Breathe in Sea Salt (Вдохнуть морскую соль)

— Мы уверены, что он должен быть именно такого размера? — Яги порхает вокруг, руки подрагивают, даже когда Изуку ворчливо ложится в человеческую водяную привязь, которая утяжеляет его, и позволяет людям рассмотреть его поближе. Он вынырнул из воды, плавники лишь слегка погрузились в воду, а Кацуки задержался очень, очень близко с растущим выражением убийства и ненависти на лице к человеческому приспособлению. Его живот раздулся и стал большим и неуклюжим, Изуку был более раздражительным и, казалось, испытывал огромный дискомфорт. Днем он в основном спокойно лежал на песке, так как Кацуки приносил ему еду, когда ему было нужно, и старался плавать хотя бы час или два в день, туда-сюда, вверх-вниз. — Он больше, чем предполагалось, но пусть УЗИ сделает свое дело, Яги, — закатила свои прекрасные глаза Полночь. Она наклонила пластиковую штуковину на живот Изуку, низко, где чешуйки начинали рассыпаться вместе с опухолью. Кожа выглядела раздраженной и покрасневшей, и Яги стало так жаль молодого мера. Он протянул руку вперед и осторожно, очень осторожно, погладил волосы Изуку. Мер немного ворчит на своем языке щелчков, но вздыхает, под глазами у него появляются фиолетовые мешки. Взгляд Кацуки заостряется до такой степени, что Яги чувствует, как он обжигает его руку. Временами Кацуки поглаживал живот своего товарища с выражением лица, которое с каждым днем становилось более мягким и осторожным. На его долю выпало больше всего огрызаний и рычания Изуку, ударов когтей и слез. Честно говоря, это вызвало слезы на глазах Киришимы: «Такой мужественный!», а Яги только все больше и больше впечатлялся связью между ними. — Инко не набирала столько веса во время беременности, — начал бормотать Яги. Полночь внезапно вздохнула, напугав его. Он разражается изнурительным кашлем, проглотив от удивления полный рот слюны. Изуку смотрит на них обоих, терпение его на исходе, а Кацуки издал грозный рык, который только усилился от удивления Полночь. — Их двое! — кричит она, нажимая несколько кнопок на водонепроницаемом аппарате, чтобы сделать снимки. — Что? — Яги смотрит, не понимая, что происходит, в течение нескольких долгих мгновений. Затем Полночь протягивает к Изуку два длинных пальца, осторожно указывая на его живот, затем поднимает два пальца. Изуку осеняет одновременно с Яги. — Двойняшки?! — кричит Яги в то же время, когда Изуку кричит что-то другое, возможно, даже то же самое слово. Изуку поворачивается и кричит на Кацуки, который с ошарашенным выражением лица высовывает голову из воды. Изуку осторожно опускается обратно в воду, ярко сияя и возбужденно болтая, не в силах даже попытаться произнести человеческие слова. Ухмыляясь, Яги смотрит, как он мчится к Кацуки, так быстро, как только мог, неся детенышей, которых нужно нежно взять на руки и закружить в воде для радостного русалочьего праздника. Даже у Кацуки на лице выражение огромной радости, брови высоко подняты, глаза широко раскрыты, рот ухмыляется. Он прижимал крошечные губы и целовал щеки Изуку, грыз веснушки, дергал за листья. Яги не понимает, что плачет от счастья, пока Полночь не похлопывает его по плечу, тоже запотевшему. — Двойняшки! — Он смотрит на нее, потом на Айзаву, потом на Киришиму. Сегодня вечером он собирается позвонить всем, кого знает, всем, и рассказать им. Пора бы ему снова связаться с Мирай и его протеже, им было бы интересно узнать. Двойняшки!

