as long as I'm here, no one can hurt you

На склоне дул ледяной ветер. Внизу вспененные волны бились о берег. Храм Наруками, расположенный на возвышении, в тот день замер. Служительницы святого места, страшась плохой погоды, спрятались в здании. Тишина, привычная для этого места, была не расслабленной и благословенной, она была мрачной. Скорбящей, с привкусом прощания, горчащим на языке солью морской воды вперемешку с редкими печальными слезами. Бабушку Джисона они хоронили втроем. Подрагивающими от холода пальцами Хан сжимал сосуд из хрупкого фарфора. Казалось, надави он чуть сильнее, и сосуд расколется на части и рассыплется вместе с содержимым прямо ему под ноги. От его такой же хрупкой и изящной, как и этот кувшин, бабули остался только прах. Серая, ничего не весящая пыль, которую он вот-вот наберется смелости развеять по воздуху прямо над бушующем морем. На плечо легла тяжелая рука и нежно сжала, пробуждая Джисона от транса. Он вздрогнул и скосил глаза на стоящего рядом Минхо. Юноша, на пару лет старше самого Хана, сжав губы в тонкую бледную полоску, утвердительно кивнул. Пора. Прощание, каким бы тоскливым оно ни было, не могло длиться вечно. Джисон напоследок прижал сосуд чуть плотнее к груди, мысленно обнимая исхудавший в угоду возрасту силуэт бабули, и шагнул ближе к краю обрыва. Минхо словно сторожевой пес, шагнул следом за ним. Стоило Хану стянуть с сосуда крышку, как позади раздался громкий всхлип. Мама Минхо, третья участница их скромной процессии, спрятала лицо в потускневшем от стирок платке. Джисон ее отлично понимал. Он сам был бы рад сейчас не быть здесь. Все происходящее напоминало дурной сон. Казалось, что стоит ему открыть глаза, как он окажется около пышущего жаром камина в гостиной имения клана Хан. А подле него будет его горячо любимая бабуля. Неторопливо покачиваясь в скрипучем кресле-качалке, она расскажет ему очередную историю из своей далекой, наполненной радостью молодости, а потом вплетет костлявую руку в темные волосы юноши, лаская, словно побитого щенка. И улыбнется. Растянет белесые губы в крошечной улыбке, такой, которая свойственна только главам клана, несущим на своих плечах слишком много ответственности, и пожелает внуку доброй ночи, намекая, чтобы тот отправлялся спать, а не засиживался допоздна, уговаривая ее рассказать еще что-нибудь. Но рука Минхо, вновь сдавившая плечо, отчетливо напоминала, что все происходящее на склоне подле храма - реальность. Его новая реальность, в которой Джисон - единственный наследник клана Хан - отправляет останки своей бабушки в последнее путешествие. Когда прах растворился на ветру, кувшин все-таки выпал из ослабевших юношеских рук. Но не разбился, благодаря вовремя среагировавшему Минхо. — Я приготовила моти с сакурой, — прошептала мама Минхо, смахивая с глаз слезы, — подожду вас в зале, мальчики, — и, шурша подолами юбок, она тихонько удалилась в одно из зданий храма, которым им позволили воспользоваться жрицы для их маленькой церемонии. Вдали над кромкой горизонта виднелись редкие кроваво-красные лучи заходящего солнца. Но темные тучи были слишком густыми, чтобы позволить теплу небесного светила согреть их красные от холода носы. Он пытался отвлечься. Глазами следил то за бегущим по своим делам оникабуто, то за набухающими почками на Священной сакуре. Бабушка не дожила до цветения, а ведь она так любила дожди из розовых лепестков. Моти - ее любимое блюдо. Отвлечься не получалось. Каждая мысль Джисона все равно возвращалась к тому факту, что он теперь один во всем мире. И единственный родной ему человек три дня назад покинул их мир. На помощь погрязшему в тоске и отчаянии юноше как и всегда пришло крепкое плечо того, кто с самых ранних лет всегда