Феерия горькой иронии

      Я брался писать эту долбаную книгу уже в сотый раз, да нет в двухсотый... Я переписывал одну только первую главу двадцать семь раз, и это выходило скучно. Я прочёл множество первый глав, множество первых глав в любимых книгах, и всё больше убеждался, что начинать надо с гробов и трупов. Почти наверняка это заинтересует читателя. Проблема была в том, что писал я вовсе не ужасы и даже не триллер, я хотел написать драматическую эпопею. А начинать её с трупа пошло. Но что поделать, раз я сам в большей степени интересовался именно трупами, убийствами, расчленёнкой и маньяками? Раз читаю только ужасы? Многие даже не считают это литературой. В противовес книга, получившая престижную премию старой школы, как правило скучна, затянута и тяжела в чтении, зато именно в ней критики и любители сложного монотонного чтения находят признаки гениальности. Я говорю признаки, потому что не думаю, что среди писателей вообще есть гении. Возможно, финансовые, те, что продали чушь навроде Пятидесяти оттенков серого за кучу бабок. Это, действительно, было гениально. Но гении в прямом смысле слова... Нет, это вряд ли. Писатели не открывают новые звёзды, не изобретают лекарство от рака, не спасают жизни, и не исследуют источники альтернативной безопасной энергии. Я всегда охреневал, насколько круты астрофизики. Не бывая в космосе, они умудрились открыть чёрные дыры, релятивистское излучение, магнитары, пульсары, магнитные поля солнца, и ту шикарную штуку — фазовый переход, который в одно мгновение может превратить нашу вселенную в другую.       На одной планете есть всего один хищник — это человек. В одной вселенной может быть так же один хищник — цивилизация третьего типа.       Это одна из теорий о том, почему вселенная молчит. Почему мы до сих пор не видим все эти тарелки и зелёных человечков, почему не совершаем туристические поездки на планету с непроизносимым названием. Там некому говорить, а те, кто мог бы с нами поговорить, скорее всего нас убьют, если только узнают, что мы вышли за пределы нашей солнечной системы, потому что во вселенной может быть только один хищник.       Я был поражён и разочарован одновременно. Представьте себе, что эта долбаная вселенная, огромная, чёрная, пугающая и завораживающая фактически существует для одного вида, и не для нас, потому что несмотря на то, что мы далеко ушли от братьев обезьян, в сравнении с цивилизацией третьего типа мы будем неотличимы не только от обезьян, но и от муравья и даже камня. А теперь представьте, что даже в своём видовом сообществе, есть те, кто создал огромный адронный коллайдер, а есть те, кто… ну не знаю, не буду скатываться в пошлость и описывать типичного городского жителя с офисной работой, нет. Можно просто представить себя. Итак, я не офисный работник, я мою унитазы. В смысле моих мозгов не хватило даже для того, чтобы притвориться, будто я что-то знаю о продажах. Я ни черта не знаю и не смогу вам ничего продать. Более того, я и не хочу ничего вам продавать. И хотя у меня есть три года колледжа по специальности, которая как раз и учит продавать, я просто протирал штаны все три года, надеясь, что, когда закончу его, меня сразу засыплют предложениями о работе.       Хотите правду? Продажники — нарыв на теле человечества. В этом мире никому и ничего не нужно. У нас всё есть. Есть что носить, есть где спать, есть что есть. Ах да, есть чувак, который моет унитазы! И ваши унитазы всегда чисты и свежи для вас. По сути человек ни в чём не нуждается. Может, в новой модели телефона или в более статусной тачке, или брендовой одежде. Да, разумеется, он во всём этом нуждается, но только тогда, когда у него есть старая модель телефона, тачка вообще и он не голый. Но будем честны с собой. В самом ли деле нужна эта самая новая модель телефона? Продажники говорят вам, конечно! Без неё вы не будете чувствовать себя уверенно, и там есть 5G, а у вас? У вас есть 5G? В общем, вы и сами знаете, что такое общество потребления. И это круто на самом деле. Просто, когда ты моешь унитазы, тебе не нужен статусный телефон, и уж точно не нужна брендовая одежда. Вечером я возвращаюсь в съёмную ледяную конуру, пью дешёвое вино и притворяюсь, будто бутылка стоит сто евро, а не четыре. К концу вечера я так пьян, что с трудом соображаю, как бы мне дойти до туалета и попасть струёй в унитаз. В конце концов, мне его и мыть потом.       Я засыпаю на диване под очередной сериал, снятый по Кингу, и сплю так крепко, что не слышу криков героя, когда того убивают. Если же я вдруг не пью, я не сплю вовсе. Но потом я всё равно пью, потому что ненавижу каждую секунду своего существования. Я бы сказал, что оно бессмысленно, что это убивает меня и не даёт спать по ночам, но я уже взрослый мальчик и понимаю, что существование вселенной не имеет никакого смысла. Ты просто живёшь и всё. Ну, или не живёшь. Тут сложнее, я исследовал более сотни историй о том, как люди убили себя или пытались убить и выяснил, что стопроцентного способа не существует. Его действительно нет, ведь люди очень живучие твари.       В общем, я не думаю, что мойщику унитазов стоит стыдиться себя, нет. Я думаю, что мойщику унитазов вовсе не стоит задумываться о таких вещах. Поэтому я решил написать книгу. В смысле, это же будет круто, если она вдруг станет бестселлером типа Пятидесяти оттенков серого, но только в моей книге будет смысл. Да. Так и будет. А пока возвращаясь к первой главе, я опускаюсь до пошлости и описываю похороны. И похороны это мои.

