господин Ледеркат… — Не стоит, моя госпожа. Я счастлив с другой женщиной, которую люблю больше жизни… Ваша мать научила меня быть разборчивее в женщинах и знать меру своим желаниям. И убила во мне юность. — Вы выглядите очень молодо, — невольно отмечает Астрид. — Красота лесных котов неподвластна ходу времени и испытаниям Судьбы, — с гордостью улыбается Кэрион, чуть поправляя причёску, — мне пятьдесят семь лет, а на вид дают максимум тридцать лет! — Не скажешь, что вам тридцать лет, дядя, — говорит Иккинг, щурясь, — По ушам вам как раз около шестидесяти. — Вот видите, какой у вас зоркий друг, принцесин! Грех не влюбиться, а? — Ледеркат заливисто хохочет на это, но быстро успокаивается, — Ладно, опустим пустословие, приступим к делам насущным… Иккинг, есть чернила?       Троица садится за общий стол. Кэрион подсказывает принцесин как лучше написать отречение от престола, попутно объясняет ей, откуда он знает о подноготной дворца, не быв там ни разу. Иккинг с презрительной миной заключает про себя: его дядя — копия Бальтазара. Только такие предприимчивые и наглые господа могут изменить уже давно отжившую свой век монархию и поставить её на новые рельсы.       Песец-мещанин также делает вывод, что если бы гипотетически он стал королём, то ничего бы у него не вышло — в нём нет наглости, нет хватки, нет жестокости и ловкости, чтобы держаться на плаву в самом эпицентре событий. А вот Бальтазар и дядя Кэрион точно справятся. Да и они старше, познали вкус жизни…       Но вот цель в жизни имеет только Бальтазар, и это — быть первым. Человек из низов, прошедший все круги Ада, закрепившийся на достойном месте в пантеоне царедворцев, отринувший самого себя и близких ради службы королю — вот достойнейший муж своей Отчизны. Он холоден, суров и эгоистичен как страна, что его породила… Уснея его мать, его жена и его дочь — всё бытие. Поэтому Судьба избрала Илайджу Бальтазара, а орудием сделала такого же достойного, но менее желанного кандидата — Кэриона Ледерката. Бог любит триады, Фортуна же — диады. Третьего не дано.

***

      Король и королева Уснеи созывают экстренную приватную аудиенцию для всех аристократов при дворце. На неё даже не пустили южного принца Хроара Циннобера, хотя он усердно просился поприсутствовать; ведь именно он будущий король Уснеи.       Король Астер ещё выглядит больным, но по крайней мере он вышел из своей шоковой комы. Поговаривают, он пробудился от того, что якобы услышал голос принцесин. К сожалению, её до сих пор нет во дворце. И вряд ли вернётся. Король знает, где находится царевна-рысь — Бальтазар через посредство Кэриона Ледерката подробно обрисовал сложившуюся ситуацию. Старая рысь, кажется, смирилась ещё будучи в коме; Астер сказал, что пока «жил в себе», он разговаривал с проекцией дочери и она убедила его позволить ей самой проторить свой путь.       Поэтому, зачитывая хартию отречения принцесин фон Хоффар, Линкс Астрид, рэкс фон Хоффар, Линкс Астер был как никогда спокоен. А вот дворяне реагируют крайне бурно: охают, кричат от ужаса, начинают бегать по сторонам и обсуждать между собой: «Что же с нами будет?!». Королева до последнего момента не знала, что происходит, но, услышав речь своего мужа, встаёт с места и вдруг падает в обморок. «Отступница Эстра» оказывается под стеклом.       «В связи с тем, что наследников у меня больше нет и не будет, — начинает говорить Астер, и толпа тут же смолкает, — Я имею право передать свою власть другой родословной, но той же крови… У меня уже есть кандидат. Достойный, верно мне служащий уже двадцать лет… Прошу подойти ко мне господина Бальтазара». Толпа не кричит, не охает — замерла. Леопард в своём обыкновенном чёрном костюме преспокойно подходит к королю и присаживается на одно колено, клонит голову…       Через три дня было официально сообщено всей Уснее: «Ввиду сильных проблем со здоровьем и вследствие отречения от престола дочери, единственной наследницы, рэкс фон Хоффар, Линкс Астер, отрекается от престола в пользу единогласно выбранного Парламентом кандидата — Илайджи Бальтазара». Уснея вся затрепетала, всколыхнулась, как и иные монархии континента Капелании. По всей стране теперь проходят шествия; нет такого уголка, где бы не было народных волнений.       Нет, всё же есть одно место. Тут жизнь течёт своим чередом, и, кажется, будет такой же полурайской, как до смены верховной власти. Деревушка Олух, а ныне посёлок городского типа Олух, узнав, что тут оказывается всё это время укрывалась дочь короля, лишь наоборот воспылал радостью, нежели гневом. Царевна-рысь, а теперь уже вернее говорить просто Астрид Хофферсон, единодушно полюбилась всем олуховчанам. Ведь она отдала своё сердце их сородичу, простородному мальцу! Не всё решает чистота крови и деньги!       Многие аристократы смеются с этого Иккинга Хэддока: «Царевну-то он схапал, да, молодец, а приданого-то от неё нуль! Она просто сбежала без всего в его халупу и выбрала умереть с голоду где-то на краю земли! Какие же девки нынче тупые!». Но все аристократы вскоре замолчали.