_____

Примерно через три недели Изуку не ожидал двойняшек, даже предвидя, что они есть. Он был огромен. Его живот неимоверно раздулся и отягощал его так сильно, что казалось, будто он не может даже плавать. Даже когда он начал рожать, хорошо и надежно спрятанный в логове Кацуки, который задерживался прямо у входа, поглаживая его руку, живот или лицо, второе тело было сюрпризом. Никто не был готов, правда, поскольку люди начали очень раздражающее круглосуточное дежурство. Но двойняшки появились, и Кацуки несколько недель ходил вокруг да около, самодовольный и превосходный, потому что он положил двух щенков в живот Изуку, конечно, он сделал это, он всегда лучший, его семя проросло больше, чем один. После их рождения, опустившись с Изуку в воду, чтобы моргнуть открытыми черными глазами (которые по достижении определенного возраста станут светлее), Изуку прочистил дыхательные пути своих щенков, не понимая, что это необходимо, пока он этого не сделал, и тогда они заплакали, а Кацуки уставился на него с изумлением и благоговением. — Тебе придется подождать, чтобы снова наполнить меня. — Изуку сказал ему с вызовом, во время одного позднего вечера, когда его соски были обгрызены крошечными, крошечными ротиками, у которых еще даже не было клыков, почему они были такими острыми?! Кацуки, лишенный сна, просто положил голову на руку, уставился на Изуку и позволил другому щенку злобно сосать его большой палец. Но это не помешало Изуку через несколько месяцев, когда щенки были уже достаточно большими, чтобы спать самостоятельно в безопасном логове, жеманно поманить Кацуки в листву. В тот раз люди стали свидетелями их размножения, делая заметки, стараясь быть как можно более ненавязчивыми, но мерам было все равно. Возможно, это была удача или недостаток лунного света, который Изуку не уловил, но дрожать под Кацуки, и принимать все его семя в свой мешочек было так приятно, что Изуку, наверное, не возражал бы против еще одной беременности. — У тебя должны быть циклы, раз уж ты родил, — сказал ему Кацуки позже, проглотив рыбу. Смотрители запустили в вольер несколько больших живых рыб и позволили им поохотиться в одиночку. Кацуки очень понравилась эта часть его дня. — В зависимости от того, где вы находитесь, вы более или менее плодородны, так что есть некоторые сезоны года, которые мы не застанем. — Откуда ты это знаешь? — Моя мать. — Кацуки пожимает плечами, глядя мимо Изуку на океан. Более крупный детеныш, возможно, самец, судя по окраске и гениталиям, резвился под веером своего черного хвоста, то и дело, выглядывая и прячась от своей (возможной) сестры. — И я знал несколько стай, пока путешествовал. — Я рад, что хоть кто-то знает. — Изуку вздохнул, откладывая рыбу. Маленький щенок делает вид, что охотится на нее, выхватывая ее из его рук большими, неловкими движениями. Отпустив рыбу лишь слегка потянув, Изуку с восхищенным любопытством наблюдает, как маленькая штука победно жует свою добычу. Кацуки игриво валит ее набок, и она вскрикивает в притворной демонстрации доминирования. От этого большой мер урчит от умиления. — Моя мать старалась изо всех сил, но это было так давно… — Твои инстинкты все еще здесь. — Кацуки говорит ему, протягивая руку вперед, чтобы притянуть его за шею к себе на колени и грубо опустить его голову, чтобы его можно было любовно обхаживать. — Это все, чему ты должен доверять. И мне, конечно. — Конечно. — Изуку смеется, ловит своего более крупного отпрыска, подбрасывает его в воду, чтобы он всплыл обратно, и делает это снова и снова, пока другой не приплывает, умоляя, чтобы его тоже подбросили. Уголком глаза они видят окно, заполненное кружащимися людьми, прижимающие свои лица, задыхаются, показывают пальцем, восхищенные тем, что щенки гуляют и играют. Изуку чувствует, как Кацуки недовольно урчит, и воркует, начиная петь что-то специально для своего партнера, что-то такое, от чего тот становится с мягким взглядом и нежным, очарованным. Близнецов убаюкивает сон, и проходит еще несколько часов, прежде чем они чувствуют необходимость двигаться, чувствуя себя комфортно и безопасно, глядя в непроглядную тьму океана.

