Иммортализация смертного

 «Мне бы вернуться к себе домой. Где в огне всё. Где я — со мной». 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: «Отгоревший бой».  Шум в ушах и тело содрано лежит. Веки тяжело раскрываются, видя перед собой каменную кладь с проржавевшей решеткой. Свет — дрожащий и тонкий, тенью, разгонялся ветром, виднелся откуда-то слева. Боль вырывала позвоночник, подкрадывалась осторожно, пуская свой яд по венам.   Одежда черной смолой, почти слилась с тьмой. Рваные лоскуты ткани, потрепанные с въевшимися пятнами крови. К горлу поступала тошнота. Сознание медленно возвращалось с каждой секундой. Руки, локти и фаланги сточены об осколки камней и асфальт. Обезображены. Тело ослабло, будучи почти парализованным.  Его изуродовали. Ненавистью желали выбить зубы и всадить кинжал в горло. Дико. Содрать скальп, перемолоть в человеческий фарш, измельчить все кости. Стереть и уничтожить. Что-то подло тлело в нем.  Душу изворачивало. Где-то в коленях путался страх. Тишина пугающая и тошная, сдавливала плечи. Собственное тело — клетка; нелепое, слабое, тяжелое, болезненное.  От этих стен пахло сыростью и гнилыми костями. Здесь точно кто-то умер.  Его стошнило куда-то на пол. Из рта сочилась кровь. Бордовая, почти черная. Пустота обволакивала, проваливалась внутрь души. Это так странно. За ней ничего. В голове прорезалось имя, оно принадлежало ему?                            Джисон. Слева дернулась чья-то тень. Совсем тихо, к железным прутьям подошел человек. Он долго всматривался, выжидал, пока Джисон не поднял на него взгляд.   — Надо же, хватило сил прийти в сознание, — отскочив от стен, в пол голоса донеслось эхо. — Плохо выглядишь.  Его тихий голос резал слух. Джисон не смог издать даже нечто, напоминавшее бы звук. Вот-вот и потеряет сознание. Слишком плохо. Это невозможно. Боль пробралась незаметно, забрав все, пока живое, уже не цельное. Его душа умерла неделями назад, оставив только имя. Он утратил себя до конца. Слепленное из грязи и пережеванных ошметков подобие прошлого Джисона. Внутри него нет жизни. Там не то, что врага — там никого.  Парень по ту сторону — живой, настоящий и целый. Этот мир странный. Джисон мог только надеется, что придя в него, был обвит теплыми, заботливыми руками и искренней радостью. Жаль, что сознание в тумане. Чистое, отсутствие разума.  Все вокруг такое мерзкое.  Он со смертью сросся, почти распался. По головному мозгу бегут мурашки и это животный ужас. Его терзали в разные стороны, голову сжимали в кулак. Муки. И этот человек пришел посмотреть на это? Последнюю агонию, минуты, сантиметры, перед полным искривлением души.  Он хотя бы не один.  — Доложу, что ты пришел в себя, — наконец заговорил незнакомец. Смотрел, как на диковинку и молчаливо изучал. — Этот день ты запомнишь навечно. Видение, одним словом.  Руки рвутся и никакого сна. Запах смерти. Наверное, нет повода испытывать чувств, когда о себе ничего не знаешь, не говоря уже о других. Но все же больно, но все же также страшно. И он один, без частиц остатков самого себя.  Что-то подло тлело в нем.  Он сам.  Приходить в себя было подобно пытке. Кажется, он все же отключился. Усталость это или боль — не важно. Оно стало его новой составляющей. Перемешалось, неразличимо легло под кожу.  Сейчас ночь или день? От этого стены сдавливали еще сильнее. Полнейший мрак. Неужели он заслужил это? Гнить за решеткой, валяясь в сырой темнице, рядом с вышедшими наружу внутренностями. Что нужно было сделать, чтобы попасть сюда? И что с ним будет?  У прутьев стоит глубокая миска. Он так давно не ел. Сил по прежнему не хватало. Рис и похлёбка, больше напоминавшая пережеванную несколько раз пищу. В супе плавали мошки и наетый, утонувший вместе с ними черный таракан. Джисон долго всматривался в свой завтрак, через силу запихивая в себя нечто напоминавшее еду. На вкус эта субстанция была только хуже, его почти что вырвало. Он смог проглотить это. Отвращение с которым приходилось мириться.  Его сломанное тело по прежнему не слушалось. Плохо. Как же ему было плохо. Страдание. Тяжесть на сердце осела до невозможного. Грудную клетку будто раздробили, через кости добрались до сердца, истерзали холодным лезвием в мясо. Вздох сделать не получалось. Все в крови. Джисон закрывал глаза, но даже так не видел ясные сны. Кругом один мрак. Все это место — чудовище. Оно пожирало. Отрывало кусок за куском от плоти, понемногу. Он снова просыпался, смотрел в темный потолок с ползущими на нем тенями, давился объедками холодной еды и выжидал. Когда начнет чувствовать хоть что-то от себя? Сейчас ожидание мучительней боли.

