Под пунцовым небом

      В этот день вечернее небо заволокло особенно насыщенными чернильными облаками. Пропитанные синью до неподъёмности, они тяжело плелись по небу, едва-едва подгоняемые ленивым ветром. Грузные. Тёмные. И всё же необычайно тёплые в своей мягкой неповоротливости.       Руи зацепилась пальцами за тонкие проволочные звенья ограждения и чего-то ждала, глядя на эти наполненные метафоричной тяжестью облака. Одна на крыше, с небрежно отложенной в сторону школьной сумкой, она и сама была похожа на такое облако, утянутое своим грузом на землю. Но её яркие жёлтые глаза таили в себе тепло слаще, чем то, что вдыхал в чернильных странников сентябрьский ветер, на минуту запутавшийся в её коротких пурпурных волосах.       Да. В этот день небо было особенным. В начале сентября его редко можно было увидеть таким. Обычно оно застенчиво заливалось пунцовым румянцем ближе к сердцу осени, когда загорались алыми огнями пышные клёны и золотились гинкго. Тогда наступала самая романтичная пора: возможно ли скрывать в себе расцветающие чувства, если сама природа ярким волшебством трогает твоё сердце? Но сейчас до бурных осенних красок было ещё далеко, однако…       Однако Руи всё смотрела на растрёпанные облака, ползущие по лиловому полотну, и не могла ничего сделать со своим сжимающимся сердцем.       Было бы ложью сказать, что её не беспокоило это давящее ощущение в груди. Но неправдой было бы и говорить, что оно приносило ей дискомфорт. То, что сжимало её сердце, не было ни тисками, ни кусачками, ни прессом, ни чем-то в самом деле неприятным, грубым или болезненным. Она прекрасно знала, кому принадлежали тёплые, почти горячие руки, пальцы которых нежно обхватывали то, что было ей дороже всего.       В конце концов, это было очевидно, не так ли? Ответить на этот вопрос было проще, чем на те, что учителя предлагали в тестах по физике. Но признаться себе в этом — сложнее, чем набрать сто баллов на триместровом экзамене по мировой истории. Сильная в первом и не слишком уверенная во втором, Руи совершенно не разбиралась в том, что учёбы и шоу совсем не касалось. Тем не менее, необычно смущённое в это время небо будто бы могло подсказать ей, как решить проблему, которую она не успела сформулировать… Могло ли? — Руи!       Звучный, будоражащий вялую тишину голос врезался в спину девушки, вынудив её повернуть голову — но не корпус. Пальцы, просунутые в металлические ромбы, ослабленно повисли, когда она сделала шаг в сторону, чтобы встать полубоком и увидеть её. Взбежавшую по лестнице в последнее и всё-таки заведомо единственно правильное место, которое они не раз, не десять и даже не пятьдесят делили на двоих.       Да. Вот оно снова. Слегка грубоватые пальцы ласково стиснули этот самый неугомонный орган по левую сторону груди, заставив уголки губ чуть дёрнуться вверх. — Я так и знала, что ты здесь! — Голубая заколка с золотыми звёздочками приятно блеснула в одном из последних лучей скрывшегося за плотными облаками солнца. — Это не помешало мне обойти классы, но… В конце концов, ты всегда оказываешься именно тут. — А ты хорошо знаешь меня, Цукаса-кун. — Губы Руи приподнимаются в полумечтательной улыбке, а чужие пальцы вновь гладят её сердце, пусть человек, которому они принадлежат, и не догадывается об этом. — Очень рада знать это. — Ну, ещё бы! — Цукаса польщённо щурится, но в её глазах нет того огня гордости, который обычно сопровождает её уверенную улыбку. Может, думает Руи, он просто смягчается в сумраке нежного вечера? — Ещё бы мне тебя не знать, Руи. Да и… я понимаю, почему ты здесь. — Почему?       Цукаса подходит ближе, и тягучая боль от выправляющихся вмятин, оставленных её пальцами, становится ещё сладостнее. Подойди она ближе — и тонкой проволоки, впивающейся в сгибы пальцев Руи, стало бы недостаточно, чтобы сдержать её от чего-то, чего она и сама не до конца понимала. Но Цукаса останавливается на расстоянии вытянутой руки от ограждения и поднимает голову к облакам, а Руи не может не сделать того же, словно те же пальцы плавным движением приподнимают её подбородок.       «Жаль, звёзд ещё не видно, — внутренне вздыхает Камиширо, вглядываясь в застилающую небо синеву облаков. — Хотя…» — Ну, ясно, что после собрания параллелей тебе хотелось бы выбросить весь ненужный мусор из головы, так что вот! — Цукаса попыталась сунуть руки в карманы свитера, но поздно вспомнила, что их там нет. — А на крыше ты всегда можешь быть самой собой, знаешь… Будто свободнее себя чувствуешь, что ли? А ещё…       Она склонила голову вбок и перевела взгляд за спину Руи. Там, за её плечом, совсем маленькой точкой несмело сияла бледная луна. Руи видела лишь скромный кусочек её, скрывшийся за сизым облаком, но теперь она выглянула наружу, словно перестав бояться. — А ещё тебе нравится небо. Угадала? — Цукаса тянется рукой к солнечному пучку на затылке, когда ветер решает поиграть и с её волосами. — Нечасто такое увидишь. А с крыши самое то любоваться. Так?       Руи кивает. Но небо теперь интересует её меньше всего. Вновь выглянувшее из-за пелены густых облаков солнце лизнуло щёку Цукасы и провело бархатными лучами по персиковым кончикам её волос, окрасив их в огненно-рыжий цвет. Непонятная странная лёгкость погладила Руи по запястьям, прогнав щекотку до самых плеч, а затем до ушей, пробежав по длинной открытой шее.       Нравится небо… да?       А за спиной Цукасы вдруг размытыми пятнами появляются нежно-вишнёвые и бледно-медовые кудри облаков, такие чужие и в то же время совсем родные на фоне мрачной тяжести кобальтово-синего небосклона.       Руи чувствует, как смягчаются её веки, когда Цукаса с улыбкой смотрит куда-то наверх и вдаль, уносясь ввысь, наверное, так же, как эти лёгкие и совсем не холодные новорожденные пастельные облака. — Нет, — вдруг срывается с её губ, а сердце дёргается вперёд, будто испугавшись фантомного укола. — Мне не небо нравится. — А? — непонимающе вскидывает брови Цукаса, возвращая взгляд на Руи.       А Руи ловит себя на мысли о том, что так, в приглушённом полумраке, её янтарные глаза выглядят ещё красивее, глубже и приятнее. — Мне не небо нравится, — негромко повторяет она. — Мне нравишься ты. Цукаса-кун.       Дуновение ошарашенного ветра колышет щекочущие шею волосы — но Руи, вопреки своим ожиданиям, не чувствует напряжения, сковывающего её позвоночник. Только холодная проволока ограждения мешает абсолютному теплу окутать её с ног до головы, но отпустить пальцы Руи не в силах. Это — её последняя опора, позволяющая ей удержаться на ногах и не взлететь, подхваченной тёплым потоком ветра. — Ты мне нравишься, Цукаса-кун, — вновь говорит она, видя застывшее изумление в распахнутых глазах напротив. — Я давно хотела тебе сказать. Возможностей много было, но… кто знает, мы с тобой обе любим пошутить. — Мягкий голос Руи дрогнул в коротком смешке. — Но я не хочу, чтобы ты воспринимала это как шутку. Ты мне правда нравишься. Очень. Не как подруга или актриса. Понимаешь?       Цукаса раскрывает рот — и тут же закрывает его, делая порывистый шаг вперёд, и вдруг лицо её странно кривится, будто ей в ногу впился гвоздь. Руи пронзает током — но Цукаса резко хватается за свитер, прижимая руку к груди, и оттягивает его, поджимая губы. — Да ты… Я… Я понимаю! — пылко бросает она, добела сжимая пальцы. — Да, я понимаю! — Руи отчаяннее цепляется за проволочную сетку, пригвождённая к крыше острым взглядом. — Вообще-то ты… тоже мне нравишься, поэтому, если бы ты шутила, я не знаю, что бы сделала! — Цукаса хмурит брови, глотая взволнованный вздох, но даже в полутьме на её щеках можно разглядеть малиновый румянец. — И вообще… Нельзя шутить о таком! Это очень важно для меня! Поэтому… Поэтому и ты тоже воспринимай меня всерьёз, пожалуйста! — Ху-ху…       Руи расслабленно опускает плечи и с улыбкой замечает, как приподнимаются её брови. Пальцы, до этого схватившиеся за проволоку, свободно повисают в воздухе, чувствуя любовные касания ветра — как и пальцы, что ранее сжимали её сердце. Цукаса смотрит на неё самым твёрдым, самым уверенным своим взглядом — но только Руи может разглядеть в этом взгляде самую зефирную мягкость.       И подарить ей свой. Точно такой же. — Что же… — Невесомые пальцы Руи наконец выпутываются из проволочной сети и тянутся к руке Цукасы, всё такой же напряжённой. Снова холодные — Руи понимает это с первым прикосновением к тёплой коже — и Цукаса, не долго думая, прячет их в своей ладони. — Тогда…       Тепло это мелкими мурашками перескакивает на её запястье, обнимая его широким лёгким браслетом, и Руи может только поддаться сжавшемуся в груди мимолётному желанию и оставить сухой, отчего-то пахнущий корицей поцелуй в уголке губ Цукасы. Может, многие и поцелуем-то это не назовут: так, всего лишь секундное касание, но Цукаса вытягивается по струнке в тот же миг и, щуря зудящие глаза, обхватывает плечи Руи со всей своей горячностью. Для неё это крохотное прикосновение — самое сокровенное и дорогое, что она не доверит больше никому. — Да, — полушёпотом отвечает она на незаданный вопрос.       Им не нужно уточнять. Упоённые скромным счастьем сердца незамысловатыми ударами скажут всё вместо непроизнесённых пустых слов.       Ветер подхватывает их молчание и, покружив над крышей, уносит к облакам, рассеивая его на десятки воздушных хлопьев. И то, что казалось грузной тяжестью поначалу, развеивается по пунцовому небу голубоватой пушистой дымкой. Да, пусть по-настоящему осень заиграет романтичными красками с началом октября, одно маленькое чудо она смогла совершить уже сейчас.       В конце концов, она всего лишь добрый посредник в мире тёплых человеческих чувств.