Былое и грядущее

Дверь была не заперта. Андреас длинно, шумно выдохнул. Вместе с воздухом из груди выходила вековая тяжесть, тревога, опасения, страх. Потаенный страх, в котором сам бы себе никогда не признался - однажды дойти до точки невозврата и уткнуться носом в закрытую дверь. Это было бы правильно и тысячу раз заслуженно (хотя, в этом он бы не признался тоже). Но дверь была не заперта. В комнате царила холодная, неприветливая тьма. Андреас прошёл, неслышно ступая, к распахнутому настежь окну и прикрыл створку. - Оставь. Он перевел взгляд на кровать, где скрывалось средоточие холодного недовольства. Сильва даже головы повернуть не соизволил, так и лежал, почти полностью укрывшись одеялом, только затылок чернел на фоне белой наволочки. Это задело, царапнуло, раззадорило. - Если хочешь отморозить зад, я в этом не участвую, - произнёс Андреас, как ни в чем не бывало, словно и не чувствовал льющегося на него чужого раздражения, такого плотного, что можно было мечом рубить. - Ну так и вали отсюда, - огрызнулся Сильва, наконец, оборачиваясь. Вспыхнул на миг яростью, и снова затих, будто рубильник повернули. Словно посчитал Андреаса недостойным даже собственного презрения. - Если не хочешь, чтобы к тебе пришли, учись запирать двери, - хмыкнул тот, не впечатлённый, и принялся раздеваться. Ответом ему было ледяное молчание. Сильва ещё глубже зарылся в одеяло и придвинулся к стене. Это было не приглашение, точно нет, скорее, желание максимально дистанцироваться, но когда это помогало. Андреас всё также бесшумно скользнул на нагретое, выпростал из-под его бока одеяло, наконец-то вжался грудью в покрытую шрамами широкую спину, обнял, игнорируя исходящие от Сильвы флюиды ненависти. Ссориться не хотелось, и отношения выяснять тоже. Утром. Может быть, они поговорят утром, или даже подерутся. Может, Андреас даже в порядке исключения позволит себя побить. Но теперь хотелось другого. Вернуть себя к жизни через него. Кого едва не убил. Кто едва не убил его. Может, они убьют друг друга завтра, но теперь... Андреас зарылся носом в коротко стриженный затылок и глубоко вдохнул его запах, наполняя себя им. Сильва сменил шампунь, и волосы у него были ещё чуть влажные после душа, но в основном всё осталось прежним: немного солнца, нагретого дерева, отголосок тяжёлого, пряного мускуса, к которым с возрастом примешались ноты железа и лёгкий привкус меди на кончике языка. Андреас дышал им жадно, полной грудью, скользил ладонями по напряженному, закаменевшему телу, игнорируя молчаливый протест. Сильва не делал явных попыток от него избавиться, но Андреас, лаская его, чувствовал, что ему это не нужно, не нравится, его терпят из последних сил. Неужели терпение может закончиться даже у Сильвы, всегда такого жалкого в собственном всепрощении? Андреас, помнится, презирал его за это, думал, как можно терпеть все обиды его и унижения, он бы точно не стал, и вот терпение кончилось. Означало ли это, что кончилось и все остальное? Андреас переместился губами на шею, прижался ртом прямо под линией роста волос. Принялся мелко любовно целовать, наслаждаясь, прислушиваясь к реакции. Сильва поерзал, длинно, шумно выдохнул, и снова замер, делая вид, что это не его, не с ним. Но кого он там хотел обмануть? Андреас всё целовал и гладил его, с садистким удовольствием наблюдая, как выламывает и разрывает на части чужую гордость. Под влажной, горячей кожей трепетали и подрагивали мышцы в попытках удержать, сохранить неподвижность. Андреас, дразнясь, принялся очерчивать линии каменного пресса, то и дело натыкаясь на узелки шрамов. Поймал языком бешено частящий пульс. Ну же... Сильва попытался упрямо отстраниться, уткнулся лбом в прохладную стену. Андреас шумно выдохнул ему в загривок, вызывая жаркую мелкую дрожь, и тут же провёл языком по ложбинке на шее, прихватил зубами выступающий позвонок, царапая нежную кожу. Сильва рванулся с рычащим стоном, перевернулся в кольце его рук, прошипел сквозь сжатые судорогой зубы: - Какая же ты мразь. В глазах его плескалась, обжигая, холодная ненависть, такая сильная и яркая, что дыхание перехватило от смеси восторга и ужаса. Андреас сейчас, рядом с таким живым и злющим Сильвой, был согласен со всем и на всё. Да, конечно, мразь. И что мы с этим будем делать? В ответ на молчаливый вопрос Сильва протянул руку. Горячая ладонь плотно легла на чужое горло, смяла безжалостно. Андреас, задыхаясь, на миг подумал, что его сейчас оттолкнут, скинут с кровати, как ненужный мусор, и пошёл на опережение, подался вперёд, вжимаясь губами в его губы. Рука на миг сжалась ещё сильнее, напрочь перекрывая кислород, от чего в мозгу словно взорвалась сверхновая, а затем мир перевернулся, опрокинулся. Поцелуй был грубый, жёсткий, без капли какой-либо нежности, не