***

      По хорошо прочищенной дороге в сторону Олуха едет автомобиль премиум-класса с какими-то иностранными номерами. Гуляющий за овечками пастух с нескрываемым удивлением наблюдает издалека за машиной, быстро тянется к телефону в кармане штанов. «Алло, Гертрудонька?! Тут машинка чёрная едет в нашу сторону, проследи-ка!.. Чаво?! Не слышу чё говоришь, родная!.. Король едет?! Пришлый или нынешний?! А-а-а-а, понял! Ну, встречай, ладна! До вечера, родная!».       У въезда в Олух как раз столпилось много людей, все наряжены в пёстрые мещанские костюмы; женщины держат в руках караваи, молоко и мёд. Было ясно — встречают кого-то очень важного. Более всех беспокойно девушке в бирюзовом подпоясанном наряде с шубкой из медведя сверху. Рядом с ней стоит юнец в зелёном бархатном сюртуке, что то и дело пытается подругу приободрить, подержать за руки, чтобы пригреть — хоть и ранняя весна, а холодновато ещё на Олухе.       Наконец вдалеке показывается та самая машина премиум-класса, народ заметно оживляется. Девица в наряде аж подпрыгивает на месте и прижимает свои прелестные рысьи ушки к голове. — Иккинг, что мне делать, я так волнуюсь! — тараторит она, кружась вокруг своего друга сердца по кругу и держа руки на голове, — Я так боюсь его реакции! — Всё будет хорошо, я же с тобой, — песец насилу останавливает Астрид аккурат перед собой, — Это твой отец, его не надо бояться. — Всё равно боюсь, — глуповато улыбается рысь. — Давай поделюсь своей уверенностью, — Иккинг быстро чмокает подругу сердца в левую щёчку. Астрид вдруг замирает как статуя и начинает громко урчать, как это порой делают кошки, когда их гладят. Песец хихикает на это, тихо приговаривая: «Я никогда к этому не привыкну».       Пока они разговаривали, машина уже остановилась и из неё аккуратно выходит мужчина в неприглядном кашемировом пальто, с гербовым шарфом на шее. Олуховчане радостно кричат и следом начинают горланить какую-то бойкую приветственную частушку. От такого ора Астрид опять прижимает уши к голове и кривит лицом; она никогда не привыкнет к своим шумным односельчанам. Одна из женщин с милейшей улыбкой протягивает ей небольшой каравай, чтобы она преподнесла его гостю с дороги.       Мужчина идёт неспеша, чуть прихрамывая. Завидев девицу в наряде, чуть ускоряется, и с каждым новым шагом его улыбка становится всё шире, а на глазах наворачиваются слёзы. Иккинг не может смотреть на бывшего короля без сочувствия и жалости: до того крепкий Астер совсем зачах, глаза потускнели, волосы, до того золотые, совсем поседели за считанные месяцы.       «Папа, это тебе», — чуть дрожащим голосом говорит Астрид и, еле сдерживая подступившие слёзы и всхлипы, протягивает отцу каравай. Вдруг одна из женщин забирает адресованный гостю каравай и уносит его куда-то; бывший король опускается на колени и спешит обнять свою родную дочь. Оба чуть вздрагивают, всхлипывают; на снегу показываются ямочки от упавших слёз. Олуховчане запевают какую-то балладу на другом языке, и Астер невольно поднимает голову. Его лицо полно крайнего удивления. — Вы знаете сиамский язык?! — восклицает Астер, и его дочь тут же отходит от него; отворачивается и вытирает слёзы кончиками пальцев. — Мы и не такое знаем! — хохочут олуховчане, — Добро пожаловать, наш король! — Спасибо за приём!.. Я уже не король, — чуть тише напоминает Астер с глуповатой улыбкой. — А шо такого? Вы король наших сердец! — ответствует какой-то мальчуган в нарядном сюртучке, — Правда, мамуль? — Да, Рунис… Ваше Величество, просим вас пройти с нами в Большой Зал, мы там накрыли на стол! Вы, должно быть, устали с дороги!       