* * *

      В психушках не всегда лежат шизофреники. Тут есть суицидники, биполярщики — они вообще стрём какие мрачные, есть просто дурачки, но они скорее просто тупые и безобидные, есть опасные, у них отдельные палаты, больше похожие на тюрьмы, есть и такие, которые убили людей. Есть те, кто косит от чего-то. У нас есть злостный неплательщик алиментов, отец пятерых детей. Он сказал, что лучше пролежит всю жизнь в психушке, нежели будет содержать пятерых спиногрызов. В этом случае он скорее станет бездомным бомжом и сдохнет под мостом Темзы. Во всей этой пёстрой шушаре есть люди с хронической депрессией, которые иногда ложатся в клинику поправить мозги. Вот к ним-то и принадлежал Клод. Он лежал здесь второй раз. В первый сразу после смерти жены. Тогда Клода откачали после алкогольного отравления. Он выжрал в одиночку почти бутылку вискаря. После такого обычно умирают, но Клоду повезло.       В этот раз Фаустус выглядел значительно лучше, он пришёл в клинику сам, чем немало переполошил персонал. У нас мало известных пациентов, и Клод несомненно выделялся среди прочих. Он был реставратором. Его даже по телеку показывали. Фаустус руководил реставрацией замка графа-развратника, сдохшего от чумы в восемнадцатом веке. Наследников этот старый хрен не оставил. Помню, как удивился, когда узнал, что фамилия этого графа такая же, как у моей бабушки Эльзы — Транси. Сейчас этот дворец, не иначе, выкупил польский миллионер и поселился там как какой-нибудь можновладец. Говорят, он даже павлинов завёл в саду.       Клод был красив, даже утончён. А ещё он явно не был каким-нибудь клишированным офисным быдлом, который дальше маркетингового сленга ни в зуб ногой. В общем, как-то я погладил свою униформу и нацепил тупой бейджик с моим именем. Я никогда не представлялся первым именем, потому что стеснялся его. Моё второе имя Джим казалось мне подходящим. Но руководству психушки виднее, поэтому на моём бейджике было написано: Алоизиус. Как вы отнесётесь к тому, что уборщик Алоизиус отдраит ваш сортир? Лука, впервые увидев меня с этим бейджем, долго ржал, а потом сказал, что для некоторых мужиков это может стать любимой эротической фантазией.       Что ж, видимо он, в самом деле, разбирается в таком. Уже через полчаса разглядываний, Клод предложил трахнуться. А я что? Я ничего, я человек слабый и поддающийся дурному влиянию. Читайте Алоизиус, в переводе с неизвестного языка — долбоёб.       Долбоёба нагнули в ванной, совмещённой с санузлом, и хорошенько отодрали. Видимо, моя выглаженная форма произвела впечатление. После я ещё день чувствовал фантомную палку в заднем проходе. А Клод даже взглянуть на себя не дал. Нечестно.       Обычно я не ожидаю слишком многого. В смысле, когда это было про меня? Когда вдруг шикарный мужик оказывался из моей лиги? Никогда. Никогда такого не было! Большинство мужиков, которые клюют на меня, самые настоящие придурки. Оно и понятно, мало кто хочет выебать кого-то настолько жалкого. Тем страннее было то, что встало у Клода.       Будет честным сказать, что на самом деле мы познакомились с Фаустусом, когда он лежал в нашей больнице в первый раз. Тогда прошло два дня, как его привезли. И несмотря на то, что он был небрит, нечёсан, а ещё пару дней назад заблевал врача и несколько медсестёр, это не помешало ему стать самым горячим пациентом по мнению всё тех же медсестёр. Я пришёл к нему в палату и привычно начал возить тряпкой, когда увидел, что он вовсе не спал. Его взгляд был стеклянным, он апатично следил за моими движениями, и я понял, что его накачали чем-то убойным.       — Ты пропустил, — услышал я. Взглянув на Клода, больше похожего на овощ, я подошёл к нему.       — Чего? — спросил он меня, чуть враждебно. — Тебе не похую, что я пропустил, а что нет?       — Похую, — ответил он.       — С чем лежишь-то?       — Депрессия.       — Алкоголизм, — прочитал я в его медкарте, висевшей на кровати.       Он недовольно фыркнул и отвернулся.       — Хреново, у тебя дофамин вообще не вырабатывается.       — И что это?       — Гормон счастья для тупых.       — А ты что на медика учишься?       — Выучился уже. Видишь, работаю, — кивнул я на тряпку.       — И что они будут делать с этим дофамином?       — Пропишут таблетки счастья. Будешь весёлый-весёлый, умилительный, как трёхлетка.       — Трёхлетки мерзкие, — сказал он.       — Это пока, — доверительно сообщил я ему. — А потом тебе и срущие в памперс младенцы понравятся.       Я сел подле него и сложил локти на постели. Он лениво и задумчиво смотрел на меня.       — Никогда не понравятся, — признался он. — Я одного такого бросил. Срущего в памперсы.       — Отец года, — сказал я, улыбаясь во весь рот.       — Ну и чего ты уставился?       — Хочешь, я тебе прямо сейчас дофамина подарю? — спросил я интимным шёпотом.       — Сам свою наркоту жри, — сказал он с отвращением.       — Я не какой-то наркоша-дилер, — сказал я чуть обиженно. — По-другому.       — Это как?       Я оглянулся назад, дверь в палату была прикрыта. Тогда я опустил руку к его паху и едва сжал его член. Он напряжённо одёрнул мою руку.       — Совсем охренел? — спросил он серьёзно. — Это норма домогаться до пациентов?       — Да может ты под кайфом сейчас и тебе всё кажется.       — Не может мне такого казаться, — сказал Клод упрямо.       — Откуда тебе знать. Я видел, ты приехал почти с пятёркой промилле. Знаешь, что это такое? Это верная смерть. То, что тебя с того света достали, чудо. А может, и не достали.       — Тебе это зачем нужно?       — Ну хочу я мужику красивому отсосать, что тут такого?       Фаустус фыркнул, едва заметно улыбаясь.       — Вот уж не думал, что я такой ещё кому-то нужен буду.       — Я не говорил, что ты мне нужен.       — Ну и чего тогда полез?       — Сказал же, полечу тебя. Знаешь, какая у меня глотка глубокая? Вряд ли тебе так кто сосал.       Он насмешливо смотрел на меня, но потом вдруг сам схватил меня за голову и приблизил к себе.       — Будешь плохо сосать, пожалуюсь главврачу, что ты меня домогался.        «Ну и ублюдок», — подумал я тогда. Правда, я уже тогда знал, какой он на самом деле ублюдок.       Я отсосал ему так, как никому до этого. Старался изо всех сил, будто в конце этого минета меня ждала верная смерть. Долгое время у него не вставало. Член был вялый, а он крепко держал меня за голову и буквально насаживал на него. Но постепенно после долгих стараний, тяжёлого дыхания и кряхтений, я почувствовал, как член стал твердеть. Дубина у Клода была что надо, и после этого отсоса у меня болело и першило горло. Он насадил меня до конца, до лобковых волос и кончил, с силой выдыхая полустон из сжатых зубов. Выглядел он так, будто готов был испустить дух вместе со спермой. Спасибо, что он не помер тогда. А ведь Клод в самом деле был под наркотой какой-то. Врачи вкололи ему тогда убойную дозу транков, чтобы он не перерезал себе вены или не вздумал повеситься. Это было почти чудо, что он кончил, потому что обычно от транков не стоит вовсе.       Он заснул сразу, как кончил, а я домыл его палату и ушёл, ни на что не надеясь. Сейчас всё было иначе. Клод был в себе, а я… Что ж я тоже был в себе. В этот раз я был в себе больше, чем когда-либо.       — Долго в этот раз пробудешь здесь? — спросил я у него. Он курил пижонские сигареты, но никогда не делал этого в курилке. Клод ненавидел запах прокуренной одежды и волос.       — Неделю, — ответил он. — А что?       — Нахрена ты снова сюда вернулся?       Он пожал плечами.       — Дофамина тут много.       — Для этого необязательно ложиться в психушку, ты мог просто снять кого-то или сходить в гей-бар.       — Вообще-то мужчины меня не интересуют.       — Я заметил.       — Я серьёзно, — ответил Клод. — Меня не тянет на мальчиков. Только на…       — Уборщиков?       — Тебя.       — Чёрт, это прозвучало как признание в любви. Надеюсь, это было не оно.       Он промолчал.       — А что насчёт тебя? Ты часто это делаешь с другими?       — Ты в курсе, что геморройный бойфренд? Даже если так, то что?       — Я просто не понимаю, зачем молодой парень тратит время на это.       — На что на это?       — На такую жизнь, — он обвёл глазами палату. — Ты явно неглуп, тогда почему ты здесь? И что за надобность лезть к мужику вдвое старше себя? С явными проблемами с головой?       Он ничего не знал. Он настолько ничего не знал, что иногда это доводило меня до истерического смеха. Но в тот момент его незнание разозлило меня. Я хотел дать ему по морде, а лучше душить и смотреть, как он медленно умирает. Ведь во всём происходящем виноват был только он. И я бы сказал ему правду. Если бы только знал, что делать потом с этой правдой.       — Я буду писателем, — ответил я, нервно улыбнувшись. — Собираю материал.       — Чушь! — сказал он резко. — Всё, что ты говоришь — враньё. Ты патологический лжец.       — А ты алкаш, — я отобрал у него пижонскую сигарету и затянулся. Она у него даже пахла какой-то маракуйей или ещё чем. Дрянь бабская. Он схватил меня за затылок и притянул для поцелуя. Клод любил глубокие поцелуи, так, чтобы язык доставал до глотки. Также он был любителем глубокого минета, да и вообще, он любил доминировать.       Знаете, что хорошо в отношениях со взрослым мужиком? Его снисходительность. С ровесником почти всегда чувствуешь себя идиотом: недостаточно интересным, недостаточно успешным, недостаточно сексуальным. Мужчины постарше и особенно сильно старше, почти всегда ведут себя так, будто ты ребёнок, и многое прощают.       А ещё он будет нудеть по поводу тонкой куртки или паршивого обеда, говорить о необходимости нормальной еды. Кому-то осточертеет это слушать. Кому-то. Но я всё это любил. Я был не избалован вниманием, ни родительским, ни каким бы то ещё.