был рядом. Минхо осторожно обнял трясущегося от рвущихся наружу рыданий Хана и прижал к своей груди, пряча от пронизывающего ветра за плотным кольцом рук. — Я никогда тебя не оставлю, — прошептал он ему в волосы. Джисон в ту минуту как никогда сильно верил его словам. Он плакал долго и надрывно, скуля в ворот рубашки Минхо как раненое животное. Терять всегда нелегко. Он оплакивал все то, что теперь осталось лишь воспоминаниями: родителей, чей облик почти начисто стерся из памяти, беззаботную жизнь под надежным крылом бабушки, безопасность, которую она в силу своего статуса могла ему обеспечить, ее истории, их совместные поездки в ближайшие окраины Инадзумы, ее вечно холодные руки и блеклые, как вода, глаза. Казалось, что он потерял все, кроме — Ну, эй, — теплые пальцы Минхо осторожно подняли заплаканное лицо за подбородок, — слезами ничего не исправишь. — Юноша ободряюще улыбнулся, хотя его собственные глаза влажно блестели. — Пойдем внутрь, ты совсем продрог. — Мне всегда холодно, — хриплым от рыданий голосом ответил он, но послушно оторвался от чужой груди и чуть смущенно потер оставленные после себя пятна на ткани. Зацепленный на талии глаз бога будто бы в подтверждении слов хозяина блеснул бледно-голубым свечением. Но чужая ладонь, крепко стиснувшая его собственную, наперекор элементу, внутреннему состоянию Хана и даже погоде согревала. Обещала, что все наладится. Когда они под внимательными взглядами жриц вошли в отведенную для прихожан комнатку, родители Минхо уже сидели у небольшого столика и в полной тишине медленно пили ароматный травяной чай. Стоило Хану переступить порог, как глава клана Ли, отставив крохотную по сравнению с его пальцами чашечку, тяжело поднялся со своего места и в два шага оказался рядом с юношей. Кивнув Минхо, он повернулся к Хану. На его лице в глубоких морщинах пряталась печаль, она путалась в седеющей не по годам бороде и густых бровях. Мужчина возвышался над Ханом на добрые полметра, но тот не чувствовал опасности, а одну лишь защиту. — Твоя бабушка была драгоценностью, — сдавленно просипел мужчина, — глазурная лилия в поле сорной травы. Мне жаль, что она покинула нас. — Джисон вновь почувствовал морозный холод внутри, как лед отчаяния, успокоенный другом, полз по его внутренностям. — Но ты, как и она, всегда будешь желанным гостем в моем доме, Джисон. Восемнадцатилетнему юноше и молодому главе клана Хан как и любому другому человеку нужны забота и тепло, — и он обнял мальчишку, крепко стискивая в медвежьих объятиях, пока Хан пытался переварить услышанное. Это было не просто обещание помощи и приглашение навещать семью Ли. Это еще и подтверждение сохранения связи между кланами. И что со смертью бывшей главы их договоренность о сотрудничестве и взаимопомощи вновь возобновлена, только теперь уже с юным хозяином. И осознание ударило куда-то под дых. Теперь на его плечи ложилось то, к чему его готовили всю сознательную жизнь, но то, от чего старательно берегли. Он теперь глава клана, впутанный в интриги, политику и прочий фарс, пропитывающий их регион до самых артерий земли. Теперь Джисон стал тем, кто должен участвовать в играх остальных высокопоставленных в Инадзуме людей, но играть грациозно, на пальцах танцуя между ними, выискивая союзников и избегая врагов, чтобы выжить. Ответственность его не пугала, все же знания и умения, заботливо вложенные в него бесконечной вереницей учителей так просто не исчезнут. Да и с интуицией ему от природы повезло. Но тоска стягивала грудь невидимыми цепями. А еще чуть эгоистичное сожаление о былых беззаботных деньках. Еще на той неделе они вместе с Минхо носились у лавок базара на Анакамэ, пробуя любимые сладости, а сегодня он уже новый глава. Ему больше