Слишком нормальный для этой семьи

Утро понедельника было потрясающим: величественные тучи завесили вырвиглазную синеву неба от края до края, моросил дождик, задний двор превратился в болото грязи. Уэнсдэй Аддамс обожала понедельники. По понедельникам всегда случалось все самое интересное! Приходили счета за электричество — Уэнсдэй просматривала их вместе с родителями, чтобы знать, во сколько им обходились ее игры с младшим братишкой. Пагсли так смешно вопил на электрическом стуле, а от его одежды начинал валить пар. Вместе со счетами приходила почтальон, которой нужно было миновать аллигаторов, чтобы добраться до почтового ящика. Аллигаторы весьма изобретательно прятались, но почтальон очень резво бегала, поэтому до сих пор им не удалось оттяпать кусок вкусной ляжки, однако зубастые не теряли надежды. Наблюдать за их милыми соревнованиями было сущим удовольствием! Уэнсдэй распахнула окно своей девичьей спаленки и вдохнула полной грудью сырой воздух. Со двора тянуло тленом могильника, со стороны промышленных районов доносило фабричный дым и смрад городской свалки. На корявом дубе, древнем настолько, что ему еще приносили человеческие жертвы, свила гнездо какая-то разноцветная пичуга и теперь насиживала яйца. Уэнсдэй покачала головой. Выдвинув сундук с оружием из-под кровати, она достала старый китобойный гарпун, прицелилась и выстрелила из окна. Тяжелый кованый наконечник вонзился в ствол. Закрепив веревку за ножку кровати, Уэнсдэй с изяществом канатоходца одолела расстояние до дуба, дотянулась до гнезда и собрала яйца. Они были маленькие и невзрачные. Самое то, чтобы засунуть Пагсли под матрас. Недели уйдут на то, чтобы найти источник вони в его комнате. Расправившись таким образом с назойливым щебетанием под окном, Уэнсдэй отправилась на задний двор, чтобы посмотреть, достаточно ли раскисло грязевое болото, чтобы Пагсли утоп в нем ну хотя бы по пояс. Половицы весело скрипели под ее ногами, пауки разбегались по углам. На лестнице она едва не угодила в чей-то капкан — подумав, она решила, что один из своих собственных, расставленных в надежде, что туда попадется брат или, быть может, какой-нибудь наивный воришка, соблазнившийся слухами о сокровищнице Аддамсов. Вот было бы здорово, уж они бы повеселились в пыточной! На заднем дворе было тихо как в склепе, по земле стелился туман. Уэнсдэй шагнула с крыльца и сразу погрузилась в грязь почти по колено. Духи могикан, застрявших на этой земле со времен кровавой резни первыми переселенцами, давным-давно научили девочку ходить неслышно, едва касаясь травы, как ходят лучшие следопыты. Вытащив ногу, она сделала новый шаг — ступня едва оставила след. Уэнсдэй направлялась на кладбище. Что-то привлекло ее внимание на одной из могильных плит. Над краем виднелась чья-то рука. Иногда мертвецы выбирались из гробов и бродили неприкаянно по городу, и приходилось искать их и возвращать домой: сами они напоминали стариков с глубоким Альцгеймером и не помнили ни кто они, ни где их место. Обычно это случалось под Хэллоуин, а октябрьский холодок уже студил кости, так что стоило проверить. Приблизившись, Уэнсдэй обнаружила, что рука была сама по себе. Длинная, примерно по плечо, она ползла, перебирая пальцами и подтягиваясь на корнях, камнях и могильных плитах, и в тех местах, где слой грязи на ней был не очень толстым, поблескивала металлом. Уэнсдэй с любопытством подняла находку. Живые руки были ей не вновинку: в доме Аддамсов уже был один такой обитатель, Вещь, папин приятель детства или, вернее, все, что от него осталось. Металлическая рука была тяжеленная, и Уэнсдэй понесла ее в дом, чтобы отмыть — грязи было столько, что она составляла не меньше половины веса. У Уэнсдэй появилась замечательная идея, как можно использовать эту чудесную штуку. В последнее время Вещь как-то хандрил, и Уэнсдэй подумала, что ему, должно быть, немного одиноко. Руки — дело такое, они всегда в паре — ну, если не считать тетушку Арахнину, — а находка по счастливой случайности была еще к тому же левой, то есть именно той, которой не хватало Вещи. Отмытая рука оказалась целиком металлической, с красной звездой на плече. Уэнсдэй, подумав, легким движением маркера превратила звезду в пентаграмму и понесла находку знакомиться. Вещь, несмотря на знание морзянки и умение прикуривать для папы сигары, не был в полной мере человеком (а всего лишь примерно по запястье), поэтому на новость о еще одной руке в доме отреагировал с энтузиазмом, но немного не с тем: полез в драку. Уэнсдэй наблюдала со стороны, затаив дыхание. Возможно, стоило рассадить их по клеткам, как кошек, и для начала показать друг другу издалека? Но тогда она пропустила бы такое захватывающее зрелище. Новая рука — Уэнсдэй мысленно окрестила ее Штукой, в пару к Вещи, — сделала Вещь буквально одной левой. За считаные секунды Вещи переломали все кости, и его пришлось запаковать в гипс целиком. Бедняга лежал на подоконнике, как какая-нибудь пепельница из обломков римской статуи, не в силах отстоять свою территорию, а Штука тем временем исследовала дом. Уэнсдэй следовала за Штукой повсюду и чем дальше, тем больше была от нее в восторге. Штука обладала невероятным чутьем на ловушки и не попадалась в капкан ни разу, легко отпрыгивала или откатывалась в сторону от стрел и ядовитых дротиков, вылетающих из стен, хотя они даже не могли навредить ей. В армреслинге ей не было равных, это признала даже бабушка. Обращалась с ножами и пистолетами так, будто делала это всю жизнь, но при этом была совершенно беспомощна в простейших бытовых ситуациях. Штука не умела подавать сигары папе или мотать шерсть для вязания маме, но быстро обучалась — возможно, просто вспоминала что-то свое: ей понадобилось несколько дней, но она очень нежно перевернула пластинку на граммофоне, когда мама с папой танцевали танго в гостиной. У Штуки явно был какой-то план: она отыскивала оружие по всему дому и стаскивала в чулан Вещи, который беспомощно негодовал из гипса. Любопытная Уэнсдэй отнесла Штуку в оружейную и показала, как открыть потайную дверь. В оружейной хранилась папина коллекция, которой хватило бы на перестрелку с небольшим городком реднеков. Штука переходила от одной винтовки к другой, пересчитывала патроны, взвешивала пистолеты в ладони и была, похоже, в своей стихии и полном восторге. Уэнсдэй уже думала, что нашла родственную душу (ну или хотя бы часть души), однако вечером пятницы, когда за холмом пели свою печальную песню койоты, за Штукой пришел однорукий человек. Затянутый в черное по самые глаза, с длинными нечесаными волосами, он сразу чем-то глубинным понравился Уэнсдэй, хотя она и была страшно недовольна его появлением. От гостя воняло разложением, как будто его одежда пропиталась кровью, а сам он спал в склепе — прогулявшись по кладбищу, Уэнсдэй обнаружила, что так оно все и было. В одном из склепов она нашла останки аллигатора и кострище прямо в саркофаге — вероятно, оказалась огненной первая искра, когда-либо вспыхнувшая в черепе дядюшки Калигулы, который при жизни был туповат и невыносимо скучен. Гость несколько дней жил в семейном склепе, жарил аллигатора, которого завалил, несмотря на отсутствие одной руки, и залечивал раны, которые, по всей видимости, и привели его сюда в поисках укрытия. Он не попался ни в один капкан, а во дворе их было немало. Не подорвался на мине, которых тоже было полно. Он проник в дом, что не удавалось никому уже давным-давно, прошел через мамочкину оранжерею, набил рыло гигантской венериной мухоловке, которая пыталась проглотить его целиком, потом попался в паутину в одном из коридоров. Пока он выпутывался из клейкой ловушки и нанизывал на нож одного за другим человекоядных пауков, Уэнсдэй, которая была очень продвинутой девочкой, нашла информацию о нем в Даркнете. Гость оказался убийцей по прозвищу Призрак, больше о нем никто ничего не знал. Призрак долго стоял над колодцем, в котором зимовал гигантский осьминог Сократ, потом зачем-то сказал: «Хайль Гидра» — и продолжил путь. Он бесшумно спустился в подвал, в какой-то мере оправдывая свое прозвище. Уэнсдэй следовала за ним тихо, как мышь. Ей очень хотелось, чтобы Призрак попытался украсть сокровища — тогда его можно будет убить, и Штуку не придется отдавать. Уэнсдэй даже приоткрыла дверь, чтобы блеск золота гарантированно привлек его внимание, но однорукий только окинул сокровищницу цепким взглядом и прошел мимо. Оружейная, с другой стороны, его привлекла. Там они воссоединились с Штукой, которая легко встала на место с щелчком. Гость, теперь уже не однорукий, открыл оружейную — Штука, конечно, прекрасно помнила, как это делается, потому что Уэнсдэй сама ее научила. В оружейной Призрак немного выдохнул, словно до этого находился в напряжении, а теперь вернулся домой. Уэнсдэй задумалась. У Аддамсов было очень, очень много родни. Некоторых она даже и не знала. Мог ли этот убийца быть одним из них? Гость продолжал исследовать подвал. Следующей ему попалась пыточная, посреди которой возвышался громадой электрический стул. Перед ним незнакомец замер. Уэнсдэй сгорала от любопытства. Нужно было убедиться. Она достала из тайника, каких было множество по всему дому, трубку и шип, смазанный ядом кураре. Дунула — шип почти беззвучно вспорол застоявшийся воздух и встретился со Штукой, хотя Уэнсдэй целилась в шею. У гостя была отменная реакция. Шип отлетел, отбитый металлической рукой, а в лоб Уэнсдэй уставилось вороненое дуло. Гость оглядел ее всю целиком, разом, и даже не подумал опустить пистолет. Уэнсдэй прониклась к нему невольной симпатией. Все, кому доводилось навести на нее пистолет — грабители, копы, охотники за оборотнями, — теряли бдительность, видя перед собой маленькую девочку. Все они умирали удивленными, потому что Уэнсдэй терпеть не могла, когда ее недооценивали. — Мне нравится твоя рука, — сказала Уэнсдэй миролюбиво. Штука едва заметно ей помахала, и гость подозрительно уставился на нее, будто раньше руке не свойственна была такая самостоятельность. — Что это за база? — спросил Призрак, все же убирая пистолет. Не потому, что заблуждался насчет опасности, которую представляла собой Уэнсдэй. Скорее, тоже чувствовал с ней какую-то общность. — Это мой дом. Меня зовут Уэнсдэй Аддамс. Гость кивнул, принимая информацию, и даже не подумал представиться в ответ. Он нравился Уэнсдэй все больше. — Ты потерялся? — спросила она по наитию. — В ходе миссии получены повреждения. Функциональность восстановлена на семьдесят пять процентов. Состояние: дестабилизация, головные боли, дезориентация, появление несанкционированных воспоминаний. Необходимость в транквилизаторах, — он покосился на отбитый шип, — отсутствует. — В подвале много опасного. Но ты можешь остаться здесь, если хочешь. Призрак кивнул и вошел в одну из пыточных камер. Там он снял со стены гобелен, изображавший мученичество святого Лаврентия, завернулся в него и лег на дыбу. Поерзав, он, по всей видимости, устроился вполне удобно — дыба была простенькая, самодельная, с валиками только на концах, ее переделали из обычного стола. Минуту спустя он сладко спал. Утром Уэнсдэй нашла его там же, в камере. Призрак висел вниз головой, как летучая мышь, зацепившись ногами на балку под потолком, и то поднимал торс под прямым углом, то опускал. Уэнсдэй наблюдала за ним некоторое время, но когда он спрыгнул на пол и занялся растягиванием ног в стороны — он почти садился на пол при этом, — не выдержала и спросила: — Ты умерщвляешь плоть? — Мне нужны постоянные нагрузки. Тренировки. Здесь есть полигон? Тут Уэнсдэй пришла в голову замечательная мысль. — Ночью шел дождь, на заднем дворе замечательная грязь. Поборешься с моей бабушкой? — Греко-римская борьба в условиях, приближенных к боевым? — уточнил Призрак серьезно. — Противник — модификант? Уэнсдэй не знала, что такое «модификант», поэтому честно пояснила, что бабушка ведьма. Призрака этот ответ, по всей видимости, вполне удовлетворил, потому что больше он ничего не спрашивал. Уэнсдэй нравилось, что он не любопытен. Обычно люди, попадая к ним домой, заваливали ее идиотскими вопросами: «А зачем вам пыточная? А почему в паутине висит скелет кошки? А почему эта картина следит за каждым моим движением? А что ты собираешься делать с этим ножом?» — это было крайне утомительно. — Но сначала — завтрак! — объявила Уэнсдэй, и Призрак послушно последовал за ней в столовую. Если и существовал идеальный тест на Аддамса, то это бабулина стряпня. Нормальные люди от нее либо дохли, либо убегали с воплями. Что ж, жареную саранчу Призрак смолотил за милую душу. Когда какой-то полусырой безногий кузнечик попытался уползти, в него безжалостно вонзили нож и вернули на место. Пагсли смотрел на гостя, разинув рот — ножи всегда были его страстью. Чтобы поесть, Призраку пришлось снять свой намордник. Под ним, к разочарованию Уэнсдэй, было обычное человеческое лицо, ничем не обезображенное. Мама с папой благодушно смотрели на него и обсуждали фетиши на кожаную одежду, кляпы и прочие неинтересные взрослые дела. — Вкусно? — спросила Уэнсдэй. Призрак пожал плечами: — Белок есть белок. Мы таких однажды в Йемене ловили с Командиром... Он тут же потер висок и поморщился, как будто от воспоминания заболела голова. После завтрака семья собралась на террасе посмотреть на борьбу. Бабуля изрядно вываляла Призрака в грязи, но он феноменально быстро учился. Уяснив ее любимые приемы и оценив уровень силы, он умудрился положить