* * *

      Какой бы паршивой не была твоя жизнь. Она всегда может стать хуже. И что больнее всего, терять её всё равно не хочется. Самому жалкому ничтожному человечишке хочется жить. Тянуть эту лямку невыносимого существования, только бы не лечь в землю. И лишь потому, что мы ни хрена не знаем, что нас ждёт. Кого-то утешает мысль о рае, кого-то ужасает о мучениях в аду. Но на самом деле всех нас пугает возможное небытие. В детстве я ловил себя на мысли, что совершенно не представляю, где я был, пока не родился. Это казалось очень страшным. Я не родился, меня не было, совсем нигде не было. Разве не странно, что мир существовал без меня? Без меня родился, без меня жил. Без меня было множество открытий, войн, бедствий, рождений и утрат. Всё это было без меня. А те, кто ушёл, никогда не знали обо мне и не узнают. И то же ждёт мир после моей смерти. Люди будут жить, не подозревая об уборщике Алоизиусе. О том, как он любил вселенную и ненавидел то, сколь мелким был сам, и сколь незначительным было человечество. Какой бы масштабной не казалась людям их жизнь, какой бы трагической или наоборот восхитительно-грандиозной, на самом деле она не стоила ровным счётом ничего. Это пшик. Вселенной насрать, как часто ты молился Богу, сколько хорошего и плохо совершил, верил ли ты в неё или в мужика на облаках. Для неё ты всего лишь песчинка среди множества таких же незначительных песчинок. Поэтому, когда человек изо всех сил пытается жить, цепляясь зубами даже за своё никчёмное существование, не удивляйтесь. Он подозревает, что его смерть значит для других столько же, сколько его жизнь — примерно ничто. Она имеет значение только для него самого.       Помню, как отец стоял в дверях и смотрел на меня, подле него стоял чемодан. У отца были светло-карие, почти янтарные глаза, они пугали и завораживали меня. Но в тот раз он смотрел по-особенному. Он вдруг заметил меня. Будто не я шесть лет прожил с ним под одной крышей. Отец неловко похлопал меня по голове и навсегда ушёл. То была единственная ласка, которую я получил от него. Никогда до того времени он даже не пытался коснуться меня. Любил ли я его? Как и положено ребёнку. Люблю ли я его сейчас? Да. Я люблю его, но вместе с этим я так обижен на него, я так зол на него, что иногда хочу избить до полусмерти, выкрикивая ему в лицо, сколь незначительно его существование для меня. Но это была бы ложь. Нельзя ненавидеть того, к кому ты равнодушен. Ненавидеть можно только того, кого ты когда-либо любил или хотел бы любить. Что же касается отца, всего одним своим решением он объяснил мне, какое именно место я занимаю в его жизни.       — Как умерли твои родители? — спросил я как-то Клода. Мы стояли на узеньком балконе, который соединял старое и новое здание клиники. Некрытый и очень старый он располагался как раз над внутренним двором. Ходить сюда было незачем. Двери запирались, а ключи были только у обслуживающего персонала вроде меня.       — С чего вдруг такие вопросы?       — Не ломайся, — попросил я, опираясь на высокий бордюр за спиной. — Как они умерли?       — После войны моя мать работала на фарфоровом заводе в Дрездене. Покрывала глазурью посуду. Во время войны завод, точнее его подвал использовался как бомбоубежище, потом он же стал могильником.       — Могильником?       — После бомбардировки города было слишком много трупов, хоронить их не успевали. Ты хоть не врач, но всё равно должен знать, трупы — источник заразы. Те, кто там спрятался, не выжили. Моя мать была там. Совсем ещё маленькая. Выжила только она.       — Она заразилась там чем-то?       — Не совсем так. Обычно здания после трупов тщательно обрабатывают. Но тогда это было не первостепенно. Убитых было слишком много. В общем уже после войны, завод открыли, моя мать пошла туда работать.       — Разве её не должно было… пугать это? Работать там, где умерло столько людей, и где она сама чуть…       — Мне всегда казалось, что она сожалела, что выжила. Или испытывала вину за это. Но она всё равно погибла там. Её убила спора стафилококка. После этого в подвале взяли пробы, а потом обработали его.       — Каков шанс, что спустя несколько лет эта спора убила бы именно её? И вообще убила бы?       — Невероятно мал. Но, как я и сказал, она хотела этого. Если бы стафилококк её не убил, она бы решила проблему сама.       Как интересно в устах Клода звучит синоним слова жизнь. Проблема. Поистине, он сын своей матери. А я, видимо, сын своего отца.       — А твой отец?       Клод нервно улыбнулся, и внимательно посмотрел на меня.       — А твой отец? — спросил он в тон мне. Я сглотнул сухим ртом. На одно мгновение мне показалось, что он всё знает. Я отвернулся от него.       — Он ушёл.       — И всё?       — А что? Должно быть что-то ещё? — спросил я хлёстко.       — Всегда есть что-то ещё.       Наши две недели «отношений» растянулись на три-четыре, продлились больше месяца… полугода. Он выписался, как и планировал, и мы встречались у него дома. Пару раз он приезжал ко мне, но моя квартира выглядела слишком жалко. Зато его дом был образчиком комфорта и уюта. У него было множество книг по архитектуре, по итальянскому зодчеству, средневековым дворцам, готическим европейским постройкам и множеству совсем уж специфических: плитке пятнадцатого века, витражам, изразцам и прочему. Клод превосходно рисовал. Более всего меня поразила базилика Святого Петра. Клод сделал более десятка рисунков с фасада и внутреннего убранства. Этот человек казался мне безупречным. Был ли он таким? Вряд ли. Временами я думал, что внутри Клод пуст, чистый лист, не знающий, кто он. А все эти его умения и доказательства успеха, которыми он окружил себя, должны были напоминать ему, кто он и чего стоит. Разве среди всех этих его достижений было место для меня?       В спальне Клода огромная кровать, и я бы пошутил о его комплексе неполноценности, если бы не мой собственный. Мы трахались как одержимые. Моя задница онемела от боли. Кожа в засосах и синяках зудела. Клод выглядел не лучше. Но я всё равно хотел ещё. Я не знал, чего точно. Признания? Объяснений в любви? Клятв? Нет, я бы всё равно ему не поверил.       — У тебя есть какая-нибудь официальная одежда? — спросил он как-то за завтраком. Точнее завтракал я, а он делал пометки на полях какого-то отчёта.       — Поведёшь меня под венец?       — На свидание.       — Клод, я и так тебе дам, — насмешливо ответил я. Он смотрел на меня сочувствием.       — Дело не только в сексе.       — Точно, дело в любви.       — Ты хоть иногда можешь быть серьёзен?       — Честно говоря я в ужасе. Меня никогда не водили на свидания.       — А ты сам?       — И я сам тоже.       — Тогда это твой первый раз.       — Будь со мной нежен, любимый, — протянул я манерным голосом.       — Понял, куплю тебе костюм, — сказал он, и вернулся к чтению.       Наверно я должен был быть польщён. Любой бы точно был. Раз шикарный мужик, который трахает меня, вдруг решил выйти со мной в люди, да и ещё при этом купит мне дорогие шмотки. Только он и так должен был это делать. Но не для меня, для Джима. Для сына, которого бросил. Для того, кого смог коснуться всего раз.       Он никогда не интересовался тобой, Джим. Он даже не знает, кто ты. Он не знает, где ты. Он не знает, что ты бросил учёбу, потому что ненавидишь себя. Он не знает, что ты трахаешься с мужиком в два с половиной раза старше тебя. Он ничего не знает. Но хуже того, он не хочет знать. Для него незнакомый парень с тугой задницей важнее тебя.       Я отобрал его бумажки и сел ему на колени, смотря в светло-карие глаза. Они всё ещё пугали и завораживали меня. Жёсткие тонкие губы были искривлены в усмешке.       — Так и будешь сидеть?       Я впился в его губы, чувствуя, что на мгновение Клод растерялся. Это был болезненный поцелуй, жадный, всепоглощающий. Если бы я мог, то сожрал бы его. Я нащупал его ширинку и расстегнул её. Мягкая ткань трусов плотно облегала его чуть возбуждённый член. Пройдясь по всей длине, я вытащил тот, чувствуя, как он стал твердеть.       Клод целовал меня и подавался на ласки. Я был растянут им ещё утром в душе, и теперь всё, что мне было нужно сделать, это сесть на его восхитительно скользкий и горячий член. Клод приподнял меня и насадил. Ему было тесно, а я впервые за все разы нашего траха ощутил не наслаждение, а отчаянную горечь. Вот он внутри меня, так близко, как возможно, но он всё ещё понятия не имеет, кто я. Он всё ещё трахает какого-то уборщика из психушки, удобную интересную зверушку.       Я вжался в него, крепко обнял, чувствуя, как к горлу подкатил ком разочарования. Ну какого хрена я полез к нему? Зачем? Это он должен быть в ужасе, он должен так хотеть меня, что, когда узнает правду, быть убит ей. Меня трясло, душили слёзы.       — Что случилось с твоим отцом? — спросил я тихо. Он вздрогнул и замедлился.       — Что?       — Ты так и не рассказал мне, — он оторвал меня от себя и посмотрел на меня.       — У тебя что, фетиш такой? — спросил он с раздражением.       — Почему ты не говоришь о нём?       — А ты о своём много говоришь?       — Я бы поговорил, если тебе интересно.       Клод выдохнул и устало откинулся в кресле, а я так и остался сидеть на нём.       — Чего ты хочешь?       — Я ведь сказал. Узнать, что случилось.       — И ты решил, что лучше всего спросить, пока мы занимаемся сексом?       — В другое время ты отмахиваешься.       — И сейчас сделаю то же самое. Это вообще тебя не касается, — резко ответил он.       — Так забавно то, как ты злишься, пока твой член во мне.       — Тебя что это заводит? — спросил он с долей удивления. Он окинул меня подозрительным взглядом, а потом вдруг обхватил мою шею рукой, постепенно сильнее сжимая её. Я был так потрясён, что даже не сопротивлялся. — Тебе нравится, когда я зол на тебя?       Я хотел ответить, но из горла вырвался только сип. Теперь я ощущал, насколько крепкой и болезненной была хватка. В глазах стало мутно, но мой член вопреки всем этим тревожных признакам стал только твёрже. Пиздец, я извращенец…       Клоду, кажется, тоже это нравилось. Он опрокинул меня на стол и, не разжимая руки, начал двигаться. Один его взгляд приковывал к месту, делал меня безвольным и беспомощным. Теперь я чувствовал, что я его, что принадлежу только одному ему, ни толики внимания не ускользнёт мимо, весь он смотрел на меня, ощущал меня и трахал меня.