_____

— Они такие маленькие, такие маленькие. — Говорит Яги, почти рыдая. — Они цвета молока, — вздыхает Киришима, небрежно прижимаясь носом к стеклу, — как думаешь, когда у них появится цвет? — Зуккун никогда не выглядел так хорошо, — вздыхает Полночь, прижимая наманикюренную руку к щеке, — он светится. — Его приятель на грани того, чтобы предъявить нам обвинение. — Айзава фыркнул, скрестив руки, но не смог удержаться, чтобы не оглянуться на двух щенков, которых Изуку с гордостью представлял через человеческое стеклянное окно. И это было правдой: Кацуки притаился в нескольких футах позади Изуку, оскалив зубы и оскалившись со всей яростью, которую он хранил в своем массивном теле, руки сгибались, плечи ссутулились и, скорее всего, вибрировали от рыка и рычания. Изуку же, напротив, сиял, лучился, его живот заживал с обвисшим мешочком и несколькими потускневшими чешуйками. В каждой руке он держал по маленькому щенку, в месячном возрасте они были размером с мешок риса, их хвостовые чешуйки были мягкими и мясистыми, но сияли белизной. Их волосы и глаза тоже были белыми, без пигментных пятен. — Их цвет становится более насыщенным, когда появляются половые и вторичные половые признаки, — глубоко вдохнул Яги, широко и беспомощно улыбаясь юному Изуку, который щебетал, хихикал и с гордостью тискал своих детенышей. — С Изуку это заняло почти два года. В молодости он был немного болезненным. — Их пол и гендер — это спектр, не так ли? — Киришима вздохнул, ухмыляясь между всеми мерами, младенцами и другими. Кацуки, похоже, на него обиделся, нахмурился и придвинулся ближе, чтобы прикрыть спину Изуку. Изуку что-то щебечет, пуская пузыри в лицо Кацуки, и хихикает, глядя на его отвратительный взгляд. Один из щенков извивается, заставляя Киришиму и Яги восхищенно вздохнуть. Маленький рот, беззубый, зевает. Маленькое личико сморщилось, глаза разкрылись, чтобы прищуриться от света. — Боже мой! — шепчет Киришима. Все с затаенным изумлением смотрят, как детеныш открывает глаза, чтобы посмотреть на них, возможно, даже не видя их, если глаза еще не развились, но, судя по тому, как они моргают, возможно, так оно и есть. Он открывают свой крошечный рот и издаёт нечто похожее на громкий звук, от чего Изуку вздрагивает, а ушные плавники Кацуки прижимаются к его голове. Посмеиваясь, Изуку подтягивает проснувшегося дальше и говорит в крошечное ушко, оглядывая их и, очевидно, представляя им своего щенка. — Это невероятно. — Полночь говорит негромко, что-то болезненное на ее лице. Кацуки подползает к Изуку сзади и дает ему возможность опереться на что-нибудь, красными глазами наблюдая за тем, как его партнер держит своих щенков, как маленькие ручки щенков сжимаются в кулачки, как люди замирают в благоговении. Он ухмыляется с гордостью и самодовольством, нежно гладя Изуку по уху. Изуку легонько покачивается вместе с детенышами, опустив поцелуй на голову проснувшегося. Открытое выражение любви и обожания на его веснушчатом лице вызывает в груди Яги чувство гордости и тоски одновременно. В конце концов, Кацуки подталкивает своего партнера и щенков прочь, наклоняя подбородок к наблюдающим людям, и плывет следом, медленно и уверенно, как большая акула, готовая защищать. — Это было благословение. — Говорит Яги и принимает эмоциональные объятия Полночь, пожимая свободной рукой руку Айзавы. Киришима все еще смотрит в листву меров, фыркает, на его губах дрожит улыбка. — Пойдем, юный Киришима, — говорит Яги, и с его плеч снимается какая-то тяжесть. Он чувствует себя легче, чем в последние годы. — Нам нужно еще кое-что обдумать.