Каким человеком он был?

И так каждый день.  — Подъем, — проснуться пришлось резко. Джисон только разлепил глаза, как его тут же взяли под руки. Чувствовать опору под ногами непривычно, почти противоестественно. Он свалился с ног, но стража удержала. Забыл какого это. Его руки рывком вытянули вперед, они ломались от дрожи. Повесили тяжелые, стальные кандалы.  Каждый шаг отзывался болью по всему телу. Остановиться или сделать короткую передышку не давали. Впереди лестница. Его волокли по ступеням, голые ступни сбивались в синяки и кровь.  Свет.  Яркий и ослепляющий. Свежий воздух. Ветер. Джисон все еще живой. Чувствовать и видеть перед собой пейзажи, а это небо. Как он скучал по облакам и солнцу. Он помнил все эти ощущения, они исходили откуда-то изнутри. Как он здесь оказался? Вокруг него много людей. Солдат. Они смеряют его взглядом. В них кроется опасность, он это чувствует. Джисон падает на острые камни. Протыкает одним из них колено шипит и корчится от боли.  — Не сбежит, — доносится откуда-то слева. Насмешка.  — Глаз с него не спускать. Ты отвечаешь за этого кретина собственной головой, — командовал голос справа.  Дыхание тяжелое. Если он заслужил эти страдания, было бы проще, понимал бы он за что. Его таскали как тряпичную куклу, как детскую игрушку, как собачий мяч, бледный и лишенный жизни объект.  Джисона выбросили в повозку. В ней он находился за железными прутьями. Еще одна тюрьма. Он облокотился спиной, чувствуя хоть какое-то облегчение в теле. Впереди суетились солдаты, затем кто-то вышел. Одетый в лучшие одежды — благородная кровь знатного клана. Джисон узнал в нем человека из темницы только по голосу. Сейчас он звучал жестче, приказывал. Солдаты отдали честь, заняли свои места и обязанности.  Повозка двинулась и сразу с нескольких сторон донесся стук копыт об землю. Из отрывков разговоров, смешанных с внутренним шумом, который не покидал Джисона, он понял, что его ждет суд. Дни сменялись. Почти весь путь он провел находясь во сне. Только сейчас контроль над собственным телом постепенно возвращался. Джисон смог увидеть свое отражение лишь в полупрозрачной водной глади. Как же незнакомо он выглядел. Совсем пустой внутри. Он тлел, будучи жалким подобием человека. Полностью разрушенный самим собой. Такого уже не излечить.  Его вновь куда-то вели. В этот раз он почти твердо стоял на земле. Ощущал траву, она щекотала ступни. Кандалы почти срослись с ним. Стали новой частью. Черной смолой длинные волосы едва ли сливались с одеждой. Вокруг так много солдат, еще больше. Он представлял для них опасность о которой сам не подозревал. Чувствовал ненависть и злость прожигающую спину, руки и лицо. Столпище незнакомых лиц, включая свое собственное. С разных сторон его окружали люди, преследуемые одной целью.  Джисон разбился об собственное «Я». Что он за человек? Без лишних церемоний, его потащили на возвышающиюся платформу и рывком усадили в самый центр. Солнце ярко ослепило его. Стража окружила со всех сторон. Стоя на коленях, Джисон поднял голову. Он не смог узнать ни одного из присутствующих. Все стало нереальным, невозможным.  — Суд назначается открытым! Перед глазами плыло. Чужие голоса и крики — просто шум из которого тяжело выбраться. Джисону хотелось прекратить эти страдания, прервать всю эту процессию, все эти разные и единые голоса. Его судят другие, когда он сам не помнит о собственных грехах, о себе самом. Как будто услышав его собственные мысли, внезапно стало тихо, а затем громким тоном произнесено: — Хан Джисон, приговаривается к смерти.  