* * *

      Меня тошнит от собственного лица, это миловидное лицо пустышки. Это то, кем я являюсь. Бесполезным дерьмом. Я не совершал в своей жизни ничего ни достойного, ни человечного, ни милосердного. Ничего. Я не умею этого. Я не умею даже сопереживать. Всё, что я могу, это жалеть себя, упиваться собственным ничтожеством и вести жалкий образ жизни. Я прячусь за цинизмом, за ядом, который источаю на каждого, кто посмеет проявить ко мне симпатию. Но если бы только это. Господи, может, я бы, как и Клод, просто подсел на антидепрессанты? Возможно, они бы даже помогли мне. Моей матери недолго помогали. Но что тогда делать с миром? Что делать с непереносимым разочарованием от того, что мы семь миллиардов творим на одной маленькой планете? Никто не обещал, что здесь будет хотя бы терпимо. Но я, как и прочие, надеялся на это. А с самого детства ты слышишь, что должен терпеть. Терпи, потому что терпят другие. Пытайся, как делают это другие. Выживай, потому что другие выживают. И может, когда ты станешь старым и дряхлым, когда на шее у тебя будут складки как у шарпея, а сам ты не сможешь держать дерьмо в кишке, и будешь делать это в памперс, может, тогда ты скажешь, что всё это было не напрасно. Зачем рождаться в таком мире? Вот, чему мы должны посвятить множество и множество нравственных уроков. Стоит ли вообще быть. Быть не конкретному человеку, быть людям, разуму. Или единственное, что может сделать разумное существо — это убить себя?       Клод говорит, что у меня хроническая депрессия. Я говорю, что у него ни хрена нет квалификации, и что депрессия у всего человечества. Депрессия, кризис веры, бессилие... Мы пьём, чтобы заглушить муки совести, мы трахаемся, чтобы почувствовать себя любимыми, мы едим, чтобы наслаждаться хоть чем-то, мы даём деньги нищим, чтобы показаться себе милосердными. Но всё это в конечном итоге нужно, чтобы хоть как-то пережить невыносимое настоящее. Пережить себя, пережить людей и пережить общество, государство, законы, весь чёртов земной шар.       Хочешь жить? Нет.       Хочешь жить?       Нет.       Я видел, как отец трахал мою мать. Они делали это, пока я спал рядом. Неужели они верили в то, что я спал? Или может, они надеялись, что я увижу их? Иногда я хочу спросить об этом Клода. Узнать, его отец так делал?       Бутылка вина быстро опустела, но на её смену стояло ещё две. Я уже, впрочем, ни черта не соображал. Фаустус уехал на выставку, стенд с новыми технологиями по реставрации наверняка заинтересует таких же зануд, как он сам. Меня его работа не трогала. Скорее я ему завидовал, что его в жизни что-то так сильно занимает. Я вновь уселся за роман, переписал несколько абзацев, добавил диалоги, которые как мне казалось, лучше раскрывали конфликт персонажей, и понял, что всё это полная хрень. Эпичный роман? Серьёзно? Каким образом я могу написать то, о чём только слышал? Если бы я спасал жизни, был хирургом или пожарным, или хотя бы помогал беженцам с ночлегом… Да что угодно. Но нет, я мою, твою мать, сортиры! Так что я вообще могу знать о чужих жизнях? Я нормального человека за последние три года видел несколько раз и то за прилавком магазина. Всё моё окружение — это психи и жадное начальство.       Выбухав ещё полбутылки, я понял, что писать сегодня не буду. Я лягу на продавленный диван и скорее всего засну раньше, чем пройдёт заставка сериала. Ненавижу это, ненавижу засыпать вот так, ненавижу просыпаться и понимать, что вновь нарушил данное себе обещание не пить. Весь день я собран и почти свеж. Но к вечеру раздражение и ненависть ко всему опять берёт верх. Господи, как же мне хреново. Как невыносимо всё, и я в особенности.

