(Не) замужем

      Замужем... без пяти минут замужем... При мысли об этом хотелось кричать, пока не разорвет легкие, а без того холодная белая кожа покрывалась еще более толстым слоем льда, чем она сама могла сотворить.       Ворвавшись в темную, занавешенную портьерами комнату, Эльза бросилась на кровать. Сотрясаясь в беззвучных рыданиях, зарылась лицом в благоухающую свежестью и чистотой подушку. Не в силах сдерживать терзающие в кровь эмоции в себе, девушка издала полный отчаяния и боли крик.       Нет, больше нет сил. Слишком долго она держала это в себе. Хватит! Завтра же утром на рассвете вернется к себе в лес, чтобы больше никогда не переступить порог этого проклятого дома.       Дома, где отныне будет распоряжаться и властвовать совсем другой человек. Дома, где ей уже никто и никогда не будет искренне рад. Дома, где отныне от нее останется только тень.       Несмотря на вполне уважительную личную причину, Эльза понимала, что поступает цинично и некорректно по отношению к гостям, в одну секунду несдержанно покидая торжественное мероприятие. Особенно будучи в статусе королевы и первого лица двора. Однако ей было совершенно плевать. Этот роскошный, кричащий светом и красками праздничный тронный зал с самого утра не вызывал в ней ничего, кроме агонии, боли, страха и отторжения. Ничего, кроме ощущения собственной чужеродности и ненужности в нем. Как же ей всегда хотелось, чтобы этот праздник был посвящен им с Анной... Им и их далеко вышедшей за рамки сестринской любви, пусть даже понять которую было не по силам никому, кроме них двоих.       И как же больно было теперь от того, что вся радость и счастье пребывания с Анной рука об руку, сердцем к сердцу, душа в душу достанется тому, кто не стоил ни крошки с ломящихся от бесчисленных заморских и местных лакомств столов.       Ее слепым неподконтрольным грезам об Анне суждено было так и остаться на веки веков пустыми иллюзиями, в то время как он в действительности получал все и даже больше.       Кристофф Бьоргман. Гордый, честолюбивый, важный, наряженный, как павлин, готовый во всеуслышание подтвердить недавно объявленное ему Анной «да». Этот некрасивый глуповатый ледоруб со своим ручным лосем, или кем он там у него был, не взлюбился Эльзе еще во время их первой встречи в ледяном дворце, и она никак не могла взять в толк, чтó ее очаровательная миловидная сестра нашла в этом необразованном деревенском простофиле. Просто после того, как он волей случая помог ей взобраться на Северную гору?..       Сначала расчетливый меркантильный принц с Южных островов, а теперь этот заскорузлый прохиндей из глубинки! Просто уму непостижимо! Желающие легко и быстро обогатиться за счет их нескромного фамильного наследства самозванцы кружились вокруг них с Анной, как рой пчел возле банки меда, и слишком наивная, простодушная и доверчивая сестра легко велась на их лживые наигранные признания и дешевую показную любовь.       И вот, наконец, она сказала ему «да»... Простейшее слово всего из двух букв, в долю секунды убившее единственную надежду на счастье и разбившее вдребезги все мечты о совместном будущем. И хотя Эльза всегда понимала, что их отношения с Анной невозможны по бесконечному ряду логичных и не очень причин, осознание этого не было для нее столь мучительным и тяжелым до злосчастного дня помолвки.       Помимо разрушенных мечтаний и планов девушку терзал нескончаемый ужас за свое будущее. Как и ради чего ей теперь жить одной? Чем заполнить зияющую пустоту внутри? С какой целью бродить, словно призрак, среди растущих будто в другом измерении цветов и деревьев? Без того всегда очень остро ощущающая собственное одиночество, отреченность и непохожесть на всех остальных теперь она находила себя окончательно оторванной от всего мира. Сперва из-за ее треклятого дара они были отрезаны от друзей и знакомых, затем из дома и жизни ушли родители, а теперь ее неумолимо и безжалостно покидала собственная сестра. Ее единственная надежда, опора, поддержка, любовь и вообще смысл уплывала на могучем корабле замужества в большую и красочную семейную жизнь, полную интересных событий, открытий, впечатлений и, конечно, маленьких новых членов экипажа, на котором измученной комплексами и страхами Эльзе совершенно точно уже не оставалось места.       Такого особенного, значимого и первостепенного, какое всегда было отведено ей прежде...       Дверь спальни тихонько скрипнула. Зажмурившись от ярко вспыхнувшей из коридора полоски света, Эльза приросла к подушке в робкой надежде, что вошедший примет ее за спящую. Не открывая глаз, она вздрогнула, когда посетитель все же вошел и его хрупкое субтильное тело опустилось на простыни рядом с ней. И только когда до боли желанные, родные, теплые руки обвились вокруг ее талии и прижали к себе, а мягкие, как шелк, губы уткнулись в мокрую щеку, девушка предательски дернулась и едва сдержалась, чтобы вновь горько не разголоситься навзрыд.       Ну зачем, зачем она пришла?! Неужто извиниться за свое решение? Как если бы Эльза хоть каплю в этом нуждалась!..       – Неужели ты вправду поверила, что я выйду за него, Эльза?       Засыпанные едкой солью осколки сердца впились в саднящую, изгрызенную ревностью грудь пуще прежнего. Ей не хотелось ни говорить, ни представлять, ни даже мельком думать о статусе, который младшая сестра должна была обрести уже совсем скоро, а потому лишь крепче сомкнула щиплющие от холодных слез веки. Ей было уже просто все равно.       Пусть говорит и делает все, что хочет.       – Я никогда не сделала бы этого... никогда, Эльза, слышишь? Потому что мое сердце принадлежит тебе... и всегда принадлежало.       Удрученная и сбитая с толку, отказываясь верить только что услышанному, Эльза ощутила, как губы младшей сестры – те самые, о которых она безудержно и слепо мечтала на протяжении стольких лет; те, дороже и слаще которых для нее ничего не было и не могло быть в этом мире; те, ради которых она не задумываясь могла бы умереть, – начинают поочередно касаться ее высокого открытого лба, висков, изящной тонкой переносицы, женственных скул, щек и, наконец, губ, обнадеживая и успокаивая, стирая и осушая холодные мокрые дорожки уныния и отчаяния, что все еще блестели на ее ухоженной матовой бархатистой коже. Стремительно закручиваясь, утопая и растворяясь во внезапном потоке сметающей все на своем пути нежности, Эльза на мгновение позабыла о том, что всего несколько минут назад планировала бежать отсюда прочь навечно без следа и оглядки.       – Анна, нет... ты... не обязана... – сквозь всхлипы и поцелуи попыталась оправдать она сестру, однако горячие настойчивые губы лишь только сильнее прижались к ней, обрывая виноватую запинающуюся речь, а заодно и поток свежих и таких ненужных уже сейчас слез.       – Тшш... что я правда обязана, – с жаром зашептала ей Анна, – так это быть рядом и защищать свою сестру. Я обязана поддерживать ее, беречь и заботиться о ней так сильно, как не смогли бы даже наши родители. Ведь она – единственное и самое дорогое, что у меня осталось.       – Но как же... твоя любовь и вы с...       – Моя единственная любовь – это ты, Эльза. Всегда ею была, есть и будешь. И никакое притворство или игра на публику не должны вынуждать тебя сомневаться в этом.       Младшая сестра выдержала небольшую паузу, позволяя Эльзе переварить услышанное, после чего продолжила:       – Ты сбежала всего за пару минут до того, как я вернула Кристоффу его кольцо и честно сказала всем, что не выйду за него. Просто... не выйду и все.       Эльза застыла в ее объятиях, не в силах вымолвить ни слова. Этого не может быть.       Анна отменила помолвку?.. Ради нее?       – Ты сказала им... почему? – запинаясь, пробормотала она, холодные тонкие пальцы бессознательно теребили рукав ярко-красного платья сестры.       – Я сказала, что... что мое сердце занято другим человеком. Да и какая кому теперь разница? Все, что действительно имеет значение, – это ты, Эльза. Ты и твое счастье, которым я хочу наполнить тебя до дна.       