_____

Люди что-то замышляли. Обычно Изуку ложился с щенками в середине дня, когда солнце было выше всего, а Кацуки удовлетворял свои бушующие инстинкты бесконечным, бдительным патрулированием. Именно в середине дня люди больше всего суетились, несли вещи, делали записи в своих маленьких планшетах и смотрели на океан. Кацуки был подозрителен, особенно когда входили новые люди, которых он никогда раньше не видел, в своих странных защитных головных уборах, с нервными взглядами на водное заграждение, особенно когда Кацуки начинал угрожающе висеть у поверхности. Киришима бросал на него недовольные взгляды, но Кацуки лишь усмехался, оскаливая клыки в воде. Это заставило одного из новичков споткнуться. Киришима, конечно, схватил его, поднял и оттащил в сторону, когда Кацуки притаился неподалеку от места падения, бросил на великого мера уничтожающий взгляд и начал добродушно укорять новичка. Кацуки цыкнул, зашипел, провел когтями по стене так, что раздался тревожный скрежещущий звук. По сути, как понял Кацуки, они собирались построить что-то новое на берегу океана. Он смутно надеялся на более просторный вольер, возможно, место для ускорения или нормальной охоты, а не на тесное пространство, которое они имели в этой маленькой пещере. В конце концов, любопытство Кацуки взяло верх, и он высунул голову из воды. Он прекрасно понимал, что Изуку спит и уязвим, хвост обвился вокруг двух беспомощных детенышей в шести метрах от него, но логически он знал, что в вольере нет хищников. Но это не мешало ему убеждать себя, что ему нужны ответы. Он раздраженно щелкнул языком, привлекая внимание Киришимы. Обескураженный, Киришима просто тупо моргает на него. Фыркнув, Кацуки поднял бровь и многозначительно посмотрел на четырех крепкоголовых новичков, использующих длинные металлические струны и странные сканирующие устройства, чтобы, возможно, проверить стену? Точно так же, как Кацуки иногда прощупывал стены. Только они были слабыми, тыкали, нажимали и постукивали своими маленькими, слабыми человеческими пальчиками. — Эй, брат, как дела? — спросил Киришима, присев на корточки. Теперь он меньше боялся приближаться, поскольку Кацуки был приручен своим партнером, и это одновременно и радовало, и злило мера. Он снова прищелкнул языком, указывая ворчливым подбородком на то место, где они все стояли, на карниз рядом с видом на океан. Коридор между вольерами, который они иногда наполняли водой, например, когда переводили Кацуки в его новый дом с Изуку, тянулся только до конца, упираясь в стену у окна. Остальная часть находилась прямо напротив океана, а сверху был выступ, по которому могли ходить люди. Кацуки не понравилось, что все они были выше него, и он зарычал. От этого звука двое из них вздрогнули, и ему стало немного легче. — Ты хочешь знать, что мы делаем? — спросил Киришима, удивление окрасило каждое слово. Его глупые рыжие брови поднялись к рыжей линии волос, которые начали темнеть у корней. Кацуки задумался, не прошел ли у него сезон спаривания и прочего дерьма. Это было бы логично, если бы его цвета поблекли. — Чувак, от тебя исходит много инициативы. — Киришима тупо продолжает, и хотя Кацуки понял суть, он не оценил тон. Вздохнув, Кацуки погружается в воду. Наверху Киришима слегка вздрагивает, размахивая руками, как дурак. — Эй, подожди, брат! Я понял, я не хотел тебя обидеть! Мы просто выясняем все насчет вольера, у нас есть планы построить здесь что-то. Да, вот почему Кацуки спрашивал. Что они строят? Он щелкает средним пальцем над водой и наполовину светится под ней, волосы лезут ему в глаза. Киришима забавно фыркает, а некоторые другие обмениваются непонимающими взглядами. — Это будет дверь, брат. — На этот раз Киришима отвечает ему, и его улыбка становится грустной и горько-сладкой. Кацуки пристально смотрит на него. — Мы построим дверь. И это имеет огромное значение для Кацуки, который проводит остаток времени, пока Изуку дремлет, глядя в океанское окно и размышляя. Дверь?

_____

— Вы предлагаете просто отпустить наш многомиллионный актив без какой-либо иной причины, кроме доброй воли и уверенности в том, что он не просто умрет, выйдя из плена? Это аквариум для охраны природы, как вы, я уверен, знаете, доктор Яги, — сказал один человек, хорошо одетый в скучный костюм и со скучными пластиковыми черными очками. Он говорил с завуалированным презрением, с которым большинство членов совета директоров относятся к тренерам, но Яги, вероятно, был старше его почти на два десятилетия. Презрение скатывалось с него, как вода с масла. — Да, именно так. — Яги сохраняет зрительный контакт, неподвижный, и это заставляет мужчину опустить глаза обратно на свои «отчеты». — Члены совета директоров, мне не нужно повторять всю эту презентацию, которую я и мои коллеги, — он махнул рукой на скисшую Полночь, усталого Айзаву и почти вибрирующего Киришиму, — разработали для вас. Позвольте мне сказать следующее. Аквариумы в неволе с каждым днем все больше и больше попадают под огонь. Прошлым летом только в два выходных дня не было демонстрации протеста у нашей входной двери, что привело к просвещению населения и стало барьером для получения доходов, о которых вы так старательно напоминаете нам. — Человек в костюме поднимается, но Незу бросает на него уничтожающий взгляд. Тот сдувается. Яги продолжает, раскрыв руки в мольбе. — Эти мерсы находятся в самом расцвете сил. Они могут регулярно жить более ста лет, некоторые ближе к двум. Изуку едва исполнилось тридцать. Кацуки, скорее всего, ближе к сорока, но мы не можем сказать наверняка. У них гораздо больше времени, чтобы расти и учиться, чем мы можем дать им в вольере размером с обычную берлогу мера в дикой природе. — Яги проводит рукой по волосам. — Это все равно, что сказать одному из нас, что торговый центр — это вся планета, которую можно исследовать, жить, есть и спать. Это просто нереально, да и не гуманно. — Молодой мер никогда не был в дикой природе, почему вы думаете, что он сможет выжить, если мы просто откроем снежные ворота? — спрашивает кто-то другой, женщина. — А как же детеныши? — Он быстро учится, Кацуки уже начал обучать его самозащите и океанской теологии. Детеныши учатся инстинктивно, и Кацуки документально подтвердил, что готовит их к жизни в океане, несмотря на то, что знает, что ни он, ни они могут никогда не вернуться. Наше предложение даст им возможность медленно пройти повторную акклиматизацию, в которой они так нуждаются, и предоставить для этого место без потери дохода. Вместо консервации в неволе, мы можем стать ведущим конкурентом по реабилитации и освобождению. — Он закончил, чувствуя, что за последние десять минут постарел еще на десяток лет, а затем сел, переключив внимание на Незу. Человек с крысиным лицом почесал подбородок, не читая, несмотря на то, что все члены совета повернулись, чтобы посмотреть на него. Независимо от их аргументов, все дело было в Незу. — Мне это нравится. Это переносит будущее в настоящее. — Незу говорит это как закон, и Яги не может не рухнуть от облегчения. — Принесите мне планы акклиматизации, и мы начнем на следующей неделе. Я так понимаю, они у вас уже составлены? — спрашивает Незу с дьявольским блеском в глазах. Киришима вскакивает, держа в руках эти планы в безобидном красном дуотанге. — Да, господин! — Он спешит вперед и передает их с яркой ухмылкой, острые зубы отражаются в острых глазах Незу. Яги вытирает пот с лица и думает об Изуку.