* * *

      Когда Клод вернулся, я представлял собой жалкое зрелище. Я взял чужие смены, чтобы не находиться дома в одиночестве. Драил унитазы с таким тщанием, что ещё чуть-чуть и в них можно было бы увидеть своё отражение. Мне достался блок С — тот, где сидят рецидивисты-маньяки и убийцы, поехавшие кукушкой. Санитары этого блока люди особые. Несмотря на то, что в клинике применяют все меры безопасности, а самых опасных связывают, есть те, кто пользуется относительным доверием. И вот они-то и могут стать причиной несчастного случая. В прошлый раз Стэнли Уилброк — здоровый детина лишился пальца, когда Уорис откусил тот за то, что Уилброк убрал кучку скомканной туалетной бумаге, раскиданной по палате. Ну и кровищи же было. А как громогласно визжал Стэнли, будто сирена. Палец пришили, но он не прижился. Оказалось, что у Уориса во рту была буквально лаборатория гнилостных бактерий. Палец загноился и, если бы Стэнли вовремя не прокололи антибиотики, он мог лишиться руки.       В обычное время я бы ни за какие деньги туда не сунулся. Но моё чувство самосохранения было притуплено литрами красного вина и множеством смен, я чувствовал, что вот-вот свалюсь в обморок от усталости. Происходящее мне казалось каким-то ирреальным.       Обычно сюда ходят по двое, один убирает, другой следит за пациентом. И в этот раз всё было так же. За исключением того, что я был как обдолбаный, Чак же был обдолбан на самом деле. Чак — любитель девочек и дешёвого пойла, ночами он пропадал в барах и пабах. Утром надевал свежую рубашку, яростно чистил зубы и выпивал много кофе. За его густой кудрявой бородой почти не было видно то, насколько он на самом деле помятый. И вот мы два придурка стояли в дверях Боба Милса — отъявленного ублюдка. По-хорошему мы должны были проверить его, обычно он лежал словно мертвец в саване, замотанный в смирительную рубашку. А если нет, значит Боб вёл себя хорошо, но лучше бы его было пристегнуть к постели. Боб не был в смирительной рубашке, он спал под тонким одеялом. Чак опять залипал в телефоне, переписывался с очередной конфеткой, как он их всех называл. А я с больной спиной и не менее больной головой, трясущимися руками, смочил губчатую тряпку и привычно начал возить ей по полу.       — Ты бы видел, какая она горячая, — хвастался Чак. — А какие сиськи. Боже…       — Чувак, я не хочу это слышать, — ответил я вяло.       — Говорит, что хочет встретиться ещё.       — Снял шлюху в баре, разумеется она хочет ещё.       — Ой, да завались. Сам давно трахался?       Я бы мог сказать ему, в каких именно позах меня ещё неделю назад ебали и как часто, но меня мутило. Чак принял моё молчание как признание несостоятельности на личном фронте, поэтому и дальше разглагольствовал о том, что снять девчонку это целое искусство. Я слушал его фоном, сосредоточив внимание на том, как губка быстро и легко впитывала воду. Одно время мы мыли синтетическими тряпицами, но толку от них было чуть. Наклонившись в батарее, я заметил что-то блестящее, этим чем-то оказался корпус от ручки. Чуть погнутый и явно погрызенный. Достать его я не успел, сначала в затылке сильно потяжелело, послышался стук и стало больно, а следом на моей шее оказалась петля. Горло сдавило. Я пытался вдохнуть, но изо рта исходило только бульканье и хрипы. Лицо горело. Вцепившись в тугую удавку руками, я пытался сделать хотя бы один вдох. В голове гудело, ныл затылок, пульсировали виски. В глазах потемнело, и я стал оседать.       — Чувак! — услышал я возмущённо-удивлённый возглас Чака.       Горло болело, следом за ним пришла тупая боль в затылке. Я сглотнул пару раз, чувствуя резь. Нехило этот козёл меня придушил. Пожалуй, Клоду далеко до него. Я открыл глаза и увидел знакомую палату. У себя же и положили. Тем лучше. Моя страховка рассчитана только на редкие чихи. В палате никого не было. Я попытался сесть и понял, что моя шея закатана в жёсткий фиксатор. Ну и красавец я наверно. Пока я раздумывал, чем именно мне грозит наша с Чаком халатность в обращении с Бобом Милсом, дверь открылась и на пороге возник тот, кого я никак не ожидал увидеть — мой отец.       Клод молча смотрел на меня. В накинутым на плечи халатом он походил на врача. Очень горячего врача. Если бы у меня не болело горло, затылок и не ныл от голода желудок вместе со спиной, я бы точно возбудился.       — Привет, — хрипло сказал я. Голос был сиплый, едва различимый.       — Привет, — он подошёл ближе. — Хреново выглядишь.       Я пожал плечами, но тут же скривился. Он поставил рядом с моей койкой стул и сел на него.       — Яблоки принёс? — спросил я нагло, хотя яблоки терпеть не мог.       — Гондоны принёс, — ответил он.       — Тогда оставь на тумбе, меня наверняка начальство поимеет без смазки.       — Они не будут выдвигать обвинения в халатности, если ты не будешь подавать в профсоюз о нарушении норм рабочего времени.       — Я сам взял эти смены.       — А они не имели права тебе их давать. О чём ты думал?       — Да ни о чём я не думал.       — У тебя дома полно пустых бутылок.       — Собираю коллекцию. Постой, ты дома у меня был? — удивился я. Клод усмехнулся.       — Ты не брал трубку.       — Поэтому ты вломился ко мне домой?       — Твой домовладелец любезно впустил меня.       — Этот козёл когда-нибудь получит.       — Я хочу, чтобы ты вылечился.       — Чего? — от напряжения вновь заболело горло.       — Я знаю, что такое зависимость. И ты пересёк черту, когда мог справиться сам. В клинике хорошие врачи, но если ты не хочешь лечиться здесь, то я бы мог…       — Да пошёл ты.       — От этого зависят наши дальнейшие отношения.       — Отношения? Ты ведь несерьёзно? Мы трахаемся, но на этом всё.       — Ты так это видишь? — разочарованно сказал Клод. — Мне казалось, что я многое сделал, чтобы ты понял, как именно я к тебе отношусь.       — Это как же?       — Мы встречаемся.       — Да брось. Никто вроде тебя не будет встречаться с кем-то вроде меня.       — С кем-то вроде тебя? А что с тобой не так? — спросил он прозорливо.       — Всё. Абсолютно всё. Но слушай, пара неловких свиданий конечно не испортили секс, но и не превратили его в отношения.       — Ясно, — сухо сказал он. — Ты хочешь и дальше работать здесь санитаром.       — Уборщиком, — поправил его я. Он покорно кивнул.       — Да, работать обслугой, снимать дешёвую квартиру, травить себя пойлом и полуфабрикатами и засыпать под сериалы. Я всё верно подметил? — спросил он едко.       — Точно, ты абсолютно прав. Добавь ещё к этому слезливые мелодрамы шестидесятых, их я люблю особенно.       — Хватит! — резко сказал он. — Ты не можешь думать так всерьёз.       — Откуда тебе знать?       — Никто не хочет так жить.       — А я хочу. А ты хочешь избавить меня от всего этого, потому что тебе стыдно ебать кого-то настолько жалкого.       — Алоиз! — воскликнул он почти с мольбой. — Я ни черта не понимаю. Чего ты хочешь от меня?       — Я ничего не хочу от тебя. Это ты хочешь. Мне и так хорошо.       — Да не может быть тебе хорошо. Это как угодно, только не хорошо! Я не понимаю, почему ты так ненавидишь себя? Зачем заставляешь себя так жить? Я ведь знаю, что ты окончил колледж! Ты мог пойти работать куда угодно. Но почему здесь?!       Мне было десять с половиной, когда я впервые попал в морг. Это сейчас детей оберегают от каждого чиха. Тогда всё было иначе. Дети — это полуготовые взрослые, с чьим мнением не считались, но и не контролировали так как сейчас. Кстати, положение собак за пятнадцать лет изменилось так же. Наши соседи держали собаку. Это была огромная псина, которая летом жила в будке. Как и положено собаке она ела раз в день кашу в лучшем случае с обрезками мяса, у неё был один поводок и намордник. Иногда ей доставалась кость из супа, и она была чрезвычайно этому рада. На этом имущество собаки заканчивалось. Теперь же я расскажу вам о двух йоркширских терьерах, которых держит один мой знакомый педик. Переноска для такой собаки стоит под две тысячи евро. На одну псинку по три летних и два зимних комбинезона и несметное количество обувок, у каждой есть своя лежанка, одеяльце и до хрена средств для ухода, начиная от шампуня и заканчивая премиленькими заколочками для волос. И разумеется у каждой маленькой волосатой жопки есть несколько цветных поводочков. Кормят их специальным кормом с витаминами и минералами. Ах да, ещё их стригут в салоне. В общем, как ни посмотри, а я бы поменялся жизнью со терьером. Теперь представьте всё то же самое, но только с детьми. Короче, я был той самой огромной дворнягой, которая летом жила в будке. У дворняги был всего один не слишком адекватный хозяин. В то время, если собаку никто не брал к себе, она вовсе не обязательно попадала в приют, часто её усыпляли. Это было гуманно, нежели плодить бродячих псов. С детьми, конечно поступали не так. Но всё-таки я стоял в морге рядом с бабушкой Эльзой. Нам показали тело мамы, я долго смотрел на неё, пытаясь понять, она это или манекен, который выдали за неё. Я так ничего и не понял. В морге было чисто и неприятно пахло. Когда маму закрыли в холодильник, бабушка Эльза обняла меня, а до меня в этот момент дошло, что в каждом таком ящичке лежало по трупу. «Люди умирают, — понял я. — А потом лежат ящичках, как забытые вещи».       Бабушке Эльзе не позволили меня усыновить. Ей было почти семьдесят лет. Нашли ли тогда моего отца? Отказался ли от меня ещё раз?.. Я попал в патронажную семью, и скажу вам, хотите увидеть самых странных чудиков планеты? Тогда сходите на обед к патронажной семье. Там сплошь чудики. И чаще всего религиозные… И почти всегда вера у них какая-то странная. Я был не против быть католиком, как моя мама, или протестантом, как большинство англичан. На самом деле мне было плевать. Но мне вовсе не хотелось верить в спасителя Аштара Птаага и его священный лотос, а ещё в то, что по четвергам нельзя мыться, спать головой на север, трогать собак, есть ананасы и бриться. Короче, во всякую жуткую дичь.       Впрочем, сейчас вы скорее всего попадёте к двум педикам и йоркширским терьерам, что ж, это не так плохо. По крайней мере у вас будет своя лежаночка, лоток со стразами и множество цветных поводочков.       — Я пройду лечение, — пообещал я, — но только если расскажешь, как умер твой отец.       Клод долго молчал, но в конце концов, кивнул. Надо же, он в самом деле думает, что у нас всё серьёзно.       Отец Клода Гюстав был сапожным портным. Не таким, который меняет набойки и ставит заплатки, нет. Он был именно портным, то есть занимался выделкой кожи, кроил, сшивал, натягивал форму на колодки, пришивал рант, делал каблуки и красил готовую обувь. Своему ремеслу он обучился у своего отца, а тот от своего. Мне кажется забавным, что в какой-то другой реальности, где всё сложилось чуть лучше, чем в нашей, я бы мог жить со своим отцом во Франции и держать семейную лавку по пошиву обуви. Мы бы шили самую красивую обувь.       Гюстав Фаустус был мрачным мужчиной сильно старше несчастной матери Клода — той самой, что пришлось пережить ночь в подвале фабрики, пережидая бомбёжку Дрездена, а потом день и ещё одну ночь, но уже среди покойников. Гюстав не терпел небрежности и по любому поводу устраивал моему отцу трёпку.       — Я рано приучился к аккуратности, — сказал Клод. — Отчасти это его влияние.       — Вы жили во Франции?       — Нет. Отец родился в Лионе, во время оккупации его отправили в рабочий лагерь в Германии. Ему едва ли исполнилось семнадцать. После войны он искал семью, но безуспешно, позже перебрался в Дрезден.       — Но почему он захотел жить там? Это же территория Германии.       — Я ненавидел Дрезден, — сказал Клод. — Мы там были чужие. Хуже было только осознание, что они сделали с отцом, а он вопреки этому всё равно остался в Германии. Уже много позже я понял, что он сам ненавидел Дрезден так же, как и я. И ненавидел себя, поэтому-то мы и жили там. Синдром выжившего. Они с матерью были похожи. Мне кажется, они и поженились-то только по одной этой причине. Он повесился, когда мне исполнилось четырнадцать. Мы как раз закончили крупный заказ для герра Рихарда — владельца мясной лавки. Отец говорил, что мы получим целое состояние.       — И что произошло?       — Герр Рихарда арестовали. После войны почти сразу появилась организация, которая отлавливала беглых фашистов. Большинство из тех сбежало в Штаты. Но были те, кто не носил форму, они продолжали подпольную деятельность. Герр Рихард помог отцу, когда тот только переехал в Дрезден. Когда отец понял, что ошибся, и своими руками впустил в наш в дом такого человека, доверился ему… Думаю, это стало последней каплей. Я сказал, что отец ненавидел себя, да. Но в тот момент он ненавидел нас с мамой. И наказал тоже нас.

* * *

      Я переехал к Клоду. Он забрал меня из клиники на следующий день. Сотрясение я получил незначительное, никаких повреждений в шейных позвонках обнаружено не было. Меня отправили на больничный. Очень скоро я вольготно расположился во владениях Клода и даже стал чувствовать себя как дома. Хотя дома я себя как раз как дома и не чувствовал. Я гадал, почему отец привязался к незнакомому парню. Почему кто-то настолько заурядный зацепил его. Но я так и не смог понять этого.       — Возьми глубже, — требовал он, насаживая моё горло почти до самого конца.       У Клода мания всё контролировать. И чем дальше, тем больше он её проявляет. Что ж, я не против. Я инфантильное дерьмо, которому нужно руководство и контроль.       Поэтому я старался и брал глубже, хотя на глазах наворачивались слёзы, а горло болело.       Мне нравится, что он заставляет меня словно ребёнка ложиться спать в одиннадцать. Я как послушный мальчик чищу зубы, надеваю пижаму и ложусь спать. Я высыпаюсь впервые за последние десять лет. Конечно это за исключением тех дней, когда он словно одержимый трахает меня. Я люблю, что он заставляет вставать меня рано утром на пробежку, люблю эти пидорские коктейли с витаминами и минералами, люблю, когда он работает, тогда весь его кабинет завален книгами. Что я не люблю, так это его дебильные вечера для богатеев, куда он надевает бархатный смокинг и выглядит как сладкая мечта. Весь вечер множество таких же интеллектуалов и менее одарённых, зато с огромными бабками мужиков говорят о всякой нудной чепухе. Ну и разумеется множество женщин и молодых симпатичных парней клеит этих самых богатых мужиков. Вы ведь не думаете, что хоть кого-то из них останавливает тот факт, что у Клода есть я?..       Когда терпеть уже не было мочи, болели колени, а я с отчаянием хватался за его руки, Клод наконец отпустил мой затылок. Перевернув меня на живот, он раздвинул ноги и вошёл. Сильные руки держали меня за плечи. Его мокрое от пота лицо вжималось в мой затылок. Я так любил его, так сильно любил своего папочку, а он даже не знал, кого с таким остервенением трахал.       Он узнал спустя четыре месяца, после того, как забрал меня из клиники. Не только как пациента, вообще. В тот момент я понял, что разбил ему сердце. Я не хотел этого, нет. Уже не хотел. Но разве я мог остановиться? Клод нашёл мой паспорт, чтобы купить нам билеты в Италию. Почему я никогда не задумывался о том, что будет, когда он увидит мои документы? Почему я не перестраховался? Почему я вообще оставил чёртов паспорт дома?       Клод был белый словно приведение. Когда он заметил меня в дверях, то как-то потерянно взглянул на свидетельство моего преступления, а потом на меня. До меня дошло значительно позже, что Клод не был уверен, знаю ли я о нашем родстве. И в тот момент, зависело от меня, что именно он скажет и сделает, в зависимости от моей осведомлённости. Но я всегда был туповат. Я шёл напролом.       — Вычитал там что-то интересное?       Он резко поднялся, словно испугался меня.       — Ты знаешь, — потрясённо сказал он. Я пожал плечами. — Как давно ты знаешь?       — Господи, какой же ты тупой, — разочарованно сказал я. — Это ты никогда не интересовался им. Ни разу за всю свою долбаную идеальную жизнь с женой и её беременностью… Ты никогда не вспоминал о том, кого ты бросил. А он о тебе не забывал никогда.       Клод потрясённо смотрел на меня. Его руки мелко тряслись.       — Дошло наконец? — спросил я. — Я всегда знал, кто ты.       — Этого не может быть, — он закачал головой. — Нет, невозможно. Как это вообще возможно?! И как? Господи, тебе ведь было…       — Мне было шесть. Я не был младенцем, срущим в памперс, — напомнил я ему. — И ты, вроде не был…       — Джимми, — я так привык быть самозванцем Алоизом, что вовсе забыл о своём втором имени. Том, о котором Клод знал. Вы когда-нибудь жили с человеком, не зная его второго имени? Фамилии? Что ж, советую вам поинтересоваться. Мало ли, вы ебётесь со своим потерянным родственником? Горячо?       — Когда я увидел тебя, глазам своим не поверил.       — И ты… — он с ужасом и непониманием смотрел на меня. — Ты узнал, кто я… а потом просто предложил мне отсосать?       — А что я должен был сделать?       — Ты ненормальный. Ты абсолютно ненормальный!       Когда я приблизился к нему, от отшатнулся от меня как от чумного. Вот и делай людям приятно, а они потом от тебя шарахаются. Ну и что он тут строит их себя? А он нормальный? Он адекватный?       — Как ты вообще мог?! — закричал он вдруг. Лицо налилось кровью, бешено запульсировала венка на виске. — Как ты посмел?!       На мгновение я потерял дар речи. Вдруг представил, какого это на самом деле быть его сыном? Кричал бы он так же, если бы я поздно возвращался? Или прогуливал школу? Курил? Я представил, как он бы выпорол меня. Сначала маленького за нелепую провинность, возможно незначительную, но позже за что-то ужасное. Потому что маленькому мне было обидно, и я обещал себе, что когда-нибудь это будет за дело.       — Ты даже не блюёшь, — заметил я апатично.       — О чём ты, мать твою?!       — Если ты весь из себя такой высоконравственный, почему ты всё ещё стоишь здесь и орёшь на меня, хотя первая реакция нормального человека была бы рвота? Это на самом деле ужасно, это на самом деле мерзко. Или ты только хочешь казаться правильным?       — Я ни хрена не понимаю. Чего ты хотел от меня? Зачем полез? Хотел отомстить мне?       — Ты сам себе отомстил. Ты ещё помнишь, где мы встретились? А почему ты там оказался, тебе напомнить?       — Заткнись, — зло сказал Клод.       — Когда она забеременела, ты был рад?       Он с ненавистью смотрел на меня.       — Или ты был рад так же, когда узнал обо мне? А если бы она родила его, ты бы бросил их обоих, как нас с мамой?       — Заткнись! — взревел он.       — Ты спрашивал меня, почему такой как я работает в психушке. Почему я грёбаный уборщик сортиров. Это из-за тебя.       — Что?       — Ты меня им сделал. Мама врала мне. Говорила, что ты умер, что ты попал в автокатастрофу. И что ты очень-очень любил меня. Но это была неправда!       — Джим…       — Я ведь жил ради тебя. Я вставал с мыслью о том, что мой отец гордится мной. Где-то там, может в раю или ещё где. Но он точно думает обо мне.       — Жалеешь, что я не умер?       — Жалею, что вообще знал тебя! Когда я увидел тебя по телевизору… Как я был зол. Я даже подумал, что она вовсе соврала о том, что ты мой отец. Что я не так запомнил. Что тот день, когда ты ушёл — плод воображения.       — Почему ты решил, что это не так?       — Ну вот он ты. Скажи, это не так?       