Астер как мог отказывался, но олуховчане упрямые, поэтому всё же уговорили бывшего короля попировать немножко. Астрид и тут чувствовала себя не очень комфортно. Что во дворце, что в сельском клубе… Люди-то везде одинаково шумны и обжорливы.       Девица сидела и ела с видом скучающей рыси, пока Иккинг читал на планшете очередной исторический роман, сидя рядом с подругой. Потом он вдруг наклоняется к ней и шепчет: «Давай сбежим». Астрид замирает на мгновение, потом кивает, нанизывает на вилку последний ролл «филадельфия» и протягивает его ко рту Иккинга. Он взглядом спрашивает к чему это, но еда на вилке всё висит перед ним. Пожав плечами, снимает с вилки ролл губами, жуёт и чуть хмурится. Он не любит огурцы. Астрид с прищуром улыбается на это. — Вкусно, но огурцы к рыбе не катят, — бурчит Иккинг, вставая с места. — С васаби нормально, — отвечает Астрид, вставая следом, — Нам надо будет как-нибудь сготовить роллы. — О, вас потянуло на восток, миледи? — умиляется песец. — Ага. От бургеров уже блевать хочется… — Хорошо, попробуем что-нибудь другое. Куда пойдём? — Куда-нибудь подальше от шума, — просит Астрид, тяжело вздыхая. Иккинг берёт её за руку и уводит за собой прочь из Большого зала. Астер пока не замечает, что дочь ушла.       Ноги понесли парочку в открытое поле. Земля чёрная, с комьями серого подтаявшего снега, забавно хлюпает под ногами. Астрид невольно хихикает, наступая на полумёрзлую почву. Иккинг идёт позади, смотря по сторонам. Небо белое-белое, ветер наконец стих. Слева горкой мигает хвойный лес, справа — чёрные деревянные домики олуховчан. Впереди земля, земля… И за сотни тысяч километров королевский дворец, где теперь правит Бальтазар. — Отец рассказал тебе… подробности? — аккуратно спрашивает Иккинг. Астрид останавливается на месте, поворачивается лицом к юнцу; улыбка исчезает с её лица. — Мама была под стеклом с неделю, вчера очнулась. Папа попытался с ней поговорить, но она прогнала его… И говорила только с твоим дядей. — У дяди талант находить подход к людям, — тихо говорит песец, посмотрев куда-то наверх, — Что-нибудь ещё? — Он сказал, что мама хочет сбежать, ей надоело быть королевой… — Не хочет быть с Бальтазаром… — Она просила устроить ей побег. Но твой дядя сказал принять судьбу такой, какая она есть. И если она уйдёт, то Уснее точно будет конец. — Он преувеличивает, — хмурится Иккинг. — Потому что знает рычаги давления на маму. — Нет, он наоборот провоцирует её бежать, чтобы самому не ввязываться, — утверждает юнец, — Я просёк его, Астрид… Он чистой воды Дьявол. — Все кошачьи — приспешники Дьявола, Иккинг, — чуть ухмыляется девица-рысь, — так что ты связался со злом. — По крайней мере это зло я люблю и уверен, что умру хотя бы счастливым, — тараторит песец, не выражая при этом эмоций, — а то зло меня пугает и не вселяет доверия… Родной дядя устроил переворот в стране! — Не бери близко к сердцу. Он же нас больше не побеспокоит… Так ведь? — Возможно… Явится лет через десять… Хах, Доравра сказала, что мне будет весточка от дяди, а в итоге он сам заявился. Вот это я понимаю «весточка», — чуть посмеивается Иккинг, намереваясь взять подругу за руку, но она вдруг делает шаг назад, будто в испуге.       