Heartache

      Встреча взглядов. Прикосновение — нежное до боли. Шамашу кажется, что его сердце вновь пронзают кинжалом. Вот только в этот раз намного хуже ему; в этот раз сердце его будто бы рассекают на десятки, сотни частей, режут наживую медленно тупым ножом. Отстранившись, он падает на колени, смотрит невидящим взглядом вниз, на запылённую поверхность пола. Пламя, вырвавшееся яркой искрою меж пальцев, гаснет тут же. Нет в нём, в пламени, больше никакого смысла. Не помогло оно защитить любимого, из лап смерти вытянуть.       — Энлиль… Нет… — Шамаш хочет кричать, но подобен его пламени голос: хриплый, тихий. А на лице его застывает улыбка. Такая, чёрт возьми, светлая, тёплая.       Почему… Почему всё закончилось так?.. Он не понимает. Не понимает.       Энлиль, его нежный, прекрасный Энлиль… Определённо, из них двоих куда больше заслуживал жизни. Вот только — второй, лахаму дери, раз — эту самую жизнь ему отдал. Жалкому. Ничтожному. Не стоящему ничего. Не стоящему его жертвы.       Воспоминания… Воспоминания накатывают в это мгновение, унося рекою в прошлое, что кажется таким далёким.       В солнечный день. В улыбку — столь же тёплую и светлую, как ныне, — на губах.       — Пригласить бы кого-нибудь, поразвлечься… — мечтательно произносил Шамаш, сидя в том самом саду на крыше, с которым связано практически каждое из их счастливейших мгновений.       — Зачем нам кто-нибудь, когда мы друг у друга есть?.. — Энлиль усмехался так загадочно, встречаясь с ним своим небесным взглядом.       А Шамаш ещё не понимал тогда — переводил всё в шутку, не признавал чувств. Чувств, что казались неправильными и бессмысленными, что охватывали всё существо, разгорались ярчайшим пламенем изнутри, однако отчего-то так долго не находили никоего выражения.       Энлиль целовал его — куда нежней и куда чувственней, чем оно могло бы быть дозволено. Страстью горело каждое прикосновение, каждая встреча взглядов — Шамаш не замечал ничего, всему находил объяснения, оправдания. Даже это — «развлечься». Просто развлекался, верно. Вот только увлёкся так, что и сам не понял, когда перешёл грань. Так и не понимал — пока…       Пока, наконец, не настал тот самый день, когда так искренне любившая Шамхат вонзила кинжал в его сердце. Пока Энлиль не отдал за него половину своей жизни, ничего не прося взамен.       С того самого дня Шамаш перестал обманываться; перестал делать вид, будто бы кого-то другого полюбить ещё способен. Обратился к тому, кого по-настоящему всегда любил — к тому, кто единственный любил его по-настоящему же.       Обрели значение прикосновения, взгляды, поцелуи. Всё, всё, всё, что между ними было, — смысл обрело. И пламя горело в сердце, что должно было давно уже остановиться, — горело, яркое-яркое, и порой вырывалось наружу, согревая любимого и сжигая всех тех, кто посмеет хоть пальцем тронуть того, хоть единым своим намерением ему угрожать.       Но почему же?.. Почему случилось так? Тело Энлиля рассыпается теперь мириадами сверкающих синим частиц — кусочки неба, воздуха, такие прекрасные в своём сиянии. «Ему бы понравилось… — думается отчего-то Шамашу, почти в бреду, почти неосознанно. — Он всегда любил красивые вещи…»       Любил — и сам был, лахаму возьми, таким красивым… Шамаш всегда смотрел на него восхищённо, взгляда не мог оторвать.       Смотрел — как смотрит сейчас на эти лёгкие искры, которые, кружась на ветру, разлетаются прочь. И не поймать, и не удержать никак — в отчаянии только и может он, что прижимать к себе голубой шёлк одежд, вдыхая такой знакомый, такой чудесный запах — что-то сладкое, точно аромат розы, и вместе с тем свежее, точно морской бриз.       Последнее, что осталось от него. Напоминание о любви.       Крик вырывается сам собою, стоит лишь ещё раз подумать о том же. «Он мёртв… Мёртв… Всё кончено…»       Больше всего сейчас Шамашу хочется последовать в Хаос за ним. Как тот глупый юный маг земли — схватить с земли кинжал, одним быстрым движением перерезать себе горло. Закончить всё это — прервать ужаснейший в жизни кошмар.       Меньше всего — хочется жить. Жить дальше, помня этот чёртов день, эти мгновения. Это чертовски искреннее, чертовски прозрачное «Я тебя л…», сорвавшееся в последний момент с его губ. Хочется забыть. Вырвать из сердца все чувства — чтобы не болело, чтобы не чувствовать вообще ничего. Хочется исчезнуть ко всем лахаму, прервать это ужасное существование, каждая секунда которого теперь пронзает нестерпимой болью душу.       Вот только нельзя.       Нельзя — ведь это Энлиль просил его. Просил жить. Просил — не бросаться на смерть, не пытаться уйти в Хаос за ним вслед. И зачем, спрашивается?.. За что он, любящий, — Шамаш не сомневается ни на мгновение в этом — на такое страдание его обрёк?.. Хотел бы он ненавидеть, привычно, гнев против того, кто боль причинил, обращать, пламенем дотла жечь, — не может. Потому что любовь была в сути того, что сделал для него Энлиль. Потому что только он один виноват во всём — сам же тогда, так давно уже, стал жертвой своего же упрямства, своей же гордыни.       Вот только почему, о небо, расплачиваться за это должен он именно так?.. Шамаш предпочёл бы смерть; предпочёл бы худшие из мучений, предпочёл бы потерять всё, что угодно, — только не его. Не того, кого любил больше всех в этом чёртовом мире.       Из глаз его не текут больше слёзы — так пусто становится вдруг в душе, что нет уже на них ни сил, ни чувств.       Поднимается он наконец с земли. В руках всё ещё сжимает всё, что оставил после себя он. Сохранит — навсегда, вместе с последним его признанием.       Сохранит — как и жизнь свою, столь ничтожную, опустевшую без него.       — Однажды… Воссоединимся мы в Хаосе, сердце моё, — бросает он в никуда, всё ещё надеясь, что услышат его.       «А пока что… Отомщу я всем, кто помешал мне спасти тебя», — уже не произносит вслух, лишь про себя.       Об этом Энлилю, пожалуй, знать и не стоит. Пусть он, светлый и нежный, там, в Хаосе, наконец обретёт покой.       Когда-нибудь… Когда-нибудь Шамаш обязательно присоединится к нему.       Но пока что с новой силой взметается искрой ненависти его пламя.       Пламя, коему ещё предстоит сжигать.       О, они все и представить не могут, что ждёт их теперь.       Иркалла им после такого райским садом покажется.