Он молчал.       — В тот день, когда я подрочил тебе, папа, а ты вырубился, я мог взять не только волосы. Я мог бы взять сперму, кровь, чёрт да что угодно. Я бы смирился с тем, что тебе было плевать на меня. Ты весь из себя ведущий реставратор, автор статей, монографий о восстановлении британской готики. Но Господи, когда ты начал все эти уёбищные благотворительные вечера посещать… Раздавать сиротам деньги, а потом и вовсе твоя набожная жена объявила, что вы ждёте пополнения… Ты не такой! Ты никогда не был таким! Ты пустышка!       — Да откуда тебе вообще знать, какой я? Я не вырезка из газеты, долбаный ты маньяк.       Я схватил первое, что мне попалось под руку, это оказалась рамка с наградой, которой удостоили когда-то моего отца, и бросил ей в него.       — Это ты! Ты только прикидываешься, ты подделка!       — Джим.       — Заткнись! Я пошёл к ней.       — К кому?!       — К твоей жене! Я убеждал её, что ты ничтожество, что ты бросишь её, как сделал это со мной и мамой! Но она только посмеялась. Она сказала, что ты признался ей, что где-то есть один выродок от тебя, что та чокнутая сучка сама залезла на тебя. Что ты жертва. Какая чушь!       — Твоя мать была больна! — заорал он.       — О, я знаю. Она лежала в больнице. Знаешь, сколько мне было, когда она отлупила меня скалкой? Сказать тебе, папа? Сказать, сколько я пролежал в больнице с четырьмя переломами?       — Мне жаль.       — Нет, — покачал я головой. — Тебе не жаль. Тебе никогда не было жаль. Я лежал в палате, и меня некому было навещать, потому что моя мать в это время была за решёткой, а потом её положили в психушку. Но ты не знаешь всего. Ты не представляешь, каково это оказаться в патронажной семье, где милые родители, объясняют тебе как умственно отсталому, почему ты будешь жить с ними! «У неё шизофрения, Джим. Она ненормальная. Но ты можешь навещать её». О да, ты будешь навещать её, раз в месяц. Почему ты молчишь?!       — Я не знал.       — Нет, ты не не знал, ты не хотел знать. И она тоже. Твоя жена ни хрена не хотела знать. Тогда я пообещал ей, что она сдохнет. И удивительно, она сдохла! — наверно не стоило улыбаться, наверно, когда говоришь кому-то, что желал умереть его близким, нужно говорить это с покаянной мордой. А может, нужно сожалеть, каяться. Клод налетел на меня как бешеный, он свалил меня с ног и с силой приложил о пол. Искры посыпались из глаз, а потом всё поплыло.       — Заткнись! — ревел он. — Заткни свой поганый рот!       Он бил и бил, но сколько раз именно, я не знаю. Я только слышал глухой стук и чувствовал тупую боль в затылке. Наверно всё-таки не стоило улыбаться, когда я говорил, что его жена сдохла. Но я в самом деле молился об этом. Я так жалок, что молился о её смерти, хотя мог бы просто избить её до полусмерти, так как это сделал Клод со мной.

* * *

      Болело всё, но особенно лицо и голова. Опять голова... Что-то тянуло в руке. Оглядевшись, я понял, что в больнице. Ну хоть не в подворотне и то хорошо. Я пытался припомнить хоть что-то, но ничего, кроме свирепого лица Клода вспомнить не мог.       — Очнулся? — спросил он сухо. Я уставился на него. — Не разговаривай, у тебя в челюсти трещина. Пришлось поставить протез.       Это было похоже на то, что мы уже переживали чуть больше полгода назад. Только тогда у Клода не было столь горестного выражения лица. Он избегал моего взгляда, и что-то подсказывало мне, он стыдился, стыдился не только себя, но и главным образом меня. Жаль, потому что до всего этого Клод показался мне отличным мужчиной. Он был заботливым, верным, но главное я любил его. И всё это было уничтожено мной же.       — Ты сейчас в больнице, — сказал он. — Здесь круглосуточный уход. Доктор сказал, что ты сможешь нормально питаться уже через неделю.       Я кивнул, всё ещё ища его взгляда. Но он смотрел куда угодно, только не на меня. Больше он не сказал ни слова. Приходил несколько раз, приносил соки и пюре. И выглядел плохо. Потом перестал приходить совсем. Я подозреваю из-за того, что я наконец мог говорить, а он не хотел меня слушать. Он оставил конверт для меня у лечащего врача, и когда я выписывался, тот отдал его мне. Я ожидал раскаяния или хотя бы вежливого ко всему уместного «мне жаль», может, объяснений. Но там не было ничего. Только то, что он открыл на моё имя счёт и отправил все мои вещи экспресс почтой в гостиницу. Задеть меня больше он меня просто не мог.       Я выписался, и что бы вы думали? Поехал к нему домой? Стал названивать и просить прощения? Нет. Я поехал в банк и узнал, что теперь неплохо обеспечен, я поселился в той самой гостинице, где он «предложил» мне снять номер. На самом деле я был так подавлен, что первое время малодушно подумывал о моих старых друзьях: сериалах и вине. Клод ввёл сухой закон дома, не только для меня, но и для себя. Мы оба с ним были хронические алкоголики. А если вы что-то знаете о зависимости и о борьбе с ней, вы должны были слышать, что люди в завязке не употребляют больше никогда. Это поезд в один конец. Вопреки собственным желаниям, я на зло себе пошёл на пробежку. Всякий раз, когда меня посещали подобные мысли, я безжалостно выгонял себя на улицу. В дождь это было особенно мерзко, но я с мазохистским наслаждением истязал себя, раз за разом напоминая себе, в какое ничтожество превращусь, если только сдамся хотя бы раз. Для того, чтобы выбраться из дерьма, нужно преодолевать трудности каждый день, но нужен всего один день, чтобы опуститься на самое дно. Я не опустился. В очередной раз перечеркнув все свои записи, я понял, о чём на самом деле хочу написать. Не эпохальную драму, не роман-размышление, ни одну из тех пафосных вещиц, за которую дают Букера, нет. Я быстро набросал сюжет для психологического триллера, начинающийся… да, разумеется с трупа. Оправданный молодой человек, он же одна из жертв жестокого маньяка убивает себя в палате, повесившись на кронштейне от телевизора. Общественность в недоумении, ведь парень был оправдан. Но оставшийся дневник рассказывает о том, что на самом деле герой не просто жертва, а самый преданный поклонник пойманного маньяка.       Мне было хорошо всё то время, пока я писал эту историю, и очень хорошо, когда закончил. На самом деле предстояла долгая и нудная работа с вычиткой, но эта работа в сравнении с написанием текста была плёвым делом.       Осень я встретил во всё том же номере. Меня знали все портье и консьержи. Предстояло наконец выйти из своего заточения. Я толком и не был нигде, с тех пор как поселился в гостинице. Прогулки ни в счёт. Я всё чаще стал задумываться о том, что так и не увидел отца после нашей «размолвки».

* * *

      Я долго звонил в дверь, прежде чем на пороге появился Клод. Он был худ и бледен. Увидев меня, он молча отошёл от двери и впустил внутрь. Я жадно разглядывал его, подмечая двухдневную щетину, покрасневшие от недосыпа глаза. Он в свою очередь как-то тоскливо смотрел на меня.       — Зачем пришёл? — спросил он, я молчал. — Чай будешь?       Кивнув, я пошёл за ним на кухню. Тут всё было по-прежнему, кроме напряжения, возникшего ещё на пороге. Он поставил чайник и так и не обернулся ко мне, смотрел, как чайник тихо начинал шипеть.       — Клод, — позвал я его, он не обернулся. Я коснулся отцовского плеча и ощутил, каким оно стало костлявым. Прижался к шее губами, вдохнул знакомый запах. Отец не шевелился, замер, словно пережидая приступ моей нежности. Я обнял его, из моей груди вырвалось сухое рыдание.       — Клод, — позвал я снова, захлёбываясь в слезах, — посмотри на меня, пожалуйста.       Я развернул его, он выглядел обессиленным, доведённым до крайней степени изнеможения.       — Посмотри на меня! — взмолился я.       — Зачем ты приехал, Джимми? Чего ты хочешь?       — Ты же мой оте…       — Не заканчивай это предложение, — резко оборвал он.       — Почему тебя так злит этот факт?       Он с тоской взглянул на меня.       — То, что ты с нами сделал… У меня нет слов.       — А ты с нами?       — И я с нами. Но я не спал всё это время со своим сыном, Джим. Я спал с привлекательным молодым человеком.       — Как бы я ещё мог стать ближе к тебе?       — Может, стоило сказать правду?       — Ну да, так и представляю, вот я драю полы в палате, ты после отходняка лежишь, и вдруг я тебе говорю, что ты мой отец.       — Ты и вовсе превратил всё в фарс.       — Да брось, так обычно и бывает. Чистильщик бассейна, медбрат…       — Ты все свои познания о знакомствах почерпнул из порнухи?       — Иногда я подсаживаюсь к незнакомым мужикам в парках и предлагаю обсудить Шопенгауэра, — ядовито ответил я.       — Вот об этом я и говорю. Но вот что мне непонятно, почему так желая быть со мной, ты столь упорно отрицал, что мы встречались?       — Ты всегда мог сказать мне это первым.       — Ты думал, я брошу тебя?       — Разве ты уже не сделал этого однажды? Я… не думал, что ты верный.       — Джим, то что я бросил вас… Я больше не мог с ней жить. И да, я понимал, что тебе будет с ней невыносимо. Джим, я бросил тебя, зная, что она превратит твою жизнь в кошмар. Как уже сделала это с моей.       — Тебе было плевать?       — Да, — кивнул он. — Мне было всё равно. Я был вымотан и раздавлен этими отношениями. Поэтому я выбрал себя, не тебя. Как это сделал мой отец.       Всё это время я лишь догадывался. Но услышать вот так… Это, пожалуй, слишком.       — А сейчас? Сейчас ты снова себя выберешь?       — Я выбрал тебя, когда ушёл.       — Ложь! Ты опять сделал то же самое. И как тебе тут было? — я затряс его. — Понравилось быть одному? Избил меня и бросил!       — А тебе как?       — Прекрасно! Я книгу дописал. Я… я отлично жил.       — Тогда зачем приехал?       — Я… я, — я не мог вымолвить ни слова. Потому что сказать мне было в общем-то нечего. Что ещё я мог ему сказать? Он и так знал, что я обижен, что я бесконечно одинок, что я сам сломал свою жизнь, когда узнал, кто он такой. Что я хотел отомстить ему, что я хотел, чтобы после того, как я брошу его, он бы вновь попал в клинику с хронической депрессией, я хотел сломать ему его чёртову идеальную жизнь. И я никак не ожидал, что он мне на самом деле понравится, что он окажется человеком, в которого я влюблюсь.       Он обнял меня, как я его ранее, и я вжался в его плечо, схватился за него.       — Я умру, если ты меня бросишь, — наконец определился я. — Ты не можешь меня бросить.

* * *

      Он слёг с температурой будто ребёнок. В таком состоянии бросить меня Клод не смог при всём желании. Я уложил его в постель и заставил выпить большую кружку чая.       Как и ожидалось у отца была хорошая аптечка, всё лежало на своих местах. Я выставил на тумбе в спальне полоскание, жаропонижающее, капли в нос и градусник. Отец скептически смотрел на меня. Он терялся на этой большой кровати под толстым одеялом и пледом, и казался мне меньше, чем был на самом деле.       — Я не простыл, — сказал он словно упрямый мальчишка.       — Но ты явно болен. Температура просто так не поднимается.       — Много работал, мало спал и ел…       — Психосоматика? — предположил я.       — Ты много про это знаешь, да?       — На самом деле нет.       Я открыл нижний ящик шкафа, где, как помнил, лежала домашняя одежда. Ничего моего там не было. Он ведь избавился от каждой моей вещи, когда выгнал меня. Я взял одну из его футболок и домашние штаны, которые мне были чуть великоваты. Они бы болтались на мне ещё год назад, но за время жизни с отцом и моей сытой в последнее время, я набрал мышечную массу, чем сильно гордился.       — Я не разрешал тебе лезть в свою постель, — заявил он, устало откинувшись на подушку.       — А я не спрашивал.       — Ты нахал, каких поискать ещё.       Я коснулся его горячей небритой щеки, чувствуя исходящий от него жар.       — Даже если ты не захочешь… ничего больше не захочешь. Я всё равно останусь с тобой.       — Почему? Я ведь бросил тебя?       Наверно мы обречены любить тех, кто нас не любит или любит меньше, чем мы их. Все мои отношения заканчивались из-за моей незаинтересованности в партнёрах. Все они говорили мне одно и то же: «В конце концов, ты останешься один». Я никогда не спорил с этим утверждением. Да, я бы остался один. Из-за эгоизма, из-за неумения любить, из-за равнодушия к каждому человеку, который был добр ко мне. Мой отец никогда не был ко мне добр. Он даже не попытался снизить меру ответственности, он мог бы соврать мне, и я бы поверил ему. Я хотел поверить в любую ложь, которую бы он мне скормил. Но он не сделал этого. Но даже такой он мне нужен.       Может, и ему точно также был нужен Гюстав? Возможно, что и он, оставленный отцом в четырнадцать лет, всю жизнь чувствовал себя обманутым, преданным человеком, который должен был о нём заботиться. Только Гюстав не просто ушёл, он выбрал смерть. Это всё равно, что сказать: «Я не буду жить ради тебя, потому что для меня ты ничто».       Я притянул его в объятие, он устало опустил горящий лоб мне на плечо. Впервые в жизни я испытывал столько нежности. Я ведь в самом деле люблю его. Вот уж ирония.