Один день человеческого механизма

Одна овца, вторая овца, черт, да сколько их здесь бегает? Ничего, кроме овец и цифрового забагованного забора посреди темного пиксельного неба, нет. Скучно. И за этот пакет я заплатил триста кредитных единиц на Маркете? А где же обещанная регуляция потока, реалистичная физика? А ну точно, я же на распродаже все это взял, а там только устаревшие или не пропатченные файлы имеются. Хм…и назвали же так, «Седьмое небо с электроовцами», будто создатели данного «шедевра» извлекли из могилы месье Дика последние слова, нацарапанные его рукой на крышке гроба. Посмотрим описание, так, куча рекламы, надо пропатчить глаза и обновить Adblock до последней версии, хм, где же ссылка на полный список характеристик? Так, вот она, нашел. Читаем: «Бла-бла-бла… Не можете войти в сонный режим или запрограммировать себя на автоматическое включение, тогда вам обязательно поможет пакет обновлений сонной матрицы «Седьмое небо с электроовцами»». Дальше опять ерунда и муть. Эх, впустую отдал свои кредитные единицы. Ладно пора собираться. Левый, проржавевший кусок металла и пожелтевшего пластика, который уже как три года завершил свой эксплуатационный период, привычно поскрипывал, требуя срочно залить в него пару кубиков масла. Это чудо недотехники я по старой памяти продолжаю звать рукой, хотя, как мне неоднократно говорили на заводе, очень глупо, ведь последние органические руки, способные выдержать токсичность красноярского смога и пепла, сняли с производства почти семьдесят лет назад. Моя сестра говорила уже не раз на счет моей руки. Она советовала прекратить постоянно тратить деньги на бессмысленные приложения и пакеты данных и подкопить их на модельку модульного хватательного протеза (или просто - МХП) поновее. Однако нет, мой же интеллектуальный чип функциональнее, а значит я лучше представляю, что принесет пользу моим системам. На деле, я оказался все такой же электроовцой как и все в этом городе, упрямой и невероятно глупой. Ну ничего, подумаешь, что после включения всех систем моя левая горе-рука, жутко тормозит и отказывается выполнять все команды главного процессора, при этом трясясь как во время похмелья, которое могли испытывать люди, когда еще органическая кожа, а не дурнопахнущий дешевый силикон, обволакивал всю конструкцию тела. В среднем, каждое утро требовалось от 3 до 5 минут на то, чтобы рука полностью прогрузилась и была готова к дальнейшей эксплуатации. После этого я уже мог полностью собрать себя из различных модулей, стоявших на ночной подзарядке. За это я и люблю свою разваливающуюся руку, ведь ей не нужна была подзарядка от питания, хватало энергии ядра. В этом и заключалось главное преимущество данной модели над всеми остальными, даже самими современными и передовыми, с точки зрения технологичности. Вторая «визитная карточка» моей МХП заключалась во встроенной в силиконовые ткани протеза имитационной нервной системы, подрубающейся нанопучком проводков на прямую к интеллектуальному чипу, обеспечивая создание системы первичных тактильных ощущений. В основном по этой причине я и не хотел менять свою руку на что-то другое. Да, она не могла состязаться в силовом коэффициенте или показателях проворности с другими моделями, но ее индивидуальная полезность была намного выше. Из-за того, что она скорее походила на руки настоящих людей, тех кто не смог пройти процесс оцифровки, ее индивидуальная полезность была столь высока. Только из-за нее я еще чувствую себя живым существом, а не механизмом. Пускай уже не человеком, но все-таки живым существом. Я могу чувствовать все, к чему прикасаюсь: давление амортизаторов в суставах пальцев, тактильный контур любого объекта и т.