Его вновь взяли под руки, прижали к грубому, тёмному от старой крови столбу и крепко связали веревками. Он в лохмотьях. Одежда — то, что осталось после пыток: разорванная, прилипшая к ранам, в пятнах крови. Кожа бледная, почти синяя от потери крови. Это конец. Сердце пропустило удар. Было страшно. Джисон не знает, испытывал ли когда-нибудь в прошлом подобный животный страх. Если бы он хотя бы знал, хоть что-то о себе. Мог бы изменить исход? К нему направился палач. Лица не видно — чёрный капюшон, прорези для глаз. В руках — длинный меч казни, широкий, тяжёлый. Не для боя. Только для одного удара. Чужие шаги тяжелые, громкие и страшные. Полная тишина. Здесь было много людей, но каждый из них страстно желал зрелища, затаив дыхание. Последние минуты, секунды отделяющие от смерти длились вечностью. Крупный мужчина обходит столб, хватает Джисона за волосы, заставляя его запрокинуть голову назад. Хан вскрикивает — его шея открыта, всё тело напряжено. Палач проводит лезвием меча по его горлу — не глубоко, только чтобы показать толпе, где пройдёт удар. Тонкая красная полоса проступила на белой, измученной коже. Багровые капли потекли по шее, смешиваясь с грязью и потом. — Этот человек не будет страдать долго. Меч отсечёт голову с одного удара, — выкрик из толпы, который сумел уловить Джисон. — Милость императора! — Смерть чудовищу! — Гореть ему в аду! — кричала толпа. Палач наклоняется к Джисону. Он уже заносит меч, но перед ударом должен спросить: — У тебя есть последнее слово, убийца клана Бан? Проси прощения у тех, кого ты погубил. Может быть, боги услышат тебя. Пленник видит только тёмный силуэт и блеск меча. Страх заполз глубоко под кожу, въелся в позвоночник. Джисон открывает рот. Губы трескаются. Слова выходят как хрип: — Помоги, — голос дрожит. Сначала засмеялся один человек. Потом — второй. Смех покатился по толпе, как волна. — Слышали? Он просит помощи! — А кто помогал детям Бан, когда ты их убивал?! — Ты, ублюдок! Ты убил мою сестру! Мою дочь! — Помогите ему?! ПОМОГИТЕ ЕМУ?! В Джисона полетели камни. Один ударил в висок — из раны хлынула кровь. Второй — в плечо. Третий — в грудь. Джисон не кричал. Он не мог кричать. Из его рта вырывался только тихий, сдавленный стон. Невыносимо страшно, сердце колотиться как бешеное, готовое вырваться из груди. Кровь стучит в висках. Джисон издает звук, это не крик, это скулеж. Животный, бессознательный звук человека, который знает, что сейчас умрет. Палач ждал. Когда толпа немного успокоилась, он снова занёс меч. Его голос был глухим, равнодушным: — Ты получил свою помощь, убийца. Теперь — прощайся с этим миром, — мужчина опускает меч, но вместо того чтобы вонзиться в шею, он встречает сопротивление. Лезвие застывает в миллиметре от кожи. Палач поднимает капюшон. Под ним — не лицо. Тьма. Движущаяся, живая тьма. И два глаза, которые смотрят прямо в душу Джисона. — Ты позвал, — его голос исказился. Стал другим. Чужим, но Джисон точно помнит, что уже слышал его. Когда-то. — Я здесь. Я всегда был здесь. Палач поднимает меч, но не для удара. Он вонзает его в деревянный помост и из места удара вырывается чёрный, густой туман. Ледяной, он заставляет тело покрыться мурашками и вздрогнуть. — Спи, Джисон, — шепчет тьма, бывалая палачом. — Когда ты проснёшься, я расскажу тебе, кто ты. Туман окутывает их. Джисон чувствует, как его тело поднимается в воздух. Верёвки падают. Вокруг вновь шум. Кто-то бежит. Кто-то падает на колени и молится. Император встаёт с трона, лицо его белое как мел. — Чудовище! — Он призвал демона! — Остановите их! Стреляйте! Но поздно. Туман рассеивается. На эшафоте остаётся только меч, воткнутый в доски и пустые веревки. Джисон исчез. Палач исчез. Император Хван встаёт с трона. Его руки трясутся. Впервые за три года он поднимается на ноги без помощи слуг. Наследный принц Хван Хёнджин сжимает кулаки от злости, с яростью смотрит на место казни. Голос императора гремит над площадью: — Найти их! Найти обоих! Живыми или мертвыми. Охота объявлена! Награда — земли, титулы! Любой, кто приведет их ко мне, получит всё!