Слушая искренние признания сестры, Эльза не могла осознать, каким чувством вкупе с замешательством она переполнена больше: сожалением или все же радостью. Несмотря на свои нездоровые, сомнительные, далеко не только сестринские чувства к Анне и острую неприязнь к Кристоффу, стать причиной раздора между ними она не желала от слова совсем, равно как и того, чтобы Анна приносила себя ради нее в жертву, а потому величественная белокурая королева Эренделла совершенно отчетливо различила тотчас опутывающую всю ее скользкими ледяными щупальцами совесть.       Совесть и, конечно, немедленно начавшее переплетаться воедино с ней чувство вины за все это.       Мысль о том, что Анна больше не помолвлена, никак не укладывалась в ее уставшей, ноющей от переизбытка мыслей и чувств голове.       – Господи, Анна. Мне так жаль... что все так вышло.       – Эльза, я люблю тебя. И единственное, о чем стоит жалеть, так это о том, что я не призналась раньше и вынудила тебя столько страдать. Прости меня за это.       Ощущая, как болезненно колющие осколки сердца начинают медленно, но верно подниматься со дна грудной клетки и вновь склеиваться между собой, Эльза в ошеломлении замерла, боясь шелохнуться и рассеять этот волшебный, так похожий на сладкий призрачный сон, момент. Пусть даже он продлится всего секунду, пусть совсем скоро она очнется по-прежнему одна в промозглой и пустой комнате, пусть продолжит тщетно рыдать, жалея себя и упущенные возможности, лишь бы только сейчас хоть немного побыть в этом неземном, фантастическом, несравнимом ни с чем мгновении с Анной возле себя: не только как сестрой и самым близким человеком, но и как с любимой девушкой тоже.       «Все, что действительно имеет значение, – это ты, Эльза...»       Эта фраза снова и снова отражалась магическим эхом в ее ушах.       – «Край суровый в море льда... Есть река там, помнит все она...». А ты помнишь?       – Конечно.       Вспомнив о матери, часто поющей им эту песню, когда они были детьми, Эльза крепче прижалась к Анне. Слезы скорби и горечи наполнили ее глаза до краев, и девушка с трудом заставила себя переключить внимание с тягостных воспоминаний обратно на губы и объятия родной сестры. Слушая приятный мелодичный тембр, сладко напевающий ей в ухо, она принялась тихонько подпевать в ответ. Самая лучшая, душевная и любимая песня, под которую они с Анной так любили засыпать в детстве.       Иногда вместе…       – Мне так не хватает их, Анна, – чуть слышно промолвила она.       – Мне тоже, милая. Мама всегда пела ее нам, чтобы мы скорее уснули. Теперь, как и она, я хочу, чтобы ты тоже уснула... и оставила все переживания и тревоги в этом дне.       При мысли о сне Эльза беспокойно поежилась. Прерывать момент долгожданной близости, отвлекаясь на ночное забвение, ей хотелось сейчас меньше всего, пусть даже этот напряженный, полный отчаяния, страхов и беспокойств день уже в полной мере сказывался дикой усталостью на всем ее теле и разуме.       – Не волнуйся. Я никуда от тебя не денусь, – словно прочтя ее мысли, заверила сестру Анна. – Завтрашний день мы начнем и проведем вместе... обещаю. И не только его. Кристофф уже уехал, и все гости тоже скоро разъедутся. Дворецкий их проводит.       – Хорошо... Спасибо, Анна.       Кончик носа Эльзы уткнулся в комфортное мягкое пространство между ключицами и шеей Анны. Наслаждаясь размеренным теплым дыханием, ласкающим обнаженную кожу, и невероятно нежными, едва весомыми прикосновениями женственных пальцев и губ, Эльза постепенно расслабилась. Вялые конечности сонно обмякли, а глаза стали закрываться сами собой уже спустя пару минут, блокируя неясные очертания комнаты и отпуская перенапряженное сознание с одной-единственной теплящейся мыслью о том, чтобы первым, что оно различило по пробуждении рано утром, было такое красивое и родное лицо Анны.       Растворяясь в горячих крепких объятиях, уже у самых ворот в царство Морфея до Эльзы донесся едва различимый, убаюкивающий, как когда-то мамин, голос:       – Край суровый в море льда...       Есть там девушка,       Красоты и сил полна:       Глаз небесных чище нет.       В тьме кромешной она – мой свет...