д. Что-то ощущать напрямую – это просто великолепно и непередаваемо, не то, что рассчитывается бесчисленным количеством сложнейших алгоритмов системой имитации. За это меня и прозвали последним хипстером, ведь никто не понимал моей привязанности к руке, потому что в новом мире она была не столь практична. Эта рука служила напоминанием того, что сгинуло в толще непроглядного черного смога. Ну да ладно, процесс сборки завершен, тесты систем передают неплохие показатели совместимости и общей работоспособности модулей, а новенький энергетический стержневой атомный накопитель, который я приобрел в кредит на прошлой неделе, в теории может обеспечить меня пятью днями непрерывной автономной работы всех систем на максимальных мощностях. В этом случае, скорее, модули сгорят или их начнет непрерывно коротить в ходе скачков напряжения, чем что-то случится с моей «чудо-батарейкой». Хм, 7 утра, я управился быстрее чем обычно! В моем распоряжении есть еще полчаса свободного времени. Чем же там занимались люди Красноярска «золотой эпохи»? Те, кто работал и вставал рано, также умывались и собирались в дорогу, но помимо этого, если время позволяло, как мне сейчас, могли и позавтракать. Так хреново быть тобой, Хипстер, сказали бы мне раньше шутя, ведь как можно поесть, когда у тебя не то, чтобы пищевода нет, у тебя даже подобия рта обнаружить не получится, при всем своем желании. На этот счет наша, всеми любимая и уважаемая, и прочее, прочее, прочее, Единая Красноярская Обслуживающая Компания «Материнская клетка», смогла воссоздать имитацию всей работы пищеварительных процессов в одной из своих систем-заменителей, работающих с подачей имитационных ощущений. Проще говоря, каждая жестяная банка этого веселого, но не желающего признавать, что он мертв уже почти 150 лет, города, могла благодаря этой системе попытаться ощутить одну из трех тысяч, встроенных в ПО, вкусовых комбинаций. Я, время от времени, баловался этой штукой, когда покупал разовое использование, послав куда подальше недельную подписку, которую навязывали окна-уведомления и бесконечный поток спама, заполнявший личную почту. Просто с моей точки зрения, конечно, если бы у меня были в наличии настоящие глаза, эти системы не могут дать нам подлинных ощущений, но лишь их имитацию, приторную, слишком идеальную. Испытывая такие псевдо-ощущения сразу понимаешь их иллюзорность. Все же запрограммированные акты замещения реальных ощущений – это едва ли не самая жалкая пародия на реальность, песчаный мираж если угодно. А значит все эти «штучки» не стоят тех денег, которые многие жестянщики отдают структуре Маркета, получая взамен, к примеру, какие-то новые и эксклюзивные наборы вкусовых ощущений. Все это вызывает в моем псевдо-сознании, основанном на алгоритмах модуляционной системы, только печаль и тоску, когда в кратковременных актах «самокопания» ты доходишь до осознания своей природы, самобытности, наконец души, если вам угодно и того, во что мы в итоге превратились. А, к черту, не будем изменять традициям! Хэй, моя левая рука, может закинемся дешевым кофе, если ты не против? Ну черт возьми, как же он назывался? Вбиваем в поисковую строку – «кофе обычный, три в одном» и через наносекунду получаем один единственный результат, содержавшийся в нашей базе загруженных файлов. Нажимаем активировать, все функционирует. Ощущаю, как работает механизм имитации, как из батарейки подается по нанопучкам напряжение в ту область, где у меня могла бы находиться пищевая система, в след за этим активируется протокол алгоритма обратной связи и по выстраиваемым синапсическим звеньям лже-ощущение попадает в интеллектуальный чип для дальнейшей обработки. Какой идеально отвратный вкус, хм, а какой он был на самом деле в той, прошлой жизни? Мой чип иногда начинает давать сбои, от чего я на короткие мгновения погружаюсь в различные размышления и меланхоличные мечтания. При самоанализе забавным кажется то, что все наши системы, работающие благодаря интеллектуальным чипам, запрограммированные лишь на поддержание имитации «обычной рутиной жизни», походившей на жизнь людей прошлого, но не на большее, благодаря дефектам и сбоям, вырабатывающимся в ходе эксплуатационного периода, способны приблизить нас, жестянщиков, хоть немного, всего лишь на самую капельку, к такому сложному продукту эволюции органических соединений, как человеку. Хотел бы я попробовать на вкус этот кофе, который раньше продавался почти везде, но в особенности