Бесполезный подарок

Время словно остановилось с тех пор как стихли тревожные колокола Залмеда, еле доносимые в холодные подземелья в глубине Беззаконных Скал, глухое эхо, как одинокий призрак, по прежнему отзывалось умирающим стоном в беспросветной тьме. Обитатели темниц, закованные в цепи бездыханно покоились в своих камерах, вывернув суставы и раскрыв беззубые рты в беззвучном крике. Чума не пощадила никого. Короли и полководцы, запершиеся в своих башнях от смертельного поветрия умирали от рук своих же рабов, а те, в свою очередь, насладившись насилием и местью, ложились в ряд с гниющими трупами своих господ. Улицы Великого Залмеда наполнил трупный запах, а стервятники избегали некогда процветающего города, отныне носящего на себе печать проклятия богов и людей. Беззаконные Скалы издавна служили темницей для сотен заключённых, чья судьба настолько жестока, что быстрая смерть от рук палача была бы милосердием. Пытки сменялись одна за другой, а уставшего палача всегда был готов подменить другой, не менее безжалостный и с сердцем из льда. Тела замученных страдальцев не погребали, а сбрасывали в ращелину в скале, прозванную Кровавой. Головы, отделенные от туловища и насаженые на пики, выступали в вечный дозор, наблюдая пустыми глазницами за царством смерти и вселяя ужас в ещё живых узников Беззаконных Скал. И вот Смерть вступила в свои полноценные права в своём пристанище. Чума, унесшая тысячи жизней, уравняла господ и слуг своей секирой, поразив в три дня весь цветущий край гнилой проказой, а затем забрав ослабевшие души из мёртвых тел. Солнце садилось в багровую дымку, а вместе с ним умирал последний гражданин Великого Залмеда, ожидающий своей смерти в самой глубине Беззаконных Скал. Слепой и смердящий, Мирагон висел на ржавых цепях в своей камере. Жажда и голод не мучили его иссохшее чрево, боль не могли причинить и раны, нанесеные как орудиями пыток, так и грызунами людоедами, не гнушающимися мёртвой плотью. Узник страдал от тишины. Тяжёлая, как огромный валун, она давила на голову, и словно змея, поселившаяся в мозге, стремилась расколоть череп. Жар болезни сотрясал обезвоженное тело в немом кашле, заставляя раскрывать рот в беззвучном вопле и судорожно глотать едкую пыль. Смерть, где ты? Единственный бог, которому молились все в этом царстве ужаса, не спешил забрать свое по праву, измученную душу страдальца. Седой не по годам, Мирагон смотрел слепым взором в темноту, мечтая лишь об одном, избавление от этой истезаной оболочки и погрузиться в нирвану вечного блаженства после смерти… Жизнь создана для боли и очищения, это Мирагон уяснил как на Светлых Уроках у местного жреца, так и на собственной шкуре в дальнейшем. Отец и мать его были свободными, но вскоре после его рождения потеряли все и попали в рабство к богатому торговцу пряностями. Жестокость хозяина и тяжёлая работа забрали их в могилу раньше срока, и Мирагон с сёстрами остались сиротами, а вернее говоря, нахлебниками при дворе господина. Их перепродали, сестёр купила госпожа публичного дома, где девочки сгинули без следа, а Мирагон попал в руки Капитана Наёмников, где открыл для себя новые горизонты. Военная служба кидала его по всей стране, из одного сражения в другое, проливая кровь таких же как он сам, Мирагон единственный кто оставался тем, кем его родила мать — свободным, хоть не физически, но в глубине души юноша хранил тот недолгий глоток света и радости, что успел вдохнуть в детстве. Презрение окружающих его людей, жестокость и кровь было хорошей почвой для взращения в Мирагоне бессердечного мстителя. Прячась за маской покорности, он лишь ждал момента, чтобы показать всем свое истинное лицо и утопить мир в крови. Минуло 20 лет с тех пор как рабство поглотило семью Мирагоне и вот страна потряслась от злодеяний Безликого Демона, бессловесного убийцы и разорителя городов. Щадя бедных, он топил в собственной крови знать, рабовладельцев и королей. Он не забирал золото и драгоценные камни, не брал женщин и не спал в захваченных замках. Его богом был меч, жаждущий крови. Окружённый верными ему людьми, мститель стремительно продвигался к Залмеду с единственной целью, предать его огню и мстительному разрушению. Боги любят шутить над судьбами смертных, и нередко их игра в человеческие жизни становится излишне жестокой. Так и случилось с Мирагоном. Совершив переворот в отряде и возглавив его, бывший раб устремил свою ярость на тех, кто распорядился его судьбой, определив ему место в обществе рабов. Он вел свой отряд на запад, к стенам Залмеда, сжигая дворцы и освобождая рабов от рабовладельческого гнета. За его спиной строился новый, идеальный мир, очищенный огнем и болью, но не это было целью Мирагона. Не за этим он прокладывал свой путь кровавым мечом к сердцу страны, некогда бывшей его родиной. В самой глубине своего жестокого, безжалостного сердца ещё сохранилась любовь, любовь к своей семье, много лет назад отнятую у него заклятыми врагами. Лица сестер, ещё девически красивые, не тронутые безумием мира, сохранили свой отпечаток в его памяти. Бессонными ночами, в лучах кровавой луны он гладил рукой несуществующие плечи, с лежащими на них роскошными волосами, цвет которых так сильно походил на золото, а губы беззвучно повторяли имена любимых. Днём же, скача на своем коне и сея вокруг себя свободу и смерть, шептал имена тех, кто принес несчастье в его семью и из горла кого он мечтал бы испить крови. И вот этот день настал, когда из призрачной дымки на горизонте выступили острые пики башен Великого Залмеда… Воспоминания словно наяву всплывали в возбуждённом мозгу умирающего, и болью отдавались в сердце, ещё бьющемся вопреки всем законам жизни. И если непроглядная тьма не была так невыносима, глаза привыкли различать каждую деталь тюремной камеры, то тишина мучала хуже самого жестокого истязатель, острыми клыками вгрызаясь в обтянутый кожей череп и, проникая внутрь, терзала сознание, сводя с ума. Сойти с ума Мирагон не хотел, даже больше, он всеми силами старался сохранить рассудок. Зачем? Хотя бы для того, чтобы не умереть безумцем. Его природная гордость не могла этого позволить. И Мирагон пел, еле шевеля потрескавшимся губами и насколько позволял воздух в лёгких, но пел. Песни, которые он горланил со своим отрядом на пыльных дорогах войны были спеты уже давно, после чего из горла долго шла кровь, а осевшая во рту горькая пыль мешала дышать, но на душе стало светлее. Затем наступила очередь тех победных и удалых гимном, что помнил со времён наемнических походов. В памяти пролетали картины далёкого прошлого, друзья по оружию, такие же уставшие, но полные интузиазма, остановки среди руин и гниющих трупов, офицер, вечно навеселе, с непрекращающимся запасом шуток. Вскоре этот офицер умрёт от меча брата по оружию, но даже истекая кровью и глядя в глаза Мирагона, склонившегося над ним с окровавленным клинком в руке, он продолжал улыбаться. Черт побери эту улыбку, как долго она преследовала потом Мирагона как во сне, так и наяву. Песни рабства, исполненные надежды на освобождение и возвращение домой. Узы братства и общей ненависти сковали навеки тех несчастных, чья свобода отныне ограничилась длинной цепи, связующей ошейник раба с господином. След от него навсегда остался на шее узника, как и клеймо на ключице, бледный череп с двумя мечами — знак гладиаторского прошлого. Песни детства, такого далеко, так хорошо припорошенного пылью времени, что слова еле еле удавалось нащупать в самых дальних уголках памяти. Мать и отец, он с сестрами. Солнце, уже коснувшееся краем горизонта, ярко отражается в зеркальце в руках детей и золотым зайчиком скачет по поросшим мхом камням. Отец играет на лютне, а мать поет высоким, с хрипотцой, голосом, умело перебираемые струны рождают красивую мелодию древней гарвийской легенды о Рыцарях Храма, могучем Демоне Адде и Кольцах Силы. Губы слабо шевелятся, произнося слова песни. Шепот разносится по коридорам, едва слышно отдаваясь слабым эхом. Тишина, так сильно мучавшая узника, ослабила тиски и словно прислушалась к голосу последнего страдальца в чертогах смерти. — И ангел смерти, Адда огненный владыка, Спалил огнем и души выпил как нектар, У Рыцарей, что подняли знамёна и вызов бросили, Подставив грудь под роковой удар. Слова песни были древние, настолько, что никто не знал, кто был автором знаменитой легенды. Передавая из поколения в поколение, люди хранили, дополняли и приукрашивали ее, от чего смысл песни менялся, терялась историческая достоверность, но зато красивая сказка в эпических тонах больше нравилась детям, вечерами требующих у своих родителей чтобы им спели Легенду о Адде и Колдовских Кольцах.