я-то на твоей планете.

знать бы хотя бы, где ты и с кем ты, тепло ли там, я-то на твоей планете… слать бы тебе конверты, как Кай Герде, кубики изо льда прямиком в никуда…

      У Антона за не долгие, в рамках жизни, 30 лет многое было, в том числе, конечно, расставания, некоторые из которых кололи в сердце тоненькими иголками, как, например, было с Ирой.       С ней ещё в универе закрутилось, когда они оба были юные и дурные, не осознавали серьезности и окунулись в отношения, в общем-то, случайно — после совместной тусовки и неловкого секса на скрипящей кровати, из которой вылетала залежавшаяся пыль. Квартиру тогда ещё потянуть не могли, так что жили в типичной общаге советского типа. Скорее всего, она тогда и была построена.       Ира бегала вокруг первые пару лет, вытаскивала по вечерам в кино, тихонько хихикая от абсолютно не смешных — по мнению Шаста — шуток, тянула за руку в торговые центры, потому что «а в чём я буду перед тобой красивая ходить?». Антон не был против, чтоб она красивая перед кем-то ходила, но желательно не перед ним — он уже тогда начинал понимать, что им не по пути. Прикольно приходить не в пустую комнату, прикольно фильм посмотреть, да прикольно даже перепихнуться, но у Антона «люблю тебя» вылетало каждый раз дежурным птенчиком, словно привычка. А привычка — не настоящее желание.       Антон — не мудак. Он озвучил своё внутреннее после неудавшегося отсоса, когда член не то что не встал — не дёрнулся, хотя Ира вокруг привычно скакала. Она тогда взглянула на него заплывшими непониманием и слезами зрачками, но после нескольких походов в ванную, чтобы умыться, села таки на краешек кровати и всем своим видом показала, что готова слушать, если это требуется, а если нет — просто решить бытовые дела и разъехаться.       Второй вариант и случился. Антон не сокрушался, что потратил годы молодости впустую, как минимум потому что молодость, слава богу, ещё не прошла, а с Ирой и правда было приятно до поры до времени. Расставание было скорее колюче-неприятным, чем больным, но Шаст осознавал — многие пары расходятся, и это более чем нормально — в этом он уверял себя ещё долгое время, до того, как в его спокойную одинокую жизнь резво не ворвался такой же одинокий Арсений.       Имя плавится в мыслях и на языке до сих пор.       Антон живёт уже в съёмной квартире приличного вида, зарабатывая вполне неплохо в фирме переводов — не зря учил английский по наставлениям родителей, — да только смысла в деньгах ноль, когда их даже не на кого тратить. На себя Шаст не умеет и не любит — не научили. Ему кроме еды и футболок со штанами из массмаркета ничего и не надо, а тот, кому надо было — давно не рядом. По крайне мере, физически.       В памяти растёкшимся воском отпечатались сияющее от очередного совместного дня, проведённого лениво в постели, выражение лица, шутливые графские замашки и бесконечные не дорожки, а целые проложенные касаниями губ трассы. Они в то время, кажется, застряли где-то между безбашенной юностью, когда ни о чём не думаешь и действуешь, как умеешь, и не достигнутой ещё взрослостью с присущим ей уровнем осознанности, который влечёт за собой обсуждение малейших проблем и быстрейшее их решение.       Железная открывашка противно впивается в палец и оставляет недолговечный след, а банка светлого нефильтрованного наконец-то приветливо шипит в руке. Первый глоток освежает голову, которую Антон тут же откидывает на спинку дивана, поднимая над собой телефон и тыкая там на переключение песни. Врубается «Та4то» Бумбокса — то, что нужно для вечерних пацанских страданий.       Шаст на самом деле за собой привязанности к людям не замечал, но, может, люди были не те, а, может, он просто не любил достаточно. Кто там разберёт сейчас. Но одно понятно точно — он скучает.       Осознание это не шарашит пульсом в голове, не отдается сбивчивым сердечным ритмом и не заставляет тут же написать бывшему. Слово это Антону не нравится — оно отдаёт горечью прожитых лет и пустой тишиной в квартире, где шумят только стиралка и давно барахлящий холодильник.       Антон делает ещё глоток, откладывая телефон, предварительно поставив песню на повтор, и вытаскивает из валяющейся около бедра пачки сигарет одну. Она ложится между губ, но поджигать её сразу Шаст не спешит — в мыслях бегущей строкой светится «можешь на балконе покурить? у меня от запаха табака ужасно голова болит». Арсений ему это озвучил ещё в самом начале отношений, а Антона и не напрягало вовсе перейти на балкон, так что он тогда легонько кивнул, улыбнулся по-тёплому и чмокнул в уголок губ.       Рука тянется увеличить громкость на колонке, а после он на автомате бредёт на лоджию, сам себе по дороге усмехаясь. Надо же так поддаваться собственным играм разума. Идиот. Просто идиот.       Октябрьский ветер приятно обдувает сухую кожу, и Антон затягивается наконец, вбирая побольше дыма в лёгкие.       Вместе с табаком в голову ударяет неожиданный вопрос о том, существуют ли на самом деле родственные души или что-то хотя бы близкое к ним? Потому что если да, то они с Арсом — чужие души. Их же ничего не связывает. Даже тогда не связывало. Только несколько общих интересов, каламбуристое чувство юмора и желание не быть одинокими, а пресловутых неразрывных нитей не было никогда, да и откуда им взяться?       Пепел погасшими комочками опадает в стеклянное блюдце, а Антон думает, что они оба проебались.       Может быть, стоило писать, когда хотелось, стоило звонить даже посреди ночи, наплевав на несуществующие нормы приличия, стоило послушаться неистово рвущихся наружу желаний и приехать, блять. Просто приехать. Ничего больше не надо.       Приехать, коснуться родной руки, переплести пальцы и хотя бы таким незамысловатым способом создать между друг другом плотные канаты, какие там нити. Надо было губами прижиматься, разгоняя дыхание до предела, слипаться телами, как ебаные подростки в тёмном дворе.       Упущенное время встаёт поперёк горла и ощущается сухими хлебными крошками, раздирающими слизистую. Антон сглатывает и морщится сам от себя, а сигаретная бумага издаёт треск, медленно тлея между пальцев.       Наверное, так люди и теряются. Не разъезжаются по разным странам, когда без шансов найтись, а остаются близко, но поговорить — гордость давит.

