Принцесса или королева

      События, что произошли после возвращения Рейллы и Дейрона Таргариенов в Харренхолл не имеют доподлинных сведений, ибо сир Грибок вскоре оставил Речные земли, отправившись в длительное путешествие за Узкое море, но многим позже, когда дни участников сей истории склонились к закату, он вновь дал о себе знать, как и о ценности собственной фигуры, которую так старательно многие не замечали, а некоторые и того хуже, уже и припомнить не могли о существовании сира Грибка. Сам Грибок, будучи уже старым, дряхлым стариком, так и не посмел объявиться в Вестеросе, вместо него, из-за моря, подобно стихийному бедствию, прибыла книга неизвестного, собранная по его рассказам. Как утверждали многие, ссылаясь на сомнительные домыслы, автором данной рукописи был никто иной, как пропавший принц Эймон, единственный сын своего бесславного отца Эймонда Одноглазого.       Изучением данной находки, имевший название «Свидетельства Грибка» занимался септон Юстас, автор книги «Правление короля Визериса, первого сего имени, и Танец Драконов, что за ним воспоследовал». Во многом, что писалось в россказнях (а именно так сир Юстас обозвал рукопись неизвестного) расходилось с его взглядами, о чём в последствии он громогласно заявлял на всеуслышание. Было у сира Юстаса и своё, нерушимое, мнение, касаемо старшей дочери принца Деймона — Рейллы Таргариен и её сына Эймона. Так же имелось иное мнение у септона и про дальнейшее житиё принца Эймонда и про судьбу Дейрона Таргариена, о чудесном спасении которого септон решительно не желал верить!       События тех времён развивались стремительно и так же скоро, как они начались, окончилась кровавая междуусобная война, выкосив почти всех отпрысков древней Валирии. Как же сложилась судьба героев в дальнейшем — существует лишь две версии событий, не имеющие доподленных источников, оттого обе версии могут оказаться такой же истинной, как и срамным вымыслом умелых писак.

Выжил ли Дейрон Таргариен?

      Сир Юстас считал, что нет. Получив ранения несовместимые с жизнью, принц долгие дни мучался на смертном одре, прежде чем отошёл в мир иной. Быть может, спасти его бы удалось, если бы не длинная дорога, в которой Дейрон потерял много крови. Принцесса Рейлла, в последнии дни прибывала подле него, поскольку, по мнению, Юсатса воспылала к юноше нежными чувствами, которых лишилась в отношении законного супруга. Умер Дейрон Отважный на семнадцатом году жизни, в час летучей мыши, тихо испустив дух, так и не прознав об обмане Рейллы, касаемо смерти его старшего брата-безумца. Но то была версия септона Юстаса, у сира Грибка, на удивление, ибо почти все его нелепицы были мрачны, считал, что юному принцу удалось выжить, хотя сам Грибок признавался, что покинул Речные Земли раньше, чем чудесное восстановление юноши произошло.       Грибок писал, что несколько лун Дейрон Отважный оставался в своих покоях и в полном неведении о здравии Эймонда, а Рейлла, прибывая подле юноши, умело играла в супружницу, ухаживая, а затем и возлегая с ним, когда принц восстановился настолько, что мог овладеть женщиной. Правда вскрылась лишь в 132 году от Завоевания Эйгона, когда Эймонд сам вошёл в покои младшего брата, разрушив утайку, которую так старательно сохраняла его леди-жена. Разразился после этого жуткий скандал, но более в нём спорили сами супруги, Дейрон же держался молчаливо и мрачно, а лицо его было столь пустым, что казалось мёртвым. Несколько дней спустя, никого не ставя в известность, Дейрон Отважный собрал, не беря с собой ничего, ибо ничего более ему не принадлежало, отбыл на первом корабле, упросив капитана взять его матросом. Куда же отбыл Дейрон — Грибок точного ответа не давал. В сведетельстве он писал, что сам он посетил множество городов Вестероса и Эссоса, но нигде, с тех самых пор, не нашёл информации о принце Дейроне. Быть может, роль мотроса так сильно приросла к нему, что сделала его иным человеком, а, может, несщадные морские пути поглотили принца Дейрона в один из штормовых дней.       Какова же была правда о судьбе Дейрона Отважного, младшего из детей Визериса первого, история умалчивает. В любом случае, сир Грибок и сир Юстас на этот счёт сошлись лишь в одном: на момент отбытия Грибка из Харренхолла принц Дейрон ещё оставался жив.

События по версии Грибка

Мальчик, который стал мужчиной

      К 151 году от З.Э. Эймон Таргариен: молодой мужчина двадцати трёх лет отроду, гладко обритый и коротко постриженный, складывал поленья в крестьянские дровни. Его отец уже давно не мог должным образом позаботиться о семье и Эймон был вынужден взвалить мужские обязанности на свои плечи. Эймонд Таргариен, в блаженстве своём, большее время проводил в затемнённых покоях, лишённых свечей, где воздух стоял затхлым и комната никогда не проветривалась. Там принц Эймонд Одноглазый придавался скорби по своей сгинувшей семье. К 50-ым годам последние из его близких: королева-мать и племянница Джехейра скончались. Принц Эймонд корил себя в этом и убивался от раскаяния в совершённых преступлениях, за пролитую кровь, что началась с трагической гибели принца Люцериса Велариона. Эймонд считал, что боги поступили жестоко, оставив в живых только его. Единственно виновного во всём, что случилось далее, в войне, что заимела в народе название — Танец драконов. С годами он стал туго соображать. Зелья, которыми опаивала его харренхолльская ведьма Алис Риверс постепенно сгноили рассудок принца. Реальность становилась для него тягостным бременем, прошлое же было спасением утраченной души. Он жил тем временем, когда был юн и счастлив, тренировался во дворе вместе с Кристоном Колем и отчитывал несносного Эйгона за ночные похождения. Он общался с покойниками, которых любил трепетно, особливо сейчас, когда никого из них в живых уже не было. Призраки прошлого охватили его в свой плен не сразу. Первой пришла Алис Риверс, когда в своей леди-жене Эймонд стал настойчиво замечать повадки прошлой любовницы. Её трансформация была постепенной. Сначала Эймонду чудилось, что фигура Рейллы или форма грудей стала совсем как у Алис, тогда он лишь полагал, что она располнела. Затем иллюзии становились настойчивее и уже вместо лица жены, Эймонд видел в ней лик ведьмы-кормилицы. Как писал сир Грибок, отношения, интимного характера окончились меж супругами, когда Убийца Родичей в порыве страсти вскрикнул запретное имя, обозвав жену Алис. В тот же день Рейлла оставила супружеские покои и более не возвращалась.       