***

Хижина в глубине леса. Маленькая, чистая. Очаг. Соломенная циновка, стены из грубых брёвен. За окном — ночь. Ветер шумит в кронах. Пахнет сырой землёй, мхом и дымом… чем-то сладким. Лекарственными травами. Над ним деревянный потолок с трещинами и где-то рядом трещит огонь. Джисон просыпается. Его тело как чужое. Он не может пошевелиться. Каждая мышца кричит от боли. Когда он пытается подняться, из его рта выходит сдавленный стон. Больно. — Не двигайся. Джисон поворачивает голову. У очага сидит мужчина. Он не смотрит на Джисона — он смотрит в огонь, помешивая что-то в небольшом глиняном котелке деревянной ложкой. Движения его медленные, размеренные, будто он сидит здесь уже давно и никуда не торопится. Он одет в тёмно-синий ханбок, не просто крестьянский, а качественный, из плотного шёлка, с узором в виде тонких серебристых нитей, который почти не виден в тусклом свете. Широкие рукава, свободно падают, открывая длинные пальцы. Чистый, без единого пятнышка, что странно для человека, который живет в лесной хижине. Его кожа бледная, не как у больного, а как у того, кто никогда не работал на солнце и не знает тепла. Волосы собраны в высокий хвост на затылке и завязаны тонкой кожаной лентой, из которой выбивается несколько прядей. Они падают на лицо, но он не убирает их, будто не замечает. В свете очага волосы кажутся не просто чёрными, а почти поглощающими свет, как глубокая ночь или бездонный колодец. Хан смотрит на свои руки. Они перевязаны, под повязками что-то влажное. Кровь? Или мазь? Кожа на них бледная, почти белая. Впервые за несколько дней он не видит на себе следов крови и грязи. — Где я? — голос у Джисона хриплый, сломанный. Как будто он долго кричал, а может, так и было. Мужчина не отвечает сразу. Он наклоняется, берёт с пола глиняную кружку, протягивает её Джисону. Из кружки тянется пар, что-то горячее. Пахнет мёдом и имбирём. — Пей, — говорит он. Этот мужчина его палач, поглощенный тьмой. — Ты потерял много крови. Руки ломаются дрожью. Джисон пьёт. Жидкость тёплая, сладкая. Она согревает горло и спускается в пустой живот. — Где я? — повторяет он. — Лес. Хижина. До ближайшей деревни два дня пешком, — отвечает незнакомец. — Ты в безопасности. Это всё, что тебе важно сейчас. — Кто… ты? Мужчина чуть наклоняет голову. Прядь чёрных волос падает на лицо. — Ли Минхо. Я тот, кто убрал тебя с той площади. Ты умирал, я вытащил тебя. — Почему? — вопрос простой, детский. В нём нет подозрения только растерянность. Джисон смотрит на него глазами человека, у которого в голове пустота. Ли Минхо выдерживает паузу. Он смотрит на Джисона так, будто изучает его как книгу с вырванными страницами. — Ты тот, кто может держать тьму в руках и не сгореть. Это редкий дар. Джисон моргает. — Я… я не помню. Я ничего не помню. Ни кто я, ни что я сделал. Я даже имя своё не помню. Ли Минхо кивает медленно, спокойно. — Ты был на грани смерти. Если бы я оставил тебя с памятью, ты бы сошёл с ума от боли, — говорит Минхо. — Через пару дней ты сможешь ходить. Тогда я тебе всё объясню. Джисон смотрит на него. Его лицо искажено страхом и отчаянием. — За что меня хотели казнить? Я монстр? Пожалуйста. Скажи хоть что-то, — Ли Минхо смотрит на него. В его светлых глазах ничего. Только спокойная тьма. — Твоё имя — Хан Джисон. Ты был членом клана Бан, — Джисон щурится после его слов, пытается понять, цепляется за слова, но чувствует боль в висках. — Отдыхай. Мы поговорим завтра. Джисон смотрит на его спину. Длинные чёрные волосы, собранные в хвост. На его тёмно-синюю одежду, которая почти сливается с тенями. Он закрывает глаза. Вокруг него тишина, впервые за столько дней. Тепло очага и ровное дыхание незнакомца, который сидит у огня и ждёт, когда он заснёт.