не до смеха и не до шуточных перепалок с мальчишками из Кондэ. Вынужденный повзрослеть за прошедшие трое суток, он обнял господина Ли в ответ, шепча тихое “спасибо”. За спиной отца Минхо улыбнулся ему уголком губ, мол, прорвемся, Джисони, как-нибудь, да обязательно выживем. Моти на вкус напоминало землю. Джисон медленно жевал мягкий, почти воздушный десерт, и не понимал, вкус такой то ли из-за прошлогодней сакуры, потому что до нового урожая еще минимум полмесяца, то ли это его собственные вкусовые рецепторы давали сбой. Они ели в тишине, нарушаемой лишь перешептываниями жриц в соседних комнатах. Те на посетителей внимания почти не обращали, прилежно выполняя свои повседневные дела, да краем глаза наблюдая, чтобы прихожане ненароком не натворили дел. Господин Ли сообщил Хану о ближайшем собрании знати. Мать Минхо же с укором смотрела на сына. Тому на ее предостерегающие взгляды бы наплевать. Он следил за тем, чтобы Хан поел. И как только от очередного моти оставались лишь крошки, сам клал в рот юному главе очередной кусочек. Потому что знал, что Хан последние три дня почти ничего не ел и вряд ли собирался это сделать по возвращении в имение. Его забота в очередной раз трогала сердце Джисона, но сил, чтобы поблагодарить или проявить заботу в ответ, не было. Он устал и измотан, с трудом двигал челюстью и по-совиному моргал, чувствуя, что вот-вот провалится в сон. — Пойдем, я провожу тебя до дома, — скомандовал Минхо, когда Джисон проглотил остатки четвертого моти, и поднялся, подавая младшему руку. — Мы тут все приберем, не волнуйтесь, — поспешила заверить госпожа Ли, стоило Джисону начать протестовать. Ему немного стыдно за свою беспомощность. И думать не хотелось, насколько жалко он выглядел, раз все семейство Ли чуть ли не на руках его носило. Но, пообещав себе, что позже он обязательно щедро отблагодарит их, он покорно последовал за Минхо к выходу, кланяясь вошедшим в зал жрицам. — Спасибо, что пришли, — он выдавил улыбку и покинул храм. Уже в имении, застывшим и потерянном без своей бывшей хозяйки, Минхо помог ему стянуть верхние одежды, ловко разжег камин, под нос себе ворча о халатности слуг, и, пожелав Джисону сладких снов, направился к выходу. — Может, останешься? — Хан откинул одеяло и подвинулся ближе к стене, приглашая Минхо лечь рядом. — Если хочешь, конечно. Они не спали в одной кровати с тех пор как Хану стукнуло пятнадцать. Минхо тогда с умным видом, отчаянно строя из себя старшего, заявил, что спать вместе могут только супруги. Младший повиновался, хотя готов был в ту минуту ляпнуть что-то глупое вроде “так давай станем супругами, если это так необходимо”. На улице шел дождь, капли глухо бились о стекла словно колыбельная. Не особо надеясь на то, что Минхо нарушит свои убеждения и останется, Джисон прикрыл глаза, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей. Раз-два-три, раз-два-три, дробь дождя и потрескивание дров магически успокаивали. Матрас прогнулся под весом чужого тела, и Джисону тут же стало теплее, хоть с него и стянули приличный кусок одеяла. Он улыбнулся, прижимаясь к юноше вплотную. Сердце Минхо медленно билось напротив его груди, чужое дыхание путалось в волосах, а ноги тут же сплелись с Джисоновыми почти что в морской узел. Хан сжал в ладони спрятанный под подушкой Глаз Бога, ощущая его вечный холод, но не привычный морозно колючий, а приятный, как первый мягкий снег в пригожий солнечный день. Другую руку он закинул Минхо на талию и стиснул рубашку на спине. Теперь у него были только его друг и его сила против всего мира. Ужасно несправедливое соотношение сил, подумал Хан, силясь в темноте разглядеть лицо сопящего Ли, но что делать. Прорвемся, как-нибудь, но обязательно выживем.