Следующим под раздачу попал Эймон, но многим позже, когда из младенчика он вырос в высокого, крепкого и статного отрока. Больше чем себя в нём, Эймонд видел в сыне задатки ненавистного ему дяди — принца Деймона. Ни капли не помня своего деда, Эймон становился очень с ним схож. Язвительная манера общения, прыткий ум и врождённое обаяние взывали в Эймонде неприятные чувства. Огрубевшие раны, что заросли с годами, стали зудеть и вызывали в Эймонде противоречивые чувства. Эймон, что всегда тянулся к отцу, стал для него чужаком, почти врагом, затаённым, непризнанным неприятелем. И если в детстве такая холодность сильно била его поддых, то с годами, когда Эймон и сам уже стал мужчиной, неприязнь отозвалась взаимностью.       Управившись по хозяйству, Эймон сполоснул лицо и крепкую грудь в ключевой воде и направился отобедать в кухни. Там его ждала мать. За долгие годы они привыкли трапезничать на пару, зная что Эймонд предпочитает одиноко принимать пайки в своей комнате. — Сегодня из столицы прибыл ворон, — сказала Рейлла, когда тарелки их опустели и Эймон с особой прытью налёг на вино. — От кого? — От моей сестры Рейны. — И что ей надобно? — недоверчиво уточнил Эймон, пытливо щуря глаза. Прибывая с матерью в близких отношениях, благоговея перед ней, Эймон не смел отдаться гневу, хотя внутри него, предчувствуя худшее, стали клокотать жаркие чувства. — Твой дядя-король подарил этот замок сиру Лукасу Лотстону.       Ладонью Эймон подавил смешок, столь крепкой, что ей впору было головы сворачивать, а не дрова колоть. — Король не уточнил, что в подарок входит ещё добрая сотня вооружённых бойцов? Впрочем, надеюсь нет. Я, как его подарок, с удовольствием сделаю сиру Лукасу сюрприз самостоятельно. Последний в его жизни. — Мы не будем биться за Харренхолл, — твёрдо отозвалась Рейлла. В Эймоне закипала кровь его предков. Желание славной битвы, что с кровью передалось ему от деда и отца, заглушались авторитетным голосом матери. Рейлла не давала сыну омочить руки кровью, страшась, что вкусив победу над врагом, в Эймоне проснутся дурные порывы и война, которая окончилась столь срамно для их семьи, заклокотает по новой. Рейлла потеряла в Танце Драконов всех, кем дорожила и Эймон был единственным, что у неё осталось.       Эймон поднялся со скамьи и стал широко обходить узкие проходы меж столами. Его шаг был величественным, как у короля, таковым он себя и считал, проживая в самом огромном замке, что когда либо знавал Вестерос. Это был его дом, другого он не знал и Эймон был готов его отбивать, даже ценой собственной жизни.       Рейлла поднялась вслед за сыном, словила его меж проходами и захватила в плен рук, коснувшись его горячих щёк. — Ты всё что у меня осталось. Я не буду рисковать тобой, вступая в бой. — У нас есть дракон. — У них тоже, — напомнила Рейлла. — Не стоит недооценивать врагов, не зная о них ничего. Это была главная ошибка твоего отца... — Я не мой отец! — с отвращением прыснул Эймон. Он многие годы лицезрел, как Эймонд сгорает, подобно свече. Теперича это был не тот громогласный, решительный воин, о котором Эймону всегда рассказывала Рейлла, желая взрастить в сыне уважение к отцу. Как бы матушка не старалась выстроить вокруг Эймонда прообраз святого воина, купол его величия неизбежно рушился, ибо она не могла защитить Эймона от горькой правды, от людей, которые знали о происках Эймонда не понаслышке. Так сын узнал о том, что его отец хладнокровно сжигал Речные Земли на пару со своей любовницей Алис Риверс и чуть не разрушил замок, который Эймон с большим трепетом любил и долгие годы возделывал. Дошли до Эймона и истории о том, что во времена своего безумства, когда Эймонд был опьянён зельями Алис, отец обращался бесчинным образом с матушкой, возлегая с ней против её воли. Оповестили Эймона так же и о том, что Убийца Родичей в далёкие годы войны дважды подтвердил громкое имя, вначале повелев своей драконице Вхагар хладнокровно проглотить малолетнего племянника, а затем Эймонд убил над Божьем Оком собственного дядю, деда Эймона, который, по словам очевидцев, пылал к внуку нежной привязанностью. Все эти дурные, но правдивые вести, возлегли на плечи Эймона ещё юный юношей, закоренев в нём крепкую ненависть к родному отцу. — Что ты предлагаешь, матушка? — Эймон вырвался из потока неприятных мыслей и трезво посмотрел на Рейллу. Она оставалась всё ещё молодой женщиной, старость почти не коснулась её мягкого, нежного лица. Эймон, как и часто с ним случалось, придался сочувствием к матушке, расценив, что с достоинствами её: с красотой и безукоризненным воспитанием леди, ей впору украшать своим присутствием королевские чертоги, а не ютиться в разрушенных стенах заброшенного замка, вдали от цивилизации. — Завтрашним днём прибудет корабль, на которым ты отправишься к Крабиему Заливу, где и сойдёшь с корабля. У меня есть там друзья, они тебя встретят и о тебе позаботятся. — Я не дитя, чтобы обо мне заботиться, — упрямился Эймон. — Что же до тебя? Мы же отправимся вместе, ведь так? — Твой отец не в состоянии покинуть замок. — И плевать на него, — спокойно отмахнулся Эймон, не кривя душой. Какой толк спасать того, кто в спасении не нуждается. — Если ты останешься здесь, дождёшься прибытия этого сира, каков шанс, что тебя не отправят в столицу и не придадут казни, как предательнице короны?       Рейлла сжала его подбородок, с пугающим спокойствием, со взглядом, что умел превращаться в ледяную бездну. У Эймона был сильный нрав, но перед матерью он трепетал, в покорности и уважении. — Я разберусь здесь со всем сама. Но ты покинешь это место, как я велю. Та война шла без твоего участия и не тебе за неё долги выплачивать.       Эймон прикусил язык зная, когда ему следует покориться матери и умолкнуть. Он ушёл во двор, где с жаром принялся избивать испоротую сосну, на которой частенько тренировал удары мечом. У него был горячий норов, но вместо крайностей, в которые любил вдаваться его отец, Эймон предпочитал заглушать худшие порывы в физической нагрузке. В такие часы, когда он тренировал удары, слуги Харенхолла, которые стали с годами почти членами его семьи, предпочитали не трогать юношу, зная, что язык его в такие мгновения, так же остр, как лезвие его меча.       В юном принце, не смотря на множество добрых качеств, как: трудолюбие, честность и забота о матери, были и те, что роднили его с дедом и отцом многим больше, чем с матушкой. Как отец Эймон был вспыльчив и несколько злопамятен, но умел отпустить обиду, если для этого была нужда и человек, на которого он держал злость, был удобен ему и выгоден. Как Деймон же, Эймон был большим любителем женщин, но к браку испытывал истинную неприязнь, имея перед собой грустный пример матери и отца. Серьёзные отношения ни сколь его не волновали, а спокойное, твёрдое сердце не касались нежные чувства любви. Сир Грибок утверждал, что перед отбытием юного принца из замка в Харенхолле оставалось как минимум двое его бастардов, а в Харрентоне ещё одна, но интереса к детям Эймон никогда не питал. Право, сир Грибок уточнял, что по крайней мере Эймон никогда не брал женщин силой, они сами пылали к нему интересом, ожидая воззвать принца к взаимности, чего, впрочем, никогда не случалось.       В ту ночь перед отбытием, после тренировки, принц Эймон губил вино в своих покоях, вглядывался в золотой отсвет растущей луны и бледнел от той мысли, что настойчиво гнездилась в его голове. Если мать с ним не отбудет, он потеряет обоих родителей. Эймон не мог взять в толк, какая болезнь удерживала Рейллу подле Эймонда. После стольких лет брака, который чаще был несчастливым, чем радостным, она продолжала заботиться муже и, наверное, его любить.       Оказавшись достаточно пьяным, Эймон направился в покои отца на разговор. Постучал по клину несколько раз, пока не услышал за стеной шаркающие шаги. Когда дверь с протяжным скрипом распахнулась, Эймона встретил холодный взгляд блеклого индигового глаза. Волосы отца поседели, лицо сморщилось, а в уголках губ пролегли недовольные глубокие носогубные линии, делая лик Эймонда более ворчливым и мрачным. Встретил на пороге Эймона, приняв его то ли за сына своего, то ли за злейшего врага, сухие губы Эймонда расползлись в широкой улыбке, треснув по центру и пропустив бордовую каплю. — Ты здесь. Пришёл о чём просить меня, верно? Просто так ты ко мне не явиться не мог. Вспоминаешь когда надо...       Эймон проскользнул внутрь, минуя истощавшую фигуру отца. Дышать стало тягостно. Воздух стоял затхлым, зловонным. От Эймонда пахло не лучше, но Эймон старался не приближаться к отцу, не зная, что с него ожидать. Не шёл к сыну навстречу и сам Эймонд. Оба они чувствовали себя в капкане, жертвами запертыми с хищником, и боялись друг друга. Ни о какой любви, семейной привязанности, что сползла с них, как старая кожа, речи теперь не шло. — Мы не можем остаться здесь, — вкрадчиво начал Эймон. — Мать не хочет вступать в битву за Харренхолл и нам придётся его оставить.       Эймонд затряс головой, размахивая сальными волосами. — Я не уйду... — нервничал он. — Не отступлю! Я сам с ним сражусь. — Эймонд суетливо затрепыхался по комнате, разбрасывая в стороны подушки, карнизы, всякий хлам, что наполнял его покои. — Где мой меч? Где? — он подбился к Эймону, схватив его за грудки. — Где мой меч? — Против кого тебе биться, отец? — голос Эймона был тихий и мрачный. — Против Деймона! Он пришёл, чтобы все забрать у меня. Я знаю. Я ему не отдам! — Эймонд перешёл на яростный крик. — Ничего! Ничего ему не отдам! — Деймон давно мёртв. Ты же его и убил. — Деймон... мёртв? — шальные глаза Эймонда бегали по сыновьему лицу, едва узнавая его. — Ты же лжёшь мне. Ведь ты, как он. Я знаю это! Алис... моя милая Алис давно мне это предсказывала. Ты здесь, чтобы завершить то, что не смог закончить он...Сучий ты потрох. Сын шлюхи! Гнилое семя!       Эймон смотрел на отца не выражая никоих ярких эмоций. В суетливом, обезумевшем старике он более не видел своего отца, этого человека он не знал и не хотел его знать. Понял только, что пришёл в этому ночь к нему зря. Сами боги направили Эймона к отцу. Конечно, Эймонд не согласится оставить замок, а значит и мать не покинет его. Она, как и когда-то давно, во время Танца Драконов решила пожертвовать всем ради этого человека. Но у Эймона были другие планы, что шли вразрез с неоправданной матушкиной преданностью. — Прости отец, — шепнул он, схватив отца за плечо и резко прижав к себе. Льняная рубаха на теле молодого принца вмиг намокла и затеплела. Эймон повернул кинжал, вспарывая живот Эймонда, с хрустом спелого граната. Желваки на его лице затряслись, когда руки Эймонда схватили его со спины, оставляя красные дорожки длинными, обкусанными ногтями. — Тебе... — белые обескровленные уста Эймонда залепетали. — С этим... теперь... жить.       Эймон не держал его, когда голова отца склонилась на его плечо, а тело принялось постепенно ослабевать. Эймонд медленно сполз с крепкой опоры в виде сына и грузно спал на грязный пол. С глухим ударом слабый дух Эймонда Одноглазого покинул ослабшее тело и отправился к праотцам. Последний выживший сын Алисенты Хайтауэр и Визериса Мирного отошёл в мир иной от руки собственного, единственного дитя. Было ему чуть больше сорока одного года.       В ту же ночь, как свидетельствовал сир Грибок, Эймон, отныне Отцеубийца, отправился в матушкину опочивальню. В свете горячащей свечи, раньше, чем сын её сказал хоть слово, Рейлла поняла, что стряслось. Рубашка его была измызгана, как и руки, но лицо, спокойное и чуть лукавое, не выдавало и толики жалости. Рейлла уже видела подобное выражение — с тем же видом её покойный отец, принц Деймон, отсёк голову Веймонда Велариона. Это хладнокровие, не присущие её милому, доброму мальчику (в силу слепой материнской любви, она видела сына лишь в таком свете) поистине напугало Рейллу. — Я убил отца. Теперь ты свободна и можешь лететь со мной, — опасное безразличие, которое вело Эймона на крайний поступок, вдруг покосилось, и волнение отразилось в брошенных им словах. — Ты ведь... теперь ненавидишь меня? — Как я могу? Ты сделал то... что сделал, — руку, которой Рейлла запахивала пеньюар, она устремила к сыну, но так и не осмелилась его коснуться. — Ступай к себе спать, ибо ночь темна и полна ужасов.       Не закрывая дверей, Рейлла глядела в спину Эймона, на окровавленные руки, что приняли на себя величайший грех, который уже нельзя было смыть водою. И как бы она не силилась, в сыне, что стал уже давно мужчиной, она видела всё того же маленького мальчика, что цепляясь за отцовские кюлоты просился на руки. Когда-то, в незапамятные времена, которых ещё не коснулась кровавая тень войны, в её семье царили мир и любовь. Теперь же воспоминания эти казались далёким сном, сказом, который Рейлла слушала в детстве будто бы о другом человеке, но точно не о себе. Рейлла истерично посмеялась, растирая огрубевшую кожу на шее. Неужели её надежда спасти Эймонда с самого начала была обречена на провал и она лишь отсрочила неизбежное? И сын Рейллы, взяв тягости её ошибки на себя, лишь окончил то, что не успел довершить её отец...       Не погасив свечи, она направилась в супружеские покои. Тело Эймонда, что ещё не успело остыть, лежало ничком. Кровь расползлась вокруг него, забежала в расщелины пола, засияла в свете луны как рубины...       Рейлла провела всю ночь подле мёртвого мужа, предано оглаживая его белую седину волос, а как только солнце встало и розовый закат расползя по окоёму, она поднялась, распахнула шторы, что стояли занавешенными долгие годы и воротилась в свои покои, дабы привести себя в порядок...       Корабль им не понадобился. Бейлон, ставший за последние двадцать лет крепким, зрелым драконом, довольно заурчал, когда увидел всадницу в походном туалете, с седлом в руках. Редко она обкатывала дракона, занятая домашними хлопатами, отчего Бейлон успел обрязгнуть и попросту облениться. — Сегодня мы покинем это место, — повела Рейлла, нежно растирая его шею. — Ты же всегда этого хотел, мальчик мой...       Мечтам о отбытии из замка-призрака предавался не только Бейлон, но и сама Рейлла. Все эти долгие годы, в стенах обрушенного Харренхолла, её держал сначала малолетний сын, непригодный к длительным полётам, а потом сходивший с ума супруг. Вскорости надежды Рейллу оставили, как нечто несбыточное и далёкое. Её старые мечтания о Пентосе с возрастом и вовсе стали вызывать насмешку: так они были нелепы.       Эймон пришёл несколько минут позже, с пухлым мешком за пазухой. С момента похорон отца, он почти не пересекался с матушкой, страшась встретить взгляд сквозящий разочарованием, что был для него страшнее любых слов. И сейчас, приближаясь к дракону, он не поднимал глаз, до того часа, пока Рейлла не обратилась к нему напрямую: — Что же делать с остальными, с теми, кто остаётся в замке? — Я объяснил им всё. Сражаться за Харренхолл или покинуть его — решение каждого.       Эймон подсадил мать, пристегнул к заднему креплению седла дорожный груз и запрыгнул на Бейлона. Дракон медленно принялся расходиться, раскачивая боками, как неповоротливая прожорливая корова, но сердце его радостно трепетало. Отбытие с Харрнехолла было и для Рейллы точно освобождением от оков. Как только Речные земли растворились в пенной дымке облаков, она почувствовала себя вновь ожившей, вновь молодой и не обременённой страшными тягостями жизни. Куда сложнее было принятие перемен Эймоном, который не знал жизни, кроме той, что была у него в замке. — Мы отправимся к Лунным горам, нас встретит моя подруга юности. Вороном я сообщила ей лишь о твоём прибытии, она должна была встретить тебя в порту, но коль мы летим драконом и прибудем туда раньше, сделаем ей сюрприз и наведаемся сами.       Грибок описывал Лунные Горы как полудикую местность, окольцованную высокими зубчатыми пиками, где снег лежал даже летом. Посему, когда Рейлла и Эймон прибыли к горам, они успели крепко замёрзнуть и истратили много времени на привалы, дабы погреться у тёплого костра. Несколько дней они выискивали лагерь, который Крапива красочно описывала Рейлле в письмах, называя его местом долгожданного покоя. В 134 году от З.Э. войско сира Рована случайно наткнулось на Крапиву и Овцекрада в одной из пещер Лунных Гор, после чего, Крапиве пришлось бежать и искать пристанище глубже в горы. С годами, её одиночное выживание скрасилось компаньонами. Полудикий народ Лунных Гор, встретив смуглокожую, низкорослую женщину в компании дракона окрестили её Огненной ведьмой, предав Крапиве величие на которое она никогда не рассчитывала, но с достоинством приняла.       В тот день, когда сир Лукас Лотстон прибыл вместе с семьёй в опустевший Харренхолл, Рейлла и Эймон достигли лагеря Огненной ведьмы, застав к изумлению обоих, не одну Крапиву и Овцекрада, но и мертвеца, что был живее всех живых.       Рейлла углядела его ещё в полёте, зацепившись за постаревший, осевший образ старика с тростью. Бейлон успел лишь коснуться земли, как Рейлла скинула с себя цепи и спрыгнула вниз, легко, словно девочка. Объятия не заставили себя долго ждать и вот уже матушка Эймона, женщина, чьё лицо редко освещалось улыбкой, сияла как драгоценнейший камень, плача слезами радости, что всегда хранились в надежде и нескончаемой тоске. — Отец... — в полувздохе излилась она, словами этими скидывая с себя тяжкий груз. Старик, морщинистыми, но всё ещё крепкими руками, что знавали бессчётное количество сражений, ответно обнял её, крепко, почти до боли. Эймон, незаметный для них, спешился с Бейлона. — А где твой полоумный муж? — вопросил Порочный принц. — Я убил его, — прыснул с отвагой Эймон, встав за спиной матери. Принц Деймон сощурился в незнакомца, стариковское зрение его подводило и он силился рассмотреть мальчишку, который уже и не мальчишкой был вовсе, а взрослым парнем. Как же бежало время, а он и не заметил... Для Деймона все эти годы слились в один нескончаемый день. Так происходит всегда на закате жизни. — А ты... — Я твой внук.       Эймон обошёл мать, чтобы встать вровень с Деймоном. Он совсем не помнил его, но от людей слышал про принца разное, но чаще дурное. Он был порочным человеком, руки его были испачканы кровью. Деймон был женат трижды и трижды успел стать вдовцом. Такими успехами могла бы похвастаться какая-нибудь хитрая до чужого золота девица, но не принц. И всё же Эймон не мог найти причины его не любить. Он решил, что так им на роду уготовано: идти против воли богов, становиться позором семьи и убийцей.       Дряблые руки Деймона коснулись его щеки, чуть похлопав по ней, уколовшись о серебристую щетину юнца. — Не гордись своим поступком, мальчик. Нет ничего героичного в убийстве собственного отца. Даже такого, как твой... — Я бы с радостью избежал этого. Смерть, как и война меня не прельщает. Но у меня не было другого выбора.       Улыбка коснулась Деймона лишь правой стороной. Так развязно, играючи, умел улыбаться лишь он один. И с возврастом лихой характер принца не истоптался, не зачерствел под тяжкой ношей старого, дряхлого тела. Душа его была молода, Эймон чувствовал это. — Хороший ответ, — Деймон опёрся на трость обеими руками. — Достойный ответ своей матери.       В хилой лачуге, смастерённой из сухого хвороста и глины, их встретила Крапива. Это была зрелая женщина, лишённая и толики изысканности и красы, которая была присуща Рейлле, но зато фигура её была совсем девичья, в то время как матушка Эймона заметно раздобрела в боках. Трапезничая она поведала гостям, как спасла принца Деймона: в миг, когда Рейлла решилась выручить Эймонда и дракон её улетел к Харренхоллу, Крапива, верхом на Овцекраде, выскользнула из мрачных стен облаков и стрелой ринулась вниз к Божьему Оку. Принц Деймон, держась за крыло умирающего Караксеса, настойчиво цеплялся за него и за свою жизнь, ревя, как младенец, от ожогов, что оставляли ему багровые воды Божьего Ока. Долгие годы Крапива выхаживала его, прятала принца от солнца и от людского внимания в сырых пещерах Лунных гор. — Спасать старика дело не благородное, — безрадостно уведомил Деймон. — Не знаю, как я выжил и зачем, но всё же я рад, что не успел умереть от старости не увидев тебя ещё хоть раз.       Деймон сжал руку Рейллы, растерев костяшки. Эймон внимал их трепетным отношениям скосив взгляд. Знал он, что в таком деле завидовать дело гадливое, но ничего с собой поделать не мог. Мальчишкой ему всегда недоставало отцовской любви и с годами нужда эта не исчезла, хотел бы он хоть раз ту же ласку почувствовать, какая была в взаимоотношениях Рейллы и Деймона. — И ты не держишь на меня обиду, отец? — спросила Рейлла. Умерив радостный тон, в ней проснулся стыд, за проступок, который ничем нельзя было загладить. Она не спасла отца, предпочитая ему ненадёжного, неверного мужа. — Было время, когда я был зол на тебя, но теперь понимаю, — Деймон отмахнулся и скрасил неловкость развесёлым смешком. — Ты была молодая и до одури глупая девица. Откуда тебе было знать, что будет ждать тебя после. — Я жалею о совершённом. — Не жалей. Исправить уже ничего нельзя, а себя изводить дело последнее. Смотри зато, какого лося воспитала. Не соверши ты парочку неверных поступков тогда, то кто знает, сидел бы сейчас он с нами. Давай порадуемся хотя бы за это. И выпьем, конечно же.       В скромном, но мирном житие они пробыли целых пять лун, перед тем как старый принц мирно скончался в своей постели, ощутив перед смертью прилив трепетного счастья. Он — один единственный, не потерял в Танце Драконов своих детей и сберёг собственную жизнь, хотя ничего другого удержать ему не посчастливилось: ни трона, ни чести. Право, когда ты стар такие мелкие хлопоты более сердце не трогают. Величие — дело молодое, а на старость иное нужно: внимание и любовь семьи, что сохранить к таким годам бывает так же не просто, как голову на плечах в разгар войны, но у Деймона получилось и то и другое...       Грибок утверждал, что накануне перед своей смертью, принц Деймон повёл внука на приватный разговор к занесённому снегом утёсу. В чёрном плотном плаще из мешковины, Эймон в этот день напоминал Деймону самого себя. Он был спокоен, решителен и уверен в себе, Деймон считал такие качества полезными, даже правильными для мужчины его крови. Если были пороки в этом молодом юноше, он умело скрывал их, но Деймон их чуял от внука, как голодные звери чуют запах крови. И всё же было в нём нечто такое, что напоминало Рейллу. Эта глубокая, точно врождённая, грусть, она сияла в его взгляде, когда он без всякой радости осматривал высокие хребты Лунных гор, в которых и жизнь сама ютилась еле-еле. — Когда меня не станет, тебе не стоит оставаться здесь и следить за матерью. Крапива позаботится о ней лучше, чем мог бы ты или мог бы я. Всё таки они драконьи всадницы, а тот, кто владеет драконом, может покорить весь мир. — Но куда мне идти, — Эймон помотал головой. — Меня нигде не ждут. — А куда идут те, кого нигде не ждут? — На Север, — догадался Эймон. — Знаешь в чём состоит правда? — Деймон стянул с Эймона капюшон и взъерошил его мягкие волосы. — Поиск себя — вот что важнее всего в жизни. Не семья, не любовь и даже не война. Только ты сам. Здесь нет жизни, да и в Харренхолле у тебя её не было. Когда ты был мальчиком, клетка тебя не теснила, но теперь ты мужчина и что же ты знаешь о жизни? Ничего. Пора бы восполнить упущенное. — А сам ты бывал на Севере? — Никогда. Но я хотел бы увидеть его твоими глазами и отдать тебе последнее, что от меня осталось, — Деймон нырнул под плащ, отстегнув ножны от поясного ремня. Он взялся за эфес и оголил блестящий валирийский меч. — Этот меч называется Тёмной Сестрой — фамильное наследие рода Таргариенов. Теперь он твой, — овладев Тёмной Сестрой Эймон поднял его к небу: сталь сияла как грозовая туча. — Этот меч знавал много крови и славных битв. Надеюсь он послужит тебе так же славно, как послужил мне.       Деймон Таргариен умер на семьдесят втором году жизни следующим днём, а неделю спустя, после того, как тело Порочного принца придали огню, Эймон засобирался в дорогу. Рейлла не смела удерживать его, но сердце её рвалось на части. Как быстро повзрослел её маленький мальчик, и день, который она боялась больше всего наконец настал. Теперь Эймон вырос и пошёл собственной тропой, на которой, увы, для Рейллы не было место. — Будь сильным, мальчик мой, как твой дед, отважным, как твой дядя Дейрон и бесстрашным, как отец. Пусть солнце освещает твой путь, а боги оберегают от всех напастей.       Рейлла оставила последний поцелуй на его щеке, огладила крепкие, широкие плечи сына и отпустила его. Эймон ушёл не оглядываясь, зная, что если сделает это, то растеряет всю уверенность в своей задумке. Так он ушёл навсегда из Лунных гор и из жизни Рейллы.       События, что произошли дальше, Грибок описывал не вдаваясь в подробности. Писал он, что Рейлла Таргариен умерла 164 году от З.Э., в возрасте пятидесяти трёх лет от чахотки, которую некому было вылечить в дали от цивилизации. Последние годы Рейлла и Крапива жили аскетично, в тесной дружбе, которую Грибок описывал как романтическую и сексуальную связь двух взрослых, одиноких и самостоятельных женщин: Огненной королевы и отверженной принцессы.       Что же касается молодого принца: долгие годы скитаний не сразу привели Эймона к стенам Ночного Дозора, где и завершился его путь. Он объездил множество городов, в которых находил приют на пару лун и брался за любую работу. В Белой Гавани он задержался дольше, чем в любом другом месте, пробыв там пять или семь лет, Грибок не мог сказать точно, ибо информации о Эймоне было крайне мало, в связи с его постоянными скитаниями, делая принца неуловимым от прозорливого внимания карлика. Причиной столь долгой задержки в Белой Гавани, как считал Грибок — стала любовь. Эймон Отцеубийца женился на простоватой дочери обычного кузнеца, у которого работал подмастерьем, а в 161 году она родила ему сына Деймона, прекрасного кареглазого мальчика с волосами, точно белое золотое, что были редки, даже для Таргариенов. Но уже в 166 или 168 годах Эймон покинул молодую семью, не удержав интереса к семейной жизни. Эймон был разочарован бытом, который сам и создал. Он стремился к жизни по заветам своего деда, но так и не смог найти себя, а посему желал вернуть свободу, которой сам себя и лишил. Перед уходом Эймон оставил сыну лишь две вещи: громкое имя и Тёмную Сестру, которую Эймон передал, как и обещал, своему наследнику.       На службе в Дозоре его приняли в строители, признав в молодом, крепком парне Таргариенского бастарда. Эймон впрочем, был и не против таких слухов, со временем даже принял их почти за правду, стараясь стереть из памяти срамный образ отца.       Ближе к старости принцу удалось дослужиться до Первого строителя, но Эймон продержался на должности не более пяти лет, прежде чем умер в Чёрном Замке от пневмонии, окружённый чёрными братьями. В предсмертном бреду, опоенный маковым молоком, Эймон смеялся и лепетал то, что никто из братьев Дозора не понял, да и не смог бы понять. — Я нашёл себя, — хрипло хохотал он. — Я нашёл. Себя. И тебя... папа.       Так окончилась история Рейллы, Эймонда и Эймона.

События по версии сира Юстаса

Женщина, которая любила мечтать

      Годы, что пронеслись как один день, закалили Рейллу. Домашние хлопоты отвлекали от тоски, которая с возрастом стала чаще её посещать. Она тосковала по сёстрам, с которыми ей было не суждено более встретиться, и мечтала увидеть, какими выросли её младшие братья. Рейлле было горестно узнавать о том, что Эйгон, именуемый Третьим своего имени, не стал великим королём, какими надеждами его окрестили после кровопролитной войны в Танце Драконов. Эймонд считал, что виной тому было его имя, ибо залито оно было кровью и никому не могло принести большего величия, чем первому в своём роде Эйгону Завоевателю. Рейлла соглашалась с доводами Эймонда, замечая, что с возрастом он становился гораздо благоразумнее, чем был в отрочестве, то был результат его великого поражения, которое случилось по всем фронтам, поражение, что выжигло из заштопанного, изношенного сердца принца Эймонда ярость и заложило в него единственное желание, что постигало любого, кто был на войне и встречался со смертью лицом к лицу — Эймонд Одноглазый желал покоя. Рядом с Рейллой и подрастающим Эймоном он обрёл этот покой и смог открыть в себе нового человека, смышлённого и вдумчивого как его дед — сир Отто, но без жажды величия, которое было теперь ему отвратительным. Эймонд имел всё о чём мог мечтать и на что не мог и надеяться, но лишь одна беда не покидала Эймонда и Рейллу. — Боюсь, я так и не смогу выносить твоё дитя, — сказала Рейлла, когда они остались наедине в своих покоях. В небе вечерело и с открытого окна поддувал морозный ветер. Эймонд поднялся с ложа и поковылял затворить окно. Ноги его всегда в этот час особливо болели и хромота, что так у него и не прошла, становилась заметнее. — Если и не будет у нас детей, зато будут внуки, — утешал Эймонд, на обратном пути усаживаясь на край кровати со стороны Рейллы. — Если рассудить, то и хорошо, что все наши попытки оканчивались неудачей. Что хорошего мы могли бы подарить им? Что хорошего я по итогу оставил Эймону?       Рейлла обняла его за плечи и любовно опустила голову на плечо. — По крайней мере мы остались живы. — И живём как короли, — рука Эймонда заскользила от её лодыжки до крепкого бедра, сминая под собой нижнюю юбку. Он приспустил голову, тёплое дыхание обожгло шею Рейллы. Она вздрогнула, когда почувствовала на коже горячий, влажный язык. — Мы с тобой король и королева... — Пепла и дыма... — Пламени и крови, — продолжил он, второй рукой крепко сжав её грудь, что соблазнительно очерчивалась под ночным пеньюаром. Рейлла вздохнула, как и бесчисленное множество раз, поддаваясь назад, подмятая его телом, с разведёнными дрожащими ногами.       Рука Эймонда забежала под подол, несколько путаясь в складках одежды, пока наконец не коснулась её влажной плоти. Рейлла громко вздохнула, когда уста Эймонда прильнули к её устам, сливаясь в страстном поцелуе.       Настойчивые удары оббили дверь и прервали их. Эймонд обронил вздох досады, ткнувшись лбом в плечо Рейллы, а затем поднялся, подтянул кюлоты и последовал до двери. В столь поздний час только сильная нужда могла заставить кого-то нарушить его покой. Для разбойников, которые занимали нижние яруса замка, Эймонд приходился грозным властителем. Он жестоко расправлялся с теми, кто был нечестен на руку, кто отлынивал от работы или нелестным словом отзывался о его семье. Но иначе он поступать не мог. Эймонд считал доброту за слабость, в общении с таким поганым людом, как это отребье. Он должен был стать для них палачом, чтобы в один миг самому не оказаться на плахе, ибо люди такие знали лишь один язык — язык силы.       К удивлению Эймонда, на пороге его ожидала не служанка и не утомлённый плотник или ремесленник, а его взрослый сын. — Прибыл столичный ворон, — сообщил Эймон.       На этих словах Рейлла соскочила с ложа, оправив на ходу низ платья и протиснулась меж мужем и сыном. Она боялась худшего, что её брата постигла такая же участь, как и предшественника, Эйгона второго, о котором, не смотря ни на что, она хранила добрые воспоминания. Рейлла страшилась, что брата могли отравить. — С какой вестью прибыл ворон? — встревожилась Рейлла. — Ты ведь уже успел письмо прочесть, не так ли? — с намёком на укор сказал Эймонд. — Что пишут?       Кулаки Эймона крепко сжались. Он не славился мягким норовом, но и в драку первым предпочитал не влезать. Этим он походил больше на своего деда, нежели на отца. Перед тем, как что-то сделать, он давал горячей голове отдохнуть, дабы придать себе ясности. Так и сейчас, Эймон, укротив свой пыл, спокойно сказал: — Матушка... твой брат-король подарил этот замок сиру Лукасу Лотстону и скоро он вместе со своей семьёй и войском прибудут в Харренхолл.       Рейлла не сомневалась, что эта весть была правдивой. В столице оставались Белые плащи и придворные, верные её отцу, которые не знали, но как и многие догадывались, что ведьма Харренхолла никто иная, как пропавшая принцесса Рейлла Таргариен. И тот, кто послал письмо, был никто иной, как сам сир Юстас. Описывать контекст своего письма адресованное миледи, сир Юстас не пожелал, сообщив лишь о том, что настоятельно советовал принцессе не вступать в конфликт с королевским придворным и крепким войском сира Лотстона, ибо сам он мастерски владел мечом и люди его были хорошо обучены. Пусть у принцессы и был дракон, но замок Харренхолла столь огромен, что стоит воиску проникнуть через главные ворота, люд побежит в разнобой и Бейлон не сможет уследить и покарать каждого, кто вторгся в замок. Это бы подвергло риску не только Рейллу, но и её сына Эймона, что и был взрослым юношей, но настоящих боёв никогда не знавал и рисковал в первом и сгинуть. Этот и лишь этот страх заставил Рейллу согласиться с септоном Красного Замка и высказать желание сдать замок без боя. — Мы должны дать отпор! — упрямился Эймон, заведённый почти до отчаянья. Он знал, что мать его — человек с мягким сердцем, никогда на такое не согласится. Война её страшит, как и многих женщин, посему он обращался к Эймонду. — Прошу тебя, отец, мы должны защитить наш дом. — Это нам и не дом вовсе, — сказала Рейлла. — Эти руины никогда не были нашим домом и не станут. — Но другого я и не знаю, мама!       Эймонд молчал, наблюдая за краткой перепалкой леди-жены и сына. Чью сторону принять он знал. Дать бой тем, кто однажды предал его семью — было делом благородным. Укрепить оборону, поставить на позиции лучников, отправить Рейллу с Бейлоном на патрулирование окрестностей. План выстраивался в его голове как карточный домик. Будучи человеком в годах, имея за плечами боевой опыт, Эймонд легко знал, как должно ему поступить. Не знал только, хватит ли сил на победу. Ведь теперь он рисковал не только собой.       Не получив от отца никакого ответа, Эймон, в горячих мыслях о предстоящей битве, отправился в свои покои. Сон не шёл к нему этой ночью, ибо картины скорой славной победы, вкружили его голову. Не было сна и в покоях Эймонда и Рейллы. Пока Рейлла бушевала, Эймонд опустился в глубокое кресло, широко расставив ноги и с мрачной готовностью размышлял о будущем. — Мы уже это проходили, — напомнила Рейлла, после славной истерики, в которой она излилась. — В своё время именно из-за этого замка мы всё и потеряли. — Потеряли мы не из-за замка, а из-за тебя, когда ты, не сообщив никому, отправилась к своему папаше наивно договариваться о мире, — выплюнул Эймонд. — Да, и именно этот договор защитил нашего сына!       Взгляд Эймонда, вдумчивый и тяжёлый, говорил больше любых слов. Повязку он больше не носил и сапфир его с годами выцвел. Серебряно-золотые волосы поросли сединой, волосы Эймонда теперь достигали плеча и чаще всего завязывались в низком хвосте. Но как и в детстве, когда Рейлла впервые встретилась с ним на Дрифтмарке, как и в отрочестве, застав его самонадеянным, лукавым принцем, Рейлла находила Эймонда привлекательным, ни возраст, ни огрубевшие морщины, что легли на его лбу, не портили его природную, аристократическую красу. Когда Рейлла так заглядывалась на него, то с трудом потом находила силы для спора. — Если ты опять затеешь войну, Эймонд, то второго шанса на спасения уже не будет. Мы это уже проходили и мы проиграли. — Второй раз я не проиграю, — не согласился Эймонд, вдарив столь хлёстко, что сам с себя удивился. Опять его жестокость, желание крови — становилось камнем преткновения в мирной семейной жизни. Он отлично знал, что Рейлла была слеплена для мира, он же был скован для войны. Эймон, как сын своего отца и внук своего деда, жаждал великих совершений, отчего Рейлла в своём желании покоя не находила поддержки. Не было этой хвалёной поддержки и средь разбойников, что сжились в Харренхолле, но не истратили тяги к насилию. Случиться войне иль нет — зависело целиком и полностью от решения Эймонда. Рейллу люди уважали, а его боялись, что делало принца авторитетнее леди-жены перед чернью.       Оставив спор, Эймонд выскользнул на балкон. Ветер обдал его босые ноги, растрепал его волосы. В небе золотилась луна, блеклым ободом спадая на чёрный небесный настил. Эймонд поднял голову в высь, точно стараясь придать себе важности, величие, которым он никогда в подлинной силе не обладал, но чего всегда жаждал. Но от чувства всемогущества, которая теперь чувствовалась в его крепких руках, Эймонд не испытал триумфа. Он мог собрать войско, ринуться в бой и одержать триумфальную победу, но теперь он не знал, истинно ли он этого хочет? Он настолько долго сидел в тени, что и сам стал блеклой тенью себя прошлого. Не осталось того взбалмошного самоуверенного мальчишки, что рассекал на величайшем драконе по Королевским землям и считал, что ему принадлежит весь мир. Нынешний Эймонд не кормился самообманом, он от него плевался, стыдясь своей прежней дурости и самомнению. Он всегда жаждал трона, но сейчас, он его ненавидел. Железный Трон был залит кровью его матери, его братьев и его сестры. Мог ли он рисковать последним, что у него осталось?       Воротившись в темень покоев, обнаружив, что Рейлла еще не спит, он склонился над ней, пригладив её вьющиеся, прекрасные волосы. — Войны не будет, — его шёпот прервал долгую тишину. — Мы сдадим замок и покинем Харренхолл.       Как говаривали Харрентонские жители, за день до прибытия сира Лукаса ранним утром, когда солнце было ещё младым и прохладным, по розовому небосклону проплыл белый, как снег Северных далёких стран, устрашающий дракон, неся на себе тяжкую ношу трёх всадников. Несомненно это был Бейлон, такими вестями окружили короля Эйгона, который напрочь отказывался признавать то, что его старшая сестра могла выжить при битве на Тамблтоне, не говоря уже про принца Эймонда. Куда же пропал Эймон в столице спорили долгие годы, но одна сплетня была крепче всех, придворные шептались, что молодой принц попал к работорговцам и, скорее всего, был давно уже продан. Только Речные Земли отказывались верить в эту молву, но споры о том, что принцесса Рейлла могла выжить, вскоре поутихли и неведома как родилась страшная легенда. Что парящий в небесах белый дракон-призрак и беловолосая всадница, восседающая на нём — предвестники несчастий. Молодая покойница, что парила на драконе, говаривали, мстила за смерти своих любимых, чья жизнь оборвалась на Божьем Оке, она являлась в виде длительных проливных дождей, что портили урожай, в штормах, что топили корабли и в болезнях, которые настигали богачей и бедняков. Эта легенда укоренилась настолько, что даже когда сир Юстас и сир Грибок выказали одинаковое мнение о том, что герои данной легенды остались живы (в одном исключении: сир Юстас считал, что на Божьем Оке вместе с драконами почил и Порочный принц), то люди Речных земель попросту не поверили их словам. Особливо в слова сира Юстаса, который был для них чужаком, столичным септоном, что выкраивал историю не опираясь на неприятные факты и облагораживая события.       О дальнейшей истории Рейллы Таргариен сир Юстас поведал лишь расплывчатыми фактами, утверждая, что их отбытию особенно противился молодой принц Эймон, желающий найти себя в битве, а не в побеге. Но и он скоро оставил надежды на возвращение в близкий ему сердцу Харренхолл, когда родные земли остались в неприглядной дали, а города, которые они пролетали, менялись друг за другом.       Прибежище они обнаружили в далёких тёплых городах Эссоса. Пусть это и не был Пентос, о котором Рейлла грезила в юности, но это было поистине райское место, с песчаными, нежными, как сам шёлк песками, с лазурным морем и бескрайними просторами окружёнными пальмами и благоухающими цветами. Место силы и покоя, в котором так славно было встречать старость. — Этот покой меня душит, — как-то пожаловался Эймон, трапезничая на открытой террасе. Матушкина мечта ни сколь не находила отклик в его сердце. — И что же ты желаешь? — спросила Рейлла, но вместо сына ответил ей Эймонд, зная, как никто другой, что может желать строптивое сердце молодого мужчины. — Величия. — И ты, отец, конечно, считаешь, что я должен оставить свои желания и радоваться покою, который вы с матушкой столь большой жертвой для меня выбивали. — Отнюдь, — спокойно ответил Эймонд, расчёсывая обгорелую руку, дабы содрать шелушащуюся кожу. — Ты на то и мой сын, что вырос неблагодарным. — Эймонд, — едва ли устрашила его Рейлла, но принц охотно добавил: — Это нормально. Если ты желаешь покинуть нас — это твоё право. Дракона в клетке не запереть...       Эймон отбыл ранним утром, сбежал, точно вор, не желая губить мать, разбивая ей сердце долгими прощаниями, он решил, что так будет легче всем, ведь сердце его, хоть и любило отца и мать, всё же тянулось к новому и неизведанному, к миру, который он совсем не знал, но желал встретить, как доброго друга. В этой части сир Юстас сделал приписку, оставив единую помарку во всём идеальном, выведенным каллиграфическим почерком, тексте. Ему было тяжко писать о невзгодах, но его правда была таковой, что боги, освещающие путь молодого принца не долго возжелали благоволить принцу. Когда принц Эймон, оказался в том самом хвалёном Пентосе, о котором всегда грезила его мать, принц оказался зарезан в собственных покоях, в постоялом дворе, которую он снял на ночь. Убили юного принца с целью кражи и раздосадовались, что ограбив такого на вид знатного юношу при нём не оказалось ничего ценного. А где-то в далёких южных землях жили в неизвестности его стареющие мать и отец. Долгие годы Рейлла ожидала весточки от сына, но Эймон так и не давал о себе знать. Её материнское сердце было глухо к подозрениям, которые довольно скоро подкрались к Эймонду. Однажды он послал одного странствующего мальчугана в Пенстос, узнать, что сталось с его сыном, обещая богатую награду. Долгие дни юноша обходил улицы — богатые и самые неблагополучные, где приходилось оглядываться по сторонам, страшась быть зарезанным. От одного старого трактирщика юноша узнал правду о том, что сталось с единственным сыном Эймонда Одноглазого. Когда же молодой странник вернулся за наградой и выдал то, что удалось ему узнать, принц Эймонд бросил пухлую мошну наземь и схватился за сердце.       Долгие часы, до самой ночи Эймонд не решался появляться в доме. В этот день он пил, страшно пил, как бывало напивался его старший брат. К часу угря Эймонд появился на пороге, почти в беспамятстве, опьянённый горем и страхом: предвидя страдания, которые вскорости настигнут его бедную леди-жену. В случившемся Эймонд мог винить лишь себя — он отпустил сына и непременно за его гибель он будет повинен перед Рейллой и предстанет перед ней вечным врагом.       Когда же Эймонд вошёл в кухни, несколько путаясь в ногах, Рейлла, неистово возбуждённая и не заметила его непривычного доселе состояния. Она вспорхнула со стула, как будто усидеть на нём было для неё истинной пыткой. Весть, которую Рейлла получила лишь утром, она желала выдать в спокойной манере, но не сдержалась и выпалила, как чумная. — Я жду дитя! — вскричала она, хлопая в ладоши. — Слышишь, Эймонд? — теперь, заметив его нездоровость, Рейлла несколько озадачилась. — Ты что, пьян? Отчего? Что сталось?       Даже в пьяном жаре, Эймонд не решился сказать ей правду. Не теперь, когда случилось то, о чём Рейлла так долго грезила. Эймонд, достигнув Рейллу, огладил её волосы, остановился на плечах и крепко их сжал, прежде чем заключил леди-жену в объятия. — Боги простили нас, Рейлла. За все грехи... Они отняли у нас всё, чтобы вновь даровать нам жизнь. И теперь всё пойдёт иначе.       И Эймонд оказался прав. Более не было ни горя, ни слёз, только море, нежное солнце, что ласкало и грело неустанно, а так же их дитя, названное в честь матушки Рейллы — Лейной. И не было ни в Вестеросе, ни в неизведанном Эссосе женщины счастливее, чем Рейлла Таргариен. Не существовало женщины, что умела бы мечтать, верить и прощать, как умела она. И во всём этом безмерии счастья и любви лишь одна тревога колола сердце Рейллы: её сын так и не вернулся домой.