_____

Дверь впервые распахивается, и Изуку чувствует вихрь перемещения, когда вода из корпуса высасывается, и океанская вода начинает проникать внутрь. Кацуки делает глубокий, глубокий вдох, и Изуку смотрит на него, находя на его сильном лице открытое, довольное и тоскующее выражение. Несмотря на себя, Изуку нервничает, сомневается, гадая, каково это — действительно взять океан в руки, а не просто смотреть на него через окно. Это было почти слишком, чтобы думать об этом, слишком дико, слишком огромно. Но тут Изуку обдало струей, вихрем свежей, настоящей океанской воды, и о, она соленая. На вкус она… как водоросли, морские водоросли и рассол, растительная жизнь, холодные шторма и рыба всех видов. Он дрожит, глубоко втягивая воду, и чувствует, как руки обвивают его живот, чтобы обхватить его ношу. Кацуки засовывает свой нос за ухо Изуку и давит там счастливую ухмылку, а его руки гладят мягкие пушистые волосы щенков, крепко сидящих у Изуку на руках. Щенки, кажется, едва заметили открытую дверь, чмокая губами и похрюкивая от перемены вкуса и температуры воды, но, в конце концов, улеглись дремать на груди Изуку. — Вау. — Изуку вздохнул, а Кацуки издал глубокий, рычащий звук на его шее. — Добро пожаловать домой, рыбка, — он фыркает, дразнясь, и Изуку ударяет его плавником. — Там все в порядке? — Яги-сан зовет вниз через воду, и Изуку поднимается. Ворча, Кацуки останавливает его и тащит обратно вниз, чтобы осторожно снять детенышей с его рук. Кацуки терпеть не мог выпускать молодых детенышей на поверхность, ссылаясь на всевозможных хищников и несчастные случаи, которые только и ждут, чтобы произойти. Плохие привычки, — говорит он Изуку со стальным взглядом красных глаз, даже когда один из щенков исследует его нос маленькими пухлыми пальчиками без когтей. Изуку фыркает на него, позволяя ему уплыть в логово с притихшими щенками, и поднимается навстречу Яги с широко раскрытыми глазами и нервным выражением лица. — Все в порядке, юноша, — щебечет Яги, волосы стянуты ободком. Изуку замечает, что сегодня на нем больше слоев одежды, и задается вопросом, не холодно ли человеческой коже, независимо от яркости солнца. — Как ощущения? — спрашивает Яги, его лицо тёплое, открытое и любящее. — Хорошо, — говорит Изуку, проводя пальцем по своим губам, а затем по жабрам. — Новое. — Затем он выпускает трепетную, взволнованную улыбку, с которой боролся с тех пор, как начали строить дверь. Яги смягчается. — Я рад. Кацуки притаился у двери, где сетка была крепкой, но океан был совсем рядом. Даже он не мог пробить когтями полуметаллическую сетку, но он ухватился за нее. — Каччан, — тихо сказал Изуку, подходя ближе. Повернувшись, Кацуки протягивает руку, маня. В его лице, в его красных глазах есть что-то такое, чего Изуку никогда раньше не видел, и Изуку позволяет прижать себя к сильным рукам своего партнера. Он кладет голову на плечо Кацуки, упирается в него и смотрит на океан. Вода кажется совсем другой. Содержание соли, натиск и притяжение волн, волн, пришедших с расстояния многих и многих миль, только для того, чтобы нежно потрепать волосы и кожу Изуку, вырвав из его рта задыхающийся вздох. — Это намного больше, чем ты можешь понять, милый. — Кацуки говорит негромко, используя это особое слово, которое он использует только тогда, когда он глубоко внутри Изуку, когда его сердце, тело и разум поглощены его партнером, его Изуку, его Деку. Изуку дрожит, протягивая руки к сети. Изуку чувствовал себя глубоко вне воды, чувствовал, что находится на краю того, что должен знать. — Ты можешь путешествовать дни и дни, а вода остается прозрачной. Можно нырять так глубоко, что, кажется, будто океан раздавит тебя за то, что ты осмелился проникнуть в его глубины. Есть воды ярко-синие, голубее даже теплого неба. А еще там так много рыбы, мелкой, средней, странной, с восемью ногами и клювом. — Кацуки фыркает. На его губах что-то заиграло — самое близкое к улыбке, что Изуку видел за последние месяцы, со дня рождения близнецов. — И есть чертовски огромные рыбы, в восемь раз больше меня, в десять раз больше меня, в двадцать. — Двадцать? — вздохнул Изуку, моргая на своего околдованного партнера. Кацуки смотрит вниз и не может остановиться, чтобы поцеловать его, стиснув зубы. Он отстраняется, чтобы Изуку мог задыхаться от его рта, и ухмыляется. — Больше. — Он рычит, когтистая рука крепко вцепилась в бедро Изуку, острые кончики впиваются в чешую. Это заставляет Изуку дрожать. — Хищники? — спросил он, задыхаясь, глядя на океанскую воду. — Самые большие — не хищники. Киты. Большие ублюдки с большими ртами, которые едят крошечных рыбок и крошечных креветок. — Кацуки говорит ему, урча от удовольствия и притягивая своего партнера ближе. Теперь он лижет острое ухо, зарываясь носом в курчавые зеленые волосы и длинные белые узкие брюшки. — Каччан, — вздыхает Изуку, возбуждаясь, когда большой мер дразняще покусывает его шею, проводя клыками по следам, которые он регулярно освежает. — Не хочу сказать, что нет хищников размером с нас. Акулы большие и могут стать большой проблемой, особенно те, которые используют свое тело как оружие. Попав под удар большой белой акулой, ты можешь сломать ребра, а их зубы без проблем отрывают конечности. Ты должен попасть копьем им в глаза, это лучший способ убить их, иначе они просто уплывут с ранами в боках. В глаза, Деку. — Кацуки сияет, и Изуку определенно может поверить, что он уже сражался с одной из этих больших белых акул. Кацуки обхватывает Изуку обеими руками и притягивает его к себе, и Изуку замечает набухшее свидетельство его возбуждения. Океанская вода бурлила вокруг них, когда Изуку стонал в острый рот Кацуки, проводя когтями по пятнистой чешуйчатой шее Кацуки. В логове находятся их детеныши, поэтому Кацуки снова прижимает своего товарища к листве и побуждает Изуку раскрыться для него. Его бугор набухает от жара, щель умоляет заполнить ее, Изуку скребет когтями по плечам Кацуки и вскрикивает, когда сосочек растягивает его, набивая до отказа. Кацуки рычит, выгибается дугой, снова и снова опускаясь в сжимающие объятия своего партнера. Из него вырывается струйка пахнущей феромонами слизи, и это заставляет зрачки Кацуки расшириться, а плавники затрепетать. С открытой дверью ощущения совсем другие, более рискованные. Намек на возможную опасность делает Кацуки более диким, заставляет Изуку почувствовать себя частью дикой природы, частью этого великого понятия свободы. Настолько, что когда он кончает, он сильно прикусывает брачный укус Кацуки, хватаясь за него и заставляя его быть агрессивным, их замок плотно сжимается вместе и заставляет стонать в горло Кацуки. — Деку, Деку, мой милый, — бормочет Кацуки, опьяненный похотью и сжиманием его тела. Изуку рисует языком фигуры на его губах, проникая внутрь, чтобы почувствовать его вкус, живя тем, как глаза Кацуки, моргая, открываются и смотрят на него, опираясь на локти рядом с головой Изуку. Он большой, внушительный, красивый и опасный. — Каччан, сугой. — Изуку дышит между ними, извиваясь, чтобы почувствовать, как вес Кацуки давит на него. Кацуки стискивает зубы, ныряя за его шею, и они начинают новый виток движения и жара, возбуждения и потребности. — Деку.

_____

Это становится ежедневной привычкой — не секс, а задерживаться возле двери, которая открывается в океан днем и закрывается ночью. Изуку удается добиться от людей объяснений, что они пытались вновь приучить их к океану, но не смогли протянуть сеть очень далеко. Что-то с материалами, финансированием и соображениями безопасности. Изуку и Кацуки все больше и больше осознавали свое неминуемое будущее. В конце концов, они должны были уйти. Кацуки постоянно боролся с близнецами, конечно же, в игровой форме, укрепляя их конечности, хвосты, легкие. Он рассказывал Изуку о различных видах рыб, о том, как их ловить, как на них охотиться. Как почувствовать хищника поблизости, как с ним бороться. И каждый день они вместе проводили у сетчатого дверного проема, пили океанскую воду и чувствовали запах моря. Однажды щенки Кацуки повисли на нем, как белые ракушки. В нескольких метрах от них на свету мелькают стройные серебристые рыбки, которые завораживают щенков. — Фу! — кричит молодой щенок, указывая на них. Ее глаза сейчас остры, они улавливают то, что Изуку может не увидеть сразу. Еда. Но живая, целый косяк, свободно уплывающая под ударами их хвостов, в отличие от рыбы, которую они получают здесь. Изуку не был уверен, сможет ли он поймать их. Сможет ли он прокормить свое потомство в океане? Ему нужно было учиться. Щенок-самец копирует ее с другой руки Кацуки, крепко держась за безопасность своего отца, но с интересом разглядывая то, что он мог видеть. Кацуки хихикает, толкая обоих щенков, которые скулили и крепко прижимались к нему от беспокойства. Щенки суетятся, хотят пойти куда-нибудь поиграть, цепляются за своего отца, поэтому Кацуки осторожно опускает их в воду и следит за тем, как они бьются и пытаются добраться до листвы. Они находятся на грани того, чтобы плавать правильно, но вместо этого используют руки, чтобы толкаться и тянуть, а хвосты неловко машут, чтобы двигаться в воде. У щенка-самки лучше получалось, но более крупный щенок-самец пока казался слишком неуклюжим. Но они так близко, так близко к тому, чтобы плавать самостоятельно. Изуку казалось, что еще вчера они были беспомощными и крошечными, пили из его груди и не могли даже открыть глаза. — Я могу это сделать, Каччан? — спросил Изуку в момент уязвимости. Кацуки смотрит на него сверху вниз, он великолепен и силен, его полк увеличился, так что его сила и ловкость были в наилучшей форме. Его красные глаза изучают Изуку, и ему интересно, что он видит. — Да. — Кацуки говорит со знанием того, что он был прав. Этого достаточно, чтобы заглушить сомнения и неуверенность, живущие под кожей Изуку, и он смотрит на океан. — Да. — Изуку повторяет и сжимает руку в решительный кулак, на его коже загораются шрамы.

_____

Кацуки смастерил копье с металлическим наконечником, который, по его словам, со временем заржавеет, чего бы он ни отдал за хороший, крепкий кусок черного стекла или даже кости. Изуку приготовил перевязь для щенков, аккуратно обернув их маленькие двухлетние тельца и защитив их, он может видеть, как они смотрят на него из своих уютных укрытий, если он посмотрит вниз на грудь. Он также держит сетчатую сумку с личными вещами, как для него, так и для Кацуки, который несет сетчатую сумку с продовольственным пайком. — Ты готов? — спрашивает его Кацуки, выглядя сильным и уверенным, как будто это был не самый большой момент в жизни Изуку. Изуку облизывает губы и испускает дрожащий вздох. — Нет. Кацуки фыркает на его ответ, но берет его за руку, и они поднимаются, чтобы в последний раз попрощаться с людьми. Киришима уже плачет, и Кацуки закатывает на него глаза. Яги, напротив, осторожно присел на край, двигаясь медленнее, чем Изуку когда-либо видел его, бледный и морщащийся. Изуку пробирается вперед, и на этот раз Кацуки позволяет ему подойти вместе с детьми. Яги приветствует его улыбкой, и Изуку шатко улыбается в ответ, протягивая руку к ноге Яги. — С тобой все будет в порядке, юный Изуку. — Яги говорит ему, голос низкий. Позади него Полночь утирает мокрые слезы со своих щек, прижимая руку Айзавы к своей большой груди. Страдая, Айзава тихо разговаривал с новым сотрудником, фиолетововолосым мужчиной по имени Шинсо, который в изумлении смотрел на Изуку и Кацуки, впервые видя их так близко. — Я верю, что вы с Кацуки проживете замечательную, невероятную жизнь. Наблюдая за ним, Изуку где-то внутри понимает, что, возможно, он больше никогда не увидит Яги. Это кажется нереальным, как будто это просто глупое суеверие, но… люди были хрупкими. А Яги был уже стар. По-настоящему стар. Не обращая внимания на раздраженный возглас Кацуки, Изуку потянулся к руке Яги и, осторожно потянув, вдел его руку в перевязь с детьми. Широко раскрыв глаза, Яги позволяет ему положить руку сначала на одну голову, волосы становятся светло-русыми. — Баку, — говорит ему Изуку, переводя слово на человеческий язык. Он переводит руку Яги на другую, темнеющую голову. — Мидори. — Баку и Мидори? — повторяет Яги. — Это, это их имена? — Он задыхается, дрожа, такой осторожный при прикосновении. Изуку улыбается и кивает, сжимает руку Яги в своей, а затем запускает ее в свои волосы, чтобы погладить. Слезы наворачиваются на глаза Яги и стекают по исхудалым щекам. — О, мой мальчик, — говорит Яги, поглаживая его, а затем гладит его по щеке. — Ты будешь замечательным. Иди туда и расскажи миру, что ты есть. — Яги-сан, спасибо, — сказал Изуку, и тут же Кацуки оказался рядом с ним, рука оттащила его назад и в сторону. С мокрыми глазами, Изуку машет Киришиме, который, всхлипывая, машет ему в ответ. Он машет рукой Полночь и Айзаве, и новому сотруднику, и в сердцах прощается с ними. Он щебечет несколько нот песни, энергичной, свободной, и это вызывает улыбку на всех их лицах. — Пора идти, Деку. — Говорит ему Кацуки, протягивая свою когтистую руку, защищающую спину Изуку. Они выходят в бескрайнюю пустоту, такую большую, открытую и готовую к их приходу, что это было ошеломляюще. Океан тянется к ним, к Изуку. Когда Кацуки оказывается впереди него, а щенки плотно прижаты к его телу, Изуку протягивает руку и касается губой двери. Он плавно выходит из вольера, оставляя позади стены, которые он всегда знал, в место, где вообще нет стен. Сразу же звуки меняются. Вещи не отражаются в его ушах, его чувства простираются все дальше и дальше, его ласты трепещут от вибраций того, что он не может видеть, но чувствует, что движется в воде за пределами его зрения. Ушные плавники Кацуки подергиваются, он уверенно держит копье. Детеныши спокойны и близки ко сну. Изуку глубоко вдыхает, присоединяясь к своему партнеру, и смотрит на свое будущее. Океан смотрит в ответ. — Я здесь, — тихо говорит Изуку. Они тянутся к поверхности, чтобы глотнуть воздуха, Кацуки сканирует горизонт, Изуку бросает последний взгляд назад, на медленно уменьшающихся людей, неподвижно сидящих на бортике его старого дома. Их головы на мгновение высовываются из воды, а затем оба мера опускаются под поверхность и исчезают. Они уходят без единого всплеска воды, ныряя глубже и быстро перемещаясь. Оставшись позади, Яги, смотрит на горизонт, вспоминая последний раз, когда он видел зеленые волосы.