***

Дни потекли своим чередом. Город, подавленный уходом одной из своих любимых покровительниц, вновь постепенно оживал. Горе быстротечно, если позволить привычной рутине взять верх. Так и жители Инадзумы, простившись с бывшей главой клана Хан, вернулись к своим повседневным занятиям. Постепенно наступающая весна давала о себе знать теплыми солнечными лучами и легким, приятным ветром. Почки сакуры набухли и вот-вот готовы были лопнуть, чтобы погрузить город в привычное для него нежно-розовое цветение. Хан пытался жить так, как велели ему обычаи и правила приличия. Никаких больше игр, он теперь взрослый и непривычно ответственный. И хоть темные круги под глазами и осунувшееся лицо выдавали в нем человека, погруженного в глубокую скорбь, гуляя по улочкам города он старательно улыбался всем встречным. А они улыбались в ответ и относились к юному главе с нежным пониманием. Среди высокопоставленных лиц его, как и ожидалось, никто всерьез не воспринимал. Представители высшего света Инадзумы вереницей посещали имение Хан, со скорбящими лицами выражали соболезнования и с ядовитыми ухмылкой поздравляли юного главу с его новым статусом. Джисона воротило от этих лиц. Не лиц даже, а масок. Каждый из этих змеев научился менять шкуру по щелчку пальцев, подсознательно чувствуя, каким нужно быть сейчас: внимательным, сочувствующим, строгим или откровенно пренебрежительным. Вот, как они к нему относились, - пренебрежительно. Вслух, конечно, редко кто мог позволить себе грубое словцо, но Хан видел их всех будто бы насквозь. В недостаточно глубоких поклонах, в кивках голов, в растянутых уголках губ он отчетливо считывал, что знать не хотела видеть его в своих кругах. Клану Хан пора на покой, вот, что он слышал между строк, когда общался с ними. Джисон откровенно недоумевал откуда в каждом из них столько ненависти, чем он мог им помешать и почему удостоился такого к себе отношения. Было ясно, что юного главу, еще совсем “зеленого” в делах государственной важности (так уж важны государству пестрые приемы), никто уважать не будет. Но, если так подумать, размышлял он, укладывая в ножны остро заточенный меч, все главы разве не должны быть безликими. На собраниях они не личности, они - олицетворения своих кланов. Тогда почему кто-то смел спускаться до личностей и видеть в нем не то наследие, что некогда подарили Инадзуме его предки, а всего лишь чуть неловкого юношу, от которого на метр в стороны веяло морозной свежестью. После четвертого собрания Хан, обученный опытной в таких делах бабушкой на пару с Минхо, который нахватался у отца острых фразочек, сдался. Что толку сотрясать воздух, напевая каждому из этих ожиревших мужчин и женщин сладкие речи, если он для них лишь объект для насмешек. У него тоже есть гордость, а еще израненное сердце, которое вопреки толстому слою брони изо льда, почему-то каждый раз становилось очень чувствительным к их шуткам. Проблемы поджидали его не только на поприще политических игр. Собственный дом, имение клана Хан, расположенное на возвышении и окруженное сакурой, приходил в упадок. Торговые дела, бывшие чуть ли не единственным источником дохода для клана, не ладились. Все меньше купцов из других регионов желали проделывать столь долгий и опасный путь по морю ради небольших партий товара. Хотя товар, надо признать, был отменным: металлы, оружие, выкованное мастерами своего дела, мягкие пестрые ткани, лекарственные растения и прочие интересные вещицы. И все же торговцы, веря слухам, летающим в их среде, пришвартовались у острова Рито все реже, а