ласка, а орудие подчинения и казни. Они яростно напирали друг на друга, вцепившись, намертво переплетясь телами, сталкивались носами и зубами, грызлись и кусались. Хуже, чем в первые годы их отношений, когда ещё притирались, боролись за власть, и гормоны зашкаливали. Тогда Сильва себе такого не позволял, всегда терпеливый и бесконечно любящий свой центр мира, заключенный в единственном человеке. Сейчас осталась лишь ненависть, и она пьянила куда сильнее их жалкой, тоскливой загнувшейся любви. Сильва опрокинул Андреаса на лопатки, тяжело навалился сверху. В его глазах плескался холодный, почти медицинский интерес, и что-то жестокое, глубоко звериное, отчего становилось не по себе. При этом он полностью себя контролировал, и это пугало ещё больше. Андреас никогда не думал, что рядом с ним однажды будет опасаться за самого себя. Казалось, одно неверное движение - и вцепится в глотку, вгрызется с хрустом, раздирая кожу, хрящи и мышцы, с мясом, с кровью вырвет жизнь, чтобы насытить, утолить, скрутившую внутренности жажду смертоубийства за то, как Андреас умудрился испоганить их жизни. И в самом деле Сильва склонился медленно, неторопливо и неотвратимо, впился зубами в шею, больно, принялся прокладывать цепочки кровавых, горящих следов вдоль бьющейся уязвимой артерии, вдоль горла с беспомощно ходящим по нему кадыком. Андреас откинул голову, добровольно подставляясь, принимая его взрощенную, выкормленную годами, выпестованную ненависть, до краёв наполняясь её заслуженным болезненным жаром. Он сейчас не был уверен, что смог бы оказать сопротивление, даже если бы Сильва и впрямь решился его убить. Снова. Все их отношения в итоге превратились в мучительное путешествие от смерти к смерти. Но если больно - значит ещё жив. Андреас впитывал эту боль, как лучшее доказательство своего бытия. Вцепился пальцами в напряжённые широкие плечи, разодрал короткими ногтями спину в кровавое месиво, чтобы Сильва тоже почувствовал. Тот смял его бока, оставляя синяки и новые жгучие, кровавые отметины. На ключицах, ниже, на груди. Вспыхнули и запульсировали горячей болью прокушенные соски. А затем дыханием опалило шрам в подреберье, память обоюдного предательства и бесконечной лжи. Его Сильва выгрызал особенно тщательно в попытках то ли стереть, то ли добраться до заполошно бьющегося сердца и положить всему этому конец. Поднимал изредка голову, следил за реакцией Андреаса: понимает ли он, за что сейчас расплачивается. Андреас клал руку ему на затылок, притягивал снова, заставляя вгрызаться глубже. Перебирал волосы со столь сильно контрастирующей лаской, показывая, что понимает и одобряет полностью. Прошлое нельзя стереть из их жизни, как ни старайся, но можно попытаться заменить его чем-то другим. Хоть так, уродливо и кроваво, зато честно. Наконец, честно. Когда Сильва добрался до низа живота, Андреасу было уже глубоко плевать, убьют его сегодня, сожрут или безвозвратно искалечат. Тело сводило судорогами, боль переплавлялась в мучительный жар, от которого член стоял, как каменный, и безбожно тек на живот. Кончить хотелось до звона в ушах. Он развёл колени, заключая Сильву в сладостную ловушку, застонал бесстыдно, в голос, выгибаясь, когда перемазанные в крови губы коснулись члена. Зашипел и забился от его безжалостных, острых зубов под головкой, вдоль ствола до самых переполненных твёрдых яиц, которым тоже досталось. Боль посылала противоречивые сигналы, одновременно отвлекая и толкая к грани. - Давай, ну же! - прошипел, подогнал недовольно, когда Сильва перешёл на внутренние стороны бёдер. - Хватит, довольно, вставь уже! Сильва медленно поднял голову и как-то странно на него посмотрел. Глаза его блестели в темноте, и по этому блеску было совершенно не понятно, о чем он там себе думает. То ли размышляет, как половчее его убить, то ли и вправду прикидывает, в какой позе им будет сподручнее вытрахать друг из друга последние мозги. А может и вовсе сейчас всё бросит и выкинет-таки бывшего из койки, как вещь, интерес к которой исчерпан. Андреас не дал ему времени на размышления, подался вперёд, потянул его к себе за загривок. Тело горело и жаловалось, по рёбрам щекотно потекла кровь, но всё это заглушила, смыла волна похоти. Он целовал Сильву, не позволяя отстраниться, тянул на себя, скользил языком по распухшим искусанным губам, собирая кровь, свою и чужую, растравляя ранки, царапаясь о кромку зубов, чтобы сплестись, наконец, языками. Этот поцелуй, хоть и грубый, и жадный, уже не походил на орудие мести. Но то, что скопилось между ними, ещё себя не исчерпало, одной ночи, одного акта слишком мало, чтобы это избыть. Потому долго длиться он не мог. Сильва толкнул Андреаса в грудь с неожиданной силой, размыкая их губы, заставляя снова улечься на спину. Подтянулся