Астрид несколько испуганно моргает глазами, нервно поправляет чёлку пальцами, смотрит по сторонам. Иккинг недоумевает взглядом, но молчит. «Что-то не так?» — совсем тихо шепчет он. Наконец девица-рысь смотрит ему в глаза с толикой боязни и делает небольшой шаг вперёд, явно чтобы обняться. Песец первым спешит обнять подругу сердца, всё не понимая её смены поведения. Астрид чуть вздрагивает, будто у неё температура; рысьи ушки действительно пышут огнём, кисточки на концах чуть колышутся. Ветер снова поднимается. Серость сменяет белизну неба. Что-то будто изменилось в природе, в целом мире. И это всё отражается в душе юной рыси, в её голове. «Мне кажется, — говорит Астрид совсем тихо, — что-то случилось с мамой».       Астер не сказал дочери всей правды. Сегодня её мать, Эстра Шэрмстон, снова вышла замуж. Теперь её муж — Илайджа Бальтазар, или вернее сказать: рэкс унд Волзар, Леопардус Илай. Именно так, и отныне никак иначе. Королева решилась дальше жить в своей золотой клетке, хотя в тайне верит, что когда-нибудь она сбежит и будет счастлива. Желательно с Кэрионом Ледеркатом… Который хотя и разлюбил её, но продолжает полуфлиртовать и одновременно с тем мучить глубокой нравственной моралью. И он отчасти имеет на это право.       Иккинг и Астрид возвращаются на пир. Как раз в этот момент Астер объявляет, что хочет поселиться здесь, на Олухе, и стать монахом в небольшой церквушке, желая таким образом отмолить грехи за всё то зло, что он успел натворить за несколько десятков лет правления. Горожане молча согласились, закивали. Астрид встречается взглядом с отцом, и большие слёзы текут по его щекам. Но они полны не грусти, а счастья. Он будто сбросил тяжкий груз со своих плеч, и наконец-то обрёл заслуженный покой. Теперь всё наладится: и связь с дочерью, и с природой… и с судьбой.

***

— Итак-с, что у нас по картам… Луна, Башня и Повешенный… Да, Уснее конец. — Пап, ты гонишь. — Нет, родная, это всё. Приговор подписан. Королева сбежит… — И с кем она сбежит?.. — Точно не со мной. Я всё уже ей сказал. — Кэрион, котик! — раздаётся откуда-то со стороны приятный женский голос, — Идите кушать! — Сейчас подойдём, муронька! — милейше отвечает Кэрион, затем смотрит внимательно на дочь, перетасовывающую задумчиво карты Таро, — Дори, пойдём пить чай? — Подойду чуть позже, — отвечает чародейка, смотря на отца исподлобья, — налей кипятку в бокал. — Хорошо. Потом расскажешь, что ждёт наших голубков. — Я уже гадала, пап. — Да? И как? — Потихоньку. Думаю, лет в двадцать поженятся. Пока что они просто голубки. — Ну и правильно, нечего спешить, — размышляет вслух Кэрион, вставая с места, — Любовь должна расцвести, как цветок… О, у меня как раз появилась идея для свадебного подарка! Муронька! — Кэрион шустро убегает в коридор, окликивая жену, — У тебя ещё остался журнальчик мадам Седли?! — Ну конечно остался! А чё такова?!       Кошка-саванна раскладывает по очереди три карты Таро: Возлюбленные, Мир и Колесница. Девушка чуть усмехается, сгребая их в руку и укладывая снова в колоду. Значит всё будет хорошо. Хотя бы в любви по Фортуне есть константа. А остальное… не особо важно.