некоторые и вовсе прекратили приплывать. Доходы снижались, и Хан вдруг осознал, что ему нечем платить за работу даже слугам в собственном доме. Их было слишком много для него одного. Некоторые из них, что по большей части прислуживали его бабушке, сами покинули имение, горячо благодаря Хана за отличные условия работы. Скрепя сердцем, он сократил еще часть слуг, с грустью наблюдая как люди, которые окружали его с самого детства, теперь вынуждены найти кров в домах побогаче. Хан остался почти в полном одиночестве в непривычно огромном и тихом имении. Унывать ему не позволял Минхо. Тот самый взбалмошный Минхо, что первым же тащил Хана на всякие авантюры, плевал на статус наследника главы клана Ли и мечтал стать искателем приключений, чтобы “отправиться на остров котов” (”Святилище Асасэ, вообще-то!”). Как по расписанию он приходил ближе к ужину, отмахиваясь от вопросов Джисона о его собственной работе, обязанностях и тренировках, и заставлял младшего съесть принесенную с собой еду. И больнее всего для Хана были не собственная бедность, ничтожность в высших кругах и сочувствующие комментарии знакомых. Больнее всего было наблюдать как из радующегося жизни юноши Минхо вдруг превратился в мужчину, решившего во что бы то ни стало спасти своего друга. А за спасением, как позже понял Джисон, Минхо прятал простое благородное “забрать все несчастья Джисона себе”. Прямо он этого, конечно же, не говорил, Минхо вообще ужасно неумело говорил о своих настоящих чувствах, но Хан и без слов это видел. То, как Минхо злился, завидев кого-то из знати на улице, как плевал им вслед, как грубо осаждал всех, кто решался критиковать Джисона в его присутствии. Джисон бы все отдал - свой статус, последние деньги, может быть, даже душу, лишь бы Минхо вновь стал прежним и не мечтал ни о чем другом, кроме чарующего острова котов. Вот и сегодня Хан вновь услышал быстрые шаги за дверью своей спальни. И отвернулся к стене, пытаясь притвориться спящим. — Джисон? — дверь тихонько скрипнула, из коридора в темное помещение пролилась полоса света. — Джисони? Хан зажмурился, ласковое прозвище всегда действовало на него особенно сильно. Заставляло чувствовать себя любимым и нужным, не таким безнадежным. Он сжался, желая статья невидимым. Тихие шаги приближались к кровати. Джисон попытался дышать медленно и размеренно, будто бы он на самом деле спит. Но Минхо такими фокусами давно было не провести. — И? — пальцы аккуратно пробежались по голове, приятно цепляя темные пряди. — Собрался прятаться от меня? Я ведь всегда тебя найду. Джисон затаил дыхание, чувствуя, как к горлу подступает колючий комок слез. Чем ласковее Минхо перебирал его волосы, терпеливо дожидаясь ответа, тем сильнее Джисону хотелось разрыдаться. — Давай, Джисони, нужно поужинать, — рука исчезла, раздался шорох бумаги. Спустя секунду до Хана долетел аппетитный аромат. Желудок, о котором хозяин благополучно предпочел забыть на весь день, жалобно заурчал, выдавая его с потрохами. — Мы можем поесть молча, — хихикнул Минхо и стянул с младшего одеяло. Джисон нехотя подчинился, молча поднимаясь с кровати. Он предпочел не смотреть в глаза старшему, так просто легче. Незачем Минхо было знать, что сегодня Хан вновь не смог быть сильным. Полумрак помещения помогал ему. На столике уже лежал рисовый омлет. Золотистая корочка и сочные листья салата заставляли слюну собраться во рту. Хан робко потянулся к дольке томата и откусил небольшой кусочек, наслаждаясь сладостью овоща. — Неужели в твоем доме готовят так много еды, что хватает стащить и для меня порцию? — он задавал бессмысленные, вряд ли важные сейчас вопросы, но тишина в помещении была слишком густой, и Хан неловко пытался заполнить ее. — Я сам готовлю, — улыбнулся Минхо, чуть шепелявя из-за недожеванного куска. — Отец не очень-то рад видеть меня за семейным столом, так что приходится обеспечивать себя самостоятельно. Он говорил легко и беспечно, пожимая плечами, будто бы то, что молодой наследник, окруженный слугами, готовит для себя еду самостоятельно, - самая очевидная в мире вещь. Воздушный, пропитанный острым соусом омлет встал у Джисона поперек горла. От чувства, что он не просто нахлебник, а настоящая обуза для друга, все съеденное поползло обратно. — Минхо, я не ребенок, — отложив недоеденную порцию, он посмотрел в глаза юноши, — тебе не нужно нянчится со мной. Ты должен заботиться о себе. Минхо, сморщив нос, исполнил свой фирменный жест - закатил глаза и беспечно пожал плечами. — Мне не в тягость заботиться о тебе, — с нажимом произнес он последнее слово, — так что перестань вредничать и поешь. — Джисон хотел было возразить, но старший поспешно его перебил. — Я знаю, что ты не ребенок, Джисони, но забота о тебе мне в радость, хорошо? Мне банально приятно, что у меня есть человек, который ест приготовленную мной еду и к которому я могу прийти в любое время суток, чтобы просто вместе помолчать. Не лишай меня этого, ладно? Не отталкивай меня. И хоть чувство вины не отступило, Хан покорно дожевал омлет до последней крошки. С Минхо тепло и уютно. Безопасно, хоть Джисон здесь тот, кто владеет элементальными навыками и в случае опасности должен их защищать. Хан знал его с раннего детства. Сначала Минхо ему не понравился, потому что в день их знакомства запульнул Хану по лбу маленьким мячиком, которым играл с бездомным котом. Джисон, следуя этикету шестилетки, громко зарыдал, пугая воплями прохожих. Зарыдал скорее не от боли, а больше от испуга. А еще из-за обиды, что кот, за которым мальчишка хвостиком ходил третий день, выбрал поиграть не с ним, а с каким-то выскочкой на голову выше Джисона. — Ну ты чего разрыдался, не так уж это и больно, — незнакомый тогда еще Минхо пытался грубить, одновременно юлой крутясь вокруг Джисона и прикладывая к ушибу смоченный в роднике рукав рубашки. Ткань приятно холодила место ушиба. И слезы сами собой иссякли. Так они и познакомились, а позже бабушка Хана сама привела Минхо за руку, чтобы официально представить их друг другу. — Дорогой, это Ли Минхо, сын главы клана Ли, — бабушка взглядом велела мальчику подойти и пожать руку Минхо, — надеюсь, вы подружитесь. В твоем возрасте уже пора бы иметь друзей. — А мы уже подружились! — воскликнул Минхо и обнял младшего рукой за плечи. С тех пор Минхо всегда был рядом, и без него Джисон уже не мог представить свою жизнь. Он как вода, воздух, тепло и самая яркая эмоция. То, без чего Хан вряд ли сумел бы выжить.

***

К концу весны всегда расцветающий с наступающим теплом город необычно замер. Люди говорили тише, дети носились по улочкам будто бы молча. Даже птицы почти не пели. В воздухе витало едкое ощущение недосказанности и страха. Хан неспешно шел по главной улице, поглядывая на прилавки. Торговцы молча кланялись ему и почему-то смотрели с сожалением. Он был уверен, что всеобщий траур позади и люди со своими жизнями двинулись дальше. Но что-то невидимо присутствовало, пугая местных и вводя Джисона в ступор. — Мадам Кодзуэ, доброе утро, — вежливо поприветствовал он продавца Чайного дома. Женщина ойкнула и тут же поспешила отвесить вежливый поклон. — Глава Хан, доