Blue avenue

За окном деревья поют немую мелодию пустого винилового диска - музыка зелёного моря листьев толкает в грудь и заполняет ветром все мысли. Яркой, безупречной голубой полусферой светится небо, уходя вверх созревшей синей глубиной. Нет слов, нет мыслей, нет совершенно ничего кроме бесконечного ветряного дня, зелёных крон, свежей травы и молчаливых чёрных лошадей лениво тянущих морду к земле. В голове звенит неуверенно трезвучие,сталкиваясь четкими стеклистыми ударами: I'm down on my knees, I thought I was stronger… Рой аккуратно ищет дрожащими пальцами автоматическое перо, чтобы не спугнуть так давно не приходившие между тишиной и несвязными мыслями слова. На ладони кривыми буквами ложится «I would give everything I know and I crawling back to you”. Орбисон тщетно пытается произнести слова, стесняясь звука собственного голоса. Строчка пропадает в треске отрываемых досок - горелое острое стропило протыкает синий купол. Рой теряется в обрывках мыслей и застывшего горячей не плавкой массой горя поперёк груди. А по деревьям волнами бежит немая дикая музыка, и солнце играет неаккуратными зайчиками на пепелище. Слова такие бессмысленные, такие банальные совершенно не могут сложиться в стройную привычную линию мелодии. Голос замер поперёк горла и иногда казалось, что его и вовсе не существовало. Иногда он звенел непривычно и грубо как перетянутая медная струна, и Рой уничтожал планомерно и равнодушно отрывки стихов и слова, слова, слова… Но неживая природа вокруг обретала голос. Были камни - и камни говорили. Земля что-то шептала траве, словами, неизвестными никому, но которыми вероятно творцы вкладывают дар в своих возлюбленных детей. Рой чувствовал как что-то вырвало с мясом то, что публика обычно называла талантом и оставила жалкие ошмётки, заставляющие голову изредка болезненно генерировать словосочетания и нелепые строчки. Обломанные упавшей черепицей розы удобрили почти весь участок вокруг дома, и Джон с виноватым видом и лопатой выкорчевывал уничтоженный цветник, отбрасывая в сторону обугленные куски кирпичей и черепицы. На солнце находит крупное белое облако, ветер усилился, задувая дорогу, и усыпал придорожные кусты толстым слоем красной южной пыли. Трава замирает у самой земли, поворачиваясь светлой, серебристой стороной наружу, и певец облегченно улыбается, выводя не пишущей левой рукой на тыльной стороне ладони: Heaven knows how I have cried for you Первый раз за месяц Орбисон пришёл к страшной домовине, ставшей последним прибежищем его семье. Кэш выкупил ранчо и теперь проводил целые дни за чертежами, которые должны будут послужить планом будущего фруктового сада. Джон был несказанно рад неожиданно и бесшумно пришедшему певцу. Сидя на груде кирпичей, он сажал уже третью розу, тихо напевая. Привычка записывать песни на руках у него так и осталась и влажная земля смазала целый куплет до запястья. -А на бумагу переписал? - Кэш присел рядом, взяв в руки лопатку. -У меня теперь их слишком много: одни стираются, я пишу другие. Джону было безумно жаль уничтоженные стихи после долгого затишья. Переписывать обрывки строк с рук Орбисон не давал, но на уговоры поддавался, и вечером на крыльце они записывали на бумагу то, что удалось запомнить. Рой быстро уставал, сбито дыша, а Кэш откладывал гитару и исписанную бумагу и слушал открывшуюся для него немую музыку деревьев и сбитый ритм неизвестного языка мерцающего очень старого неба.