наберу и сотру, напишу и порву,

всё на «так себе», лучше, неплохо плыву на плаву,

нет, назад не прошусь, зазвонит — не проснусь,

с кем встречаешь весну, кто приходит во сне,

извини, но я нет, не вернуть этих лет.

      Антон понимает, что ему без Арсения не хочется. «Я не могу без тебя жить» — перекладывание ответственности, сейчас это видится ясно, а «Я не хочу без тебя жить» — выбор, сделанный на трезвую голову.       Вырос ли Арс внутренне за год с лишним порознь? Есть ли у него кто-то? Переехал ли он?       Антон без понятия. И в секунду, когда сигарета проворачивается по стеклу, ему больше всего хочется эти вопросы лично задать, сидя напротив и заглядывая наконец в бездонные глаза. Шаст не уверен, что увидит в них то же, что и раньше, но не попробовать — значит, смириться, а такой вариант он уже пробовал. Не вышло.       Печальный смешок вырывается сам собой.       В руке оказывается телефон, и чат тут же вытаскивается из архива, показывая Антону новую аватарку Арсения. В цветах сидит. Ну как же ещё.       Банальные «поговорим?», «прости», «давай попробуем ещё раз?» писать не хочется, Шаст бы сам на такое не ответил. Хотя, может быть, он врёт.

Вы

приезжай

      Не отправляет, думая пару секунд и добавляя важную деталь.

Вы

приезжай?

      Даёт выбор тоже — Арсений имеет на него право.       На сообщении появляются две галочки, и хочется шумно выдохнуть, выпуская с воздухом накопившееся напряжение, но Антон вместо этого дыхание задерживает, прислушиваясь к себе: облегчение перебивает неуверенность.       Арсений в ответ ничего не пишет, только статусом «онлайн» сверкает, а потом и вовсе из сети выходит. Знать бы, что это значит, но Шаст давно уже ничего не знает. Так у них сложилось. Точнее, не сложилось.       Подушка под весом тяжёлой головы проминается, и Антон наконец засыпает спокойно впервые за долгое время, потому что, пафосно будет сказано, сделал всё, что мог.       Сквозь сон слышится звонок в дверь, а после более громкий — на телефон, и от такого звука Шаст уже окончательно разлепляет глаза, потирая их, и тут же, прищурившись от яркости, смотрит на экран, где белым по чёрному высвечивается «Арс». Срастить одно с другим не особо сложно даже его полусонному мозгу, и он слишком резко подрывается с дивана — так, что в голове неприятно гудит.       По пути к двери быстро поправляет небрежно задравшуюся футболку и растрёпанные волосы — они торчат в разные стороны, словно он ими тормозил, врезаясь в стог сена.       Замок щёлкает два раза, и поплывший ещё взгляд цепляется сначала за дырки на коленках, из которых вылезают ниточки, потом за кожаный ремень с отполированной бляшкой, и уже после этого перед глазами возникает устало улыбающееся лицо с такими же бегающими туда-сюда глазами.       Арсений.       — Я пройду? — шепчет так тихо, что Антон едва улавливает сказанное.       — А, да, конечно. Сорян, я заснул, — он ногой отбрасывает с прохода скопления рюкзаков и обуви.       — Это я тебя разбудил?       — Типа того, да, — Шаст устало чешет затылок, но, заметив сожаление в лице напротив, добавляет: — Ничего страшного, если что, я в порядке.       Арс кивает с полуулыбкой и достаёт из жёлтого пакета в руках белые домашние туфли, тут же в них переобуваясь, и почему-то это смешит, — Антон не сдерживается и хихикает, сложив руки на груди, ненароком обращая на себя внимание.       — Что? — также по-доброму спрашивает Арсений.       — Да не, всё нормально, просто не меняешься, — вешает протянутое пальто на плечики.       Арс на это только хмыкает.       — Есть что-нибудь выпить? — Антон глядит на него удивлённо, потому что Арсений и алкоголь — как ёжик и теплоходы. Вообще несовместимы.       — Я имею в виду чай там, кофе, не бухло, если ты об этом подумал, — Арс подозрительно прищуривается.       — Давай на кухню, чего мы тут стоим.       Выключатель щёлкает под пальцами Арсения, который нажимает не глядя — помнит.       — Какой чай будешь? — из-за распахнутой дверцы шкафчика вопрошает Антон.       — У тебя их много? — в голосе слышится смешинка, и Шаст уверен — это потому что его коллекцию забыть невозможно, а вопрос задан ради вопроса.       — У нас есть черничный, малиновый, с женьшенем, с травами, зеленый, зелёный с лимоном, зелёный с лимоном и мёдом, «больная печень», имбирь и мёд, имбирь без мёда, ваниль с миндалём, «белый трюфель», черника с ромашкой, ваниль с орехами и на сон грядущий, — последний Антон рассматривает со всех сторон и, морщась, выкидывает в мусорку. Там кто-то ползает.       — Имбирь с мёдом звучит супер, — слышится за спиной, и Антон, удовлетворенный ответом, кивает — видимо, сам себе, потому что не оборачивается.       Он шуршит упаковкой, а после насыпает заварку в рельефный китайский чайник и заливает кипятком, с выдержкой буддийского монаха контролируя изменения цвета.       В проснувшемся уже мозгу проносится мысль о том, что они вдвоём на этой кухне ощущаются правильно, и нет неловкости, которая ожидалась. Словно время долгой разлуки стёрлось в пыль, которую при всём желании не соберешь воедино. У Антона этого желания нет. Есть только желание бережно заваривать околевшему от октябрьских ветров Арсению чай.       Спустя несколько минут две горячие кружки оказываются на барной стойке, и Шаст, шаркая высоченным стулом по полу, садится напротив Арсения. Тот сразу же прикладывает красные от холода пальцы к нагретой поверхности, а потом отпивает жидкость, прикрывая глаза.       Антон любуется. И отхлёбывает тоже.       Шасту Арсений нравится. «Нравится» — вообще хорошее слово, потому что не обременяет, а подтекстов всё равно много. И, помимо прочего, ему в Арсе нравится способность не задавать глупых и никому не нужных вопросов в духе «зачем?» или «почему?». Они оба знают, зачем и почему — просто пришло время озвучить ответы и прекратить спрашивать даже самих себя.       У Антона с каждой минутой, проведённой в тишине, но вместе, пропадает вязкое и давящее ощущение одиночества, которое, оказывается, было с ним, когда он смывал мыльную пену с тарелок, завязывал выпадающие из пальцев шнурки и обливался прохладной водой в душе.       Перед ним сидит человек, который живёт на полочках воспоминаниями в виде привезённой из Калининграда рыбы (потому что «рыба на вкус фу, но красивая же!» — его хер поймёшь); стыренного из отеля шампуня (потому что в названии есть каламбур); и именной футбольной формы (потому что нет подарка лучше).       Все эти вещи маячат за спиной Арсения, который уже почти допил остывший чай.       — Я многого не понимал, Шаст, — начинает он так неожиданно, что Антон, вырванный из мыслей, аж дёргается слегка, но Арсений, уставившись глазами в стол, продолжает: — Тогда у самого состояние было хуйня, а я ещё и твои желания не понимал — злился пиздец. Не на тебя, наверное, а на то, что мы подходили под фразу «тот человек, не то время», — произнесённые слова клинком вонзаются в разгоревшееся сердце, но Антон виду не подаёт, только крепче сжимает кружку.       Арс наконец взгляд поднимает, и Шасту больно смотреть в ответ, потому что он тоску видит — она плещется внутри и собирается в уголках глаз. Хочется пальцем провести и собрать солёные следы.       Антону нравится, что Арсений дедовскую установку «мужики не плачут» пережил давно и выкинул вместе с остальным дерьмом на помойку. Плач — не показатель слабости, это лишь возможность не поломаться.       Арс сам собирает единичные капли.       — И я… Потерялся, что ли? — Шаст понимает. — Мне хотелось и дальше с тобой быть, завтраки там тебе готовить, но корона давила и мешала поговорить о том, что я, наверное, не созрел ещё для отношений, в которых нет цели друг друга задавить или вызвать эмоции любыми способами. — Он печально усмехается, беззвучно стуча пальцами по гладкой поверхности. — Любил то я тебя всегда, но наивно надеялся на то, что любовь — панацея, а она — нет.       Антона от фразы переёбывает и, кажется, пополам ломает, потому что понимание всё сильнее ледяными волнами накатывает.       — Арс, я…       — Не надо, потом скажешь, время есть. Иди сюда.       Шаст поднимается и, сдавленно плача, утыкается носом в плечо поднявшегося со стула и раскинувшего руки Арса.       От него пахнет слегка выветрившимся (или у Антона просто нос забился) парфюмом с древесными нотками, а ещё — уютом. Таким, который рядом с близкими испытываешь.       Объятия кажутся исцеляющими — от них раны не затягиваются моментально, но начинают заживать.       Арсений нехотя поднимает голову и, невесомо обхватив Антона обеими руками за подбородок, шепчет привычно:       — Можно?       — Да.

      «Тебе, Арс, всё можно».

***

Вы

приезжай

Арс🤎 на сколько? у меня все выходные свободны

Вы

навсегда

Не вскрытая ещё упаковка имбирного с мёдом чая на полке выглядит невозможно правильно.