выше, оседлал его бёдра, удивляя, вгоняя в ступор. Андреас вцепился руками в его бёдра, чувствуя, как член трётся между ягодиц. Смял их в ладонях, раздвинул. Сильва с острой, одобрительной усмешкой сплюнул на ладонь, завёл руку за спину, наскоро смазывая головку, и направил его в себя. На мгновение стало страшно, что уздечка просто лопнет от тесноты неподготовленной задницы. Член шёл туго, с трудом. Больно было обоим. Андреас судорожно цеплялся за подрагивающие от напряжения бёдра Сильвы, инстинктивно пытаясь его сдержать от фатальных последствий, но тот продолжал насаживаться, игнорируя обоюдную боль и все предосторожности. Задвигался сразу резко, в рваном ритме, не давая никому из них никакой передышки. Андреас захрипел, раздирая ногтями его кожу. Постепенно задница растягивалась, и то ли Сильва подрасслабился, но стало, наконец, не так мучительно туго. Андреас, перехватил его поудобнее за скользские от крови и пота бёдра, задвигался навстречу, вбиваясь в узкую дырку. От мысли, что никого в ней не было с их последнего раза, тянуло удовлетворённо, собственнически зарычать. Андреас поднатужился и попытался было перевернуться, опрокинуть Сильву, подмять его под себя, но тот не позволил, перехватил запястья, вжал руки в кровать над головой, тяжело навалился сверху, не оставляя ни малейшего пространства для манёвра. Андреас дёрнулся, задушенно зарычал. В животе стремительно закручивалась мощная спираль оргазма. Сильва и сам явно был на пределе. Глаза его стали совсем чёрные, лихорадочно блестящие. В последнее мгновение он отпустил руки Андреаса и грубо сжал его горло, лишая дыхания, выбивая быстрыми толчками из лёгких последние остатки воздуха, окончательно лишая разума. В глазах почернело, и в этот миг разрушительный оргазм прокатился по нервам. Уплывая в темноту, Андреас поверил, что на этот раз точно умер. *** Он проснулся один. За стенкой в ванной шумела вода, подсказывая, куда делся Сильва. Мгновение Андреас лениво размышлял, не присоединиться ли к нему, но стоило пошевелиться, как тело заболело, заныло, затянуло в самых разных местах, и он снова бессильно распластался на постели. Удивительно, это была не самая сильная боль в его жизни, но при этом Андреас себя чувствовал так, словно его отмудохали разом все феи, а потом кинули на забаву горным тролям, которые драли его всю ночь. Хотя драли вовсе не его. Если вдуматься, забавное они будут завтра являть собой зрелище: полуживой, погрызенный и придушенный король Эраклиона, и хромающий, еле волочащий ноги папочка всея специалистов. Надо будет поставить вести тренировку старшекурсников потолковее, заодно и проверить, чего стоят их лидерские качества. Пусть Сильва лично посмотрит на своих птенчиков со стороны и убедится, что те абсолютно никуда не годны. Вода выключилась, и вскоре вернулся Сильва, голый, влажный после душа, вытиравший голову полотенцем. Он не соизволил даже прикрыться и вообще вёл себя так, словно в комнате был один. На Андреаса внимания не обращал, будто тот был не более, чем деталью интерьера. Андреас нахмурился. Он смутно надеялся, что Сильва позаботится о нём и принесёт хотя бы влажное полотенце. Но, очевидно, время заботы для него прошло, как и любви, и внимания, и бесконечных оправданий его мудачеств. Сильва повесил полотенце на спинку стула и забрался на кровать, перебравшись через Андреаса, как через неодушевленный предмет. Вытянулся вдоль стены, закинул руки за голову. Андреас ещё некоторое время понаблюдал за ним, а затем сам (когда он в последний раз вообще что-то делал сам для их отношений?) придвинулся ближе. Положил руку на обнажённый живот, погладил мягкую от горячей воды кожу. Спать хотелось неимоверно, и будет очень жестоко, если Сильва сейчас возьмёт и выставит его за дверь. Но тому, казалось, было абсолютно плевать, кто там обретается у него под боком. Андреас потерпел ещё немного и, всю жизнь заласканный, залюбленный чужим вниманием, не выдержал его игнора. Позвал натужным, хриплым голосом, с трудом проталкивая звуки сквозь опухшую гортань: - Сол... Сильва скосил на него взгляд, губы его дрогнули в едва заметной усмешке. - Что, Андреас? - спросил он таким тоном, будто ничего между ними не происходило, и не было этого безумства час назад. Андреас быстро облизал губы и замешкался, не зная, что сказать, чтобы не ухудшись ситуацию ещё больше. Ломать, блин, не строить! Наконец выдавил неловко, признавая полную свою несостоятельность: - Спокойной ночи. Сильва некоторое время пристально его разглядывал, а затем кивнул: - Спокойной ночи. Это был не мир, и даже не перемирие, но что-то сдвинулось с мертвой точки. В лучшую или худшую сторону, Андреас не взялся бы предсказывать. Он перекинул руку через живот Сильвы и устроил голову у него на плече.