в буфетах или столовых Объединенного Сибирского Федерального Университета, единственного высшего учебного заведения Красноярского Автономного Промышленного Округа. Эх…я бы отдал за это все свои накопленные кредитные единицы и купленные на них модули (в этот момент грустно хрустнули мои сервоприводы). Последние минуты свободного времени утекали через мои механические пальцы… Я должен был идти на работу, заступать на смену в седьмом цехе «Возрожденного Красноярского Машиностроительного Завода». Несмотря на некоторые баги и сбои в моих системах, я все-таки был на хорошем счету у совета бригадиров. Они оценили по достоинству мой высокий коэффициент совместимости со многими моделями мехащупов, посредством которых производилась сборка новых машин и их комплектующих. Объем производства зависел от заказов, поступающих с различных концов города. У меня было некоторое преимущество перед остальными операторами цеха, выражавшееся в сокращении времени сборки и уменьшении количества браков. Так, я ничего не забыл: именные кабеля – есть; ключ-карту от моего мехащупа – взял; два набора срочной замены и тех обслуживания – имеется! Теперь точно можно выдвигаться к точке сбора, откуда дядя Флай на своей «чудо-ласточке» заберет меня и других рабочих жестянщиков и доставит к тяжелым воротам седьмого цеха. При выходе из моей «квартиры», а на деле небольшого однокомнатного технического помещения, предназначенного для, «временного отключения на период отдыха всех систем и подзарядки энергетических носителей», стальная дверь-купе закрывалась и блокировалась до тех пор, пока я сам не явлюсь и своим идентификационным кодом не разблокирую всю систему безопасности. Улица, на которой располагался мой «дом», следующий под номером 24, находился в исторической части Красноярска, и носила имя старинного грузинского революционера начала XX века, Ладо Кецховели. Мне нравилась моя улица, она в большей степени сохраняла архитектурный стиль начала XXI века, который мне более импонировал, чем те века, которые были до и после него. Ведь XXI век стал точкой отсчета непрерывных метаморфоз, охвативших весь земной шар и преобразивших нашу планету до неузнаваемости. Именно тогда трансгуманисты, давшие нам, жестянщикам, жизнь, начали набирать свою мощь и влияние, с помощью которых быстро превратились в ведущую силу на планете, подмяв под себя и свою фанатичную идеологию, остальные международные организации и торговые корпорации. Моя улица же, за прошедшие с тех времен года и целые века практически не изменилась, разве что она была лишена любой, даже мало-мальски неприхотливой растительности, но в этом нет ее вины, ведь земля иссохла по всей поверхности нашей крохотной планеты. Почва напиталась токсинами и промышленными отходами, которые после второй НТР было не куда девать, ибо их, из-за экспоненциального скачка производства, стало так много, что хватило бы на закладку небольшого искусственного материка. Время, смог, копоть и токсины привели в негодность большую часть архитектуры города, пока не сформированный при поддержке «Материнской клетки», «Комитет сохранения наследия прошлого» не провел модернизацию оставшихся зданий и строений, введя в эксплуатацию новую технологически совершенную клейкую эмаль, предназначенную для архитектурной консервации. Так и появился исторический Красноярск или просто, как мы называли эту его часть, Старый город, где мне посчастливилось поселиться. «Ласточка» Флая долетала до посадочной площадки седьмого цеха примерно за 20 минут, при этом всех поражало мастерство пилотажа старого летчика-жестянщика. Он был самым древним и опытным пилотом во всей «Материнской клетке». В этом году его эксплуатационный возраст перевалил за двенадцатый десяток. Это особенно вызывает смесь уважения с удивлением, когда, как правило, по указам Директората компании, все ее служащие, которым стукнуло в обед сто лет, должны получить статус «утиль» и не допускаться до рабочего процесса. Исключениями иногда становились, зарекомендовавшие себя отдельные специалисты, одним из которых и был дядюшка Флай. Смена на заводе начинается ровно в 8.30, поэтому всем прибывшим нужно было как можно скорее привести себя в активно-рабочее состояние, собрать весь необходимый инструментарий и отметиться в системе терминала слежения. С точки зрения оператора мехащупа рабочий восьмичасовой день в седьмом цеху ничего особо интересного из себя не представлял. Это бесконечная и затянувшаяся рутина. Изо дня в день, повторение одних и тех же последовательностей действий, разбавляемых в редких случаях необычными заказами или периодами «черного кода», когда сотрудники цеха оказывались в условиях не хватки ресурсов и мощностей, необходимых для увеличенных в несколько раз, условно-сменных задач. В таких случаях все кардинально менялось. Каждый из нас переставал ощущать себя запрограммированной машиной, вместо нее рождалось на свет нечто большее, близкое к человеку, не обремененное никакими оковами. На короткий миг остатка смены нам было позволено почувствовать себя богами, способными изменить мир. И действительно, в такие моменты проявлялся весь потенциал каждого, заложенный в интеллектуальный чип и закрепленный в ходе всего эксплуатационного периода. В срочном порядке запускались подсистемы актуализации и «заточки» самым выдающихся характеристик, что вздымало до небес коэффициент групповой работы. Это прекрасное ощущение – ощущение сопричастности, когда твое начало наделяется огромной значимостью, правда не выходящей за пределы седьмого цеха. Но нам грех на это жаловаться, ведь нужно быть благодарным судьбе за столь редчайшие «подарки». Собственно, за это я обожаю свою работу! Она еще больше позволяет мне чувствовать себя живым. Благодаря ей, я могу четко ответить для себя на вопрос, кто я есть. С одной стороны, я – это машина, выполняющая сложную последовательность запрограммированных действий, а с другой – близкое по сущности к человеку существо. Хм…Хочешь знать, почему я так считаю, рука? Все просто: я могу выстраивать алгоритмы своих собственных решений, могу чувствовать и радоваться жизни, не прибегая к системам-заменителям, хотя и в очень ограниченной форме, подчиненной «Единой модели имитации жизнедеятельности». Задавая тон всему, что происходит в городе, эта важнейшая из всех систем, допускает некоторую автономию механических субъектов от директив, диктуемых ею. Но от этого ведь не уйти, правда? Даже люди прошлого были не столь всемогущими, над ними также стояла пята Закона, единого для всех. Хм…где же я мог это прочитать? Не помню. Так, личный журнал выбрал, активация голосового набора. Диктую: «На будущее – необходимо ознакомиться с понятием «закон» и проследить всю систему человеческих ограничений». Запись сохранена, теперь точно не забуду. Эта смена не стала приятным и столь долгожданным исключением – заказов в этот день было даже меньше чем обычно, но а про тревогу «черного кода» можно было и вовсе забыть. Работая на четверть мощности от всей совокупности своих модулей, каждый из нас не знал, чем себя занять, кроме как ставшими привычными групповыми актами коммуникации. Эта часть моей жизни также приносила своеобразное удовольствие, потому что и в этом случае, атмосфера седьмого цеха скорее походила на обычный будничный день из жизни российских работников тяжелой промышленности. Павел, например, любил пересказывать байки и анекдоты, которые в свободное время загружал с Маркета в свою память, о поручике Ржевском или Чапаеве, и о других персонажах, ставших классикой российского фольклора. Федор Усач, прикрепивший однажды к середине головного модуля несколько тонких металлических стружек походивших на усы, пытался казаться бывалым членом бригады. И надо признать, черт возьми, он действительно походил на солидного усача! Федор не зря гордился своей находкой, ведь она наделяла его своеобразной уникальностью, о которой в тайне мечтал каждый из жестянщиков. Но все-таки мои коллеги по цеху были не совсем похожи на меня, потому что мне в большей степени было свойственно, чем им придаваться актам ностальгии по ушедшим временам. Помню, как однажды Боцман, переведенный к нам с атомного ледокола «Таймыр», сильно задел меня. Пусть он и не хотел обидеть, но все-таки сделал это. Тогда разговор зашел за практичность тех или иных моделей МХП, их специфике и возможностях. По общему мнению, коллектива, победила прошлогодняя модель «Захват-157Р», обладающая невероятной гибкостью и эластичностью, а также встроенной трехзвенной системой мышечно-волоконных выбрасываемых прочных «прихваток», способных выдержать до 10 тонн натяжения нитей. Я же пытался отстаивать свою левую старушку иностранного образца «Real hand» третьего поколения за ее систему чувствительности. Обсуждение выдалось достаточно бурным и эмоциональным, так как товарищи по цеху, во главе с Боцманом, старались убедить меня в том, что я ошибаюсь, что отстаиваемая мною модель ничего из себя не представляет, а все мои аргументы ее защиты ничтожны. В этот момент мое кремневое самолюбие было сильно задето, из-за чего я временами срывался на крик, потому что однобокость поворотных шарниров моих оппонентов начинала выходить за все пределы дозволенного. Боцман не унимался и продолжал давить свою линию, приводя в качестве аргументов сухую статистику, основанную на всевозможных показателях и коэффициентах, но ни он, ни другие, не понимали того, что они несмотря на кое-какую верность их суждений, все же ошибались. Ведь эксплуатируя все модели МХП, кроме «Real hand», они никогда не смогут до конца ощутить себя полноценным и хоть что-то чувствующим, существом. В итоге, уже крича друг на друга, мы превратили простое дружеское обсуждение в открытую конфронтацию, постепенно вовлекая в нее всех участников коллектива. Никто не остался в стороне. Уже и не важно с чего все началось, так как каждый пытался отстаивать уникальность своей самой любимой модели МХП любыми способами. Точка кипения неудержимо приближалась, распаляя каждого из нас. Кто-то уже подходил с агрессивным видом к своему визави, занося механическую руку для удара, кто-то уже катался по полу сцепившись. Видя все происходящее, мы с Боцманом сразу же остыли, так как не ожидали такой потасовки и пытались успокоить остальных, то разнимая, то удерживая от нанесения очередного удара. Но нас было мало, чтобы сдержать тридцать разъяренных сборщиков, поэтому появление старшего бригадира с сотрудниками охраны предприятия было как нельзя кстати. Сотрудники охраны были вооружены почковыми шокерами, способными обесточить практически любой малый и средний энергетический накопитель, будь то атомная батарея целого сборочного цеха, или малый энергоблок индивидуального использования. Моментально были вырублены все из присутствующих, после чего пройдя процедуру частичной подзарядки, необходимой для минимального уровня работы автономных систем и алгоритмов интеллектуальных чипов, нас всех в разобранном состоянии доставили по домам. На следующий день всю цеховую бригаду ждали на совете бригадиров с представителями Директората, для вынесения наказания и разбирательства в причинах остановки работы целого цеха. По прошествии шести часов разбирательства, советом было постановлено занести в дело каждого члена бригады пометки об административном правонарушении, но при этом, с учетом хороших рекомендаций со стороны всех бригадиров и высоких показателей нашей команды, не лишать всех привилегий и доплат к основному окладу, за исключением меня и Боцмана. Нас было решено отстранить от рабочего процесса на семь рабочих дней, а также обнулить премиальные показатели, за которые выплачивались те или иные кредитные надбавки. Пускай этот инцидент сильно отразился на моей репутации, но все же мне и Боцману удалось обойти все его основные негативные последствия, что же касается остальных моих смен, то они проходили более чем в нормальной и спокойной обстановке. Обратной стороной конфликта стала приятная неожиданность – Боцман принес свои извинения, что в свою очередь повлияло на наши с ним отношения. Через какое-то время мы даже стали не плохими приятелями. Но вот, рабочая смена заканчивается. Как обычно в таких случаях, операторы направлялись в отделы собственной сборки, чтобы сменить рабочие модули на гражданские. Эти процедуры не занимают более пятнадцати минут. Затем необходимо было пройти несколько тестов, на наличие технических повреждений или багов в структуре протокольных систем. Но последняя процедура носила скорее формальный характер, потому что ее результаты закладывались в основу отчетов, предназначенных для представителей Директората, инспектирующих наш цех каждые три месяца. Все завершено: мехащупы разобраны и отключены, рабочие модули собраны и спрятаны в именных блоках, а результаты проверок проходили обработку. Теперь можно было направляться в сторону взлетной площадки, откуда нас должен забрать дядюшка Флай. Мой город, мой родной Красноярск, уже второй век не видевший Солнца даже не заметит разницы между дневным и вечерним временем суток. Эта данность почти никого не тяготила, так как меня. Я же, как себя помню, всегда хотел ощутить на своем лице свет и теплоту лучезарного диска. Только представьте себе какого это – увидеть заход кроваво-алого светила, уносящего с собой за линию бесконечного горизонта кусочек утопающего в сполохах и проблесках огненного зарева неба. Это одна из причин, почему я завидую прошлым хозяевам Земли, некогда блуждавшим под покровом еще чистого от смога неба. Каждый раз, возвращаясь вечером домой со смены, после всех привычных процедур подготовки к ночной подзарядке, я любил прогружать в своей базе данных один видеофрагмент, который приобрел на Маркете вместе с полным электронным собранием «Новой советской энциклопедии». На этом фрагменте был запечатлен самый последний случай наблюдения заката, который видели люди перед своей гибелью. В этом что-то было такое неуловимое, непонятное, странное. Осознавая свой конец, находясь перед самой чертой, тебя постигает умиротворение – это одна из самых парадоксальных и непонятных загадок, оставленных человечеством, когда столь яркое, великое, но краткое и непродолжительное явление способно принести в то, что раньше называли душой, мир и покой, когда ты обретаешь способность найти примирение со собственной неотвратимой судьбой. Нам, жестянщикам, основанным на совершенно других правилах и основах, пускай и созданных людьми, впитавших в себя их частицу, невозможно понять их суть и значение деяний. В такие минуты, когда на меня наваливалась, с мощью девятого вала, очередная волна меланхолии, я не хотел смыкать своих ненастоящих глаз, я не желал ощущать приближение завершения смены. Находясь в «родных пенатах», ставших для меня не просто местом подзарядки или пересборки, а родным уголком, крохотным мирком, я ощущал пустоту и одиночество, которым было пропитано все в этом городе. Ведь мы не живые, хотя так может показаться. Общество жестянщиков – это общество теней и призраков человечества; это то, что называют остаточным эффектом или рябью на водной глади, которая рано или поздно сойдет на нет, не оставив после себя ни следа. Поэтому я боюсь возвращения домой. Именно дома я начинаю вновь вспоминать об этом. Я не хочу повторить судьбу того человека, самого последнего человека на Земле, который случайно смог пережить конец света, но ненадолго. Я не хочу испытать то, что испытал он, осознавая свое место и положение в умирающем мире. Я боюсь оказаться в полном одиночестве после очередного «ночного сеанса» обязательной подзарядки. Но возможно подобные рассуждения являются просто на просто продуктом сбоев моих систем, и поэтому, мне бы не помешало переписать все протоколы системы интеллектуального чипа, ведь на самом деле ничего такого не произойдет. Все может быть. Хотя, несмотря на все эти сбои, я себя никогда не буду считать дефективной моделью жестянщиков, потому что все сбои и баги, накопленные противоречия и дефекты составляют мою индивидуальность, и в какой-то степени приближают к нашим столь невероятным и могучим творцам. А затем и все страхи, формирующиеся из подобных рассуждений, являются более чем естественными, потому что мы, новые обитатели мира, пускай и облачены в пластик и металл, но все-таки, внутри, остаемся людьми, хоть и не такими, какими были до катастрофы.