ее на лопатки — что не удавалось еще никому, бабушка не зря носила титул чемпиона по рестлингу. Развлечение продолжалось и продолжалось, пока бабуля не спохватилась, что пора готовить обед. Призрак не показывал ни триумфа от победы, ни горечи поражения. Его эмоциональный спектр мог узостью соперничать с Ларчевым. Мама приготовила гостю с бабушкой ванну, чтобы отмыть их от грязи. Извлеченный из своего костюма Призрак был зело вонюч и покрыт многочисленными шрамами — старыми и свежими, еще розовыми и воспаленными на вид. Мама и бабушка восхищенно заохали. — Ах, мон шер, он так прекрасен, — говорила мама папе, — я чувствую вдохновение! Я напишу с него картину и назову ее «Страдание», быть может, казнь святого Себастьяна... — Это будет твоей лучшей работой, кара мия, — отвечал папа. Никто не спрашивал, откуда взялся Призрак и кто он такой: должно быть, они тоже чувствовали в нем вопиющую ненормальность, которая всегда выделяла их самих из безликой толпы. Папа только расспросил его о видах оружия, которыми он владеет, и был так приятно удивлен длиной списка, что пригласил гостя пофехтовать с ним после обеда. Призрак обновил с дядюшкой Фестером ловушки вокруг дома, наставил растяжек с гранатами, пострелял по голубям с Пагсли, оставив того в полнейшем восторге. Призрак казался Аддамсом до мозга костей. Однако чем дольше он жил с ними, тем больше в нем проявлялись черты, которых поначалу в нем не было заметно. Он охотнее разговаривал, реже хмурился. Порой надолго уходил в себя, будто что-то вспоминал, и говорил нелепые вещи — о том, как хорошо пахнет свежевыпеченный хлеб (Аддамсы платили службе доставки, чтобы их снабжали исключительно самым изысканным хлебом с плесенью, так что это было просто дико), как он любит сливы, только-только сорванные с дерева (всем известно, что самые вкусные сливы собирают на земле — в них попадаются черви)... Конечно, он охотно рассказывал о всех тех людях, которых убил, и не скупился на кровавые подробности — Уэнсдэй полюбились его истории и она всегда просила их на ночь, — но после этого он плакал! Ему снились кошмары, но он не рад был им. С каждым днем он как будто становился все более и более... нормальным. Уэнсдэй передергивало от этого слова, но это было, увы, правдой. С Призрака слетала шелуха. Глазным яблоком на торте стал тот случай, когда он бросился спасать Пагсли, на которого Уэнсдэй спустила собак. Он видел свою ошибку только в том, что сделал это без приказа. Тогда Уэнсдэй решила проверить наверняка. Ни один нормальный человек не мог пережить казнь на электрическом стуле, а вот Аддамсу такое было только на пользу. Уэнсдэй отвела Призрака в подвал и велела сесть на стул. — Обнуление? — спросил гость печально, но послушался. Она застегнула наручные крепления и ремень поперек груди. Любой нормальный человек уже на этой стадии начал бы метаться и молить о пощаде, но Призрак, конечно, был не в полной мере нормальным, поэтому проверку стоило довести до конца. Подумав, что своей металлической рукой он вполне может и выломать все, что его держит, Уэнсдэй торопливо опустила ему на голову мокрую губку, которых здесь хранилось целое ведро, и шлем. — Процедура проводится с нарушением регламента, — сказал Призрак, косясь на каплю воды, стекшую с губки по его лбу и зависшую на брови. — Устаревшее оборудование? Уэнсдэй ничего ему не ответила и всем весом повисла на рубильнике. Электрический стул загудел, затрещали разряды. Аппаратура заискрила. Призрак стиснул зубы и затрясся, закатились глаза. Уэнсдэй вернула рубильник в верхнее положение. Гость тяжело дышал и был невероятно, неправильно жив. Сомнений быть не могло: он не был обычным человеком. По щекам его катились слезы, в горле клокотали рыдания. — Я помню, — прохрипел он, — я помню, кто я... Я помню мое последнее задание... — Он поднял расширившиеся глаза на Уэнсдэй. — Я знал его! И он жив! Он с мясом вырвал ремни из подлокотников и вскочил. — Уэнсдэй Аддамс, — сказал он ласково, — спасибо вам и вашей семье за гостеприимство, но мне пора. И, мисс Аддамс... Меня зовут Баки Барнс. Уход Призрака опечалил всех в доме. Папе стало не с кем фехтовать, дядюшке Фестеру и Пагсли — минировать двор, мама утратила музу, бабушка — достойного соперника. Уэнсдэй вспоминала его рассказы о людях, которым он вышиб мозги, и тоже тайком вздыхала. Надо было хотя бы отрезать ему руку на память. И только Вещь был страшно доволен, потому что о нем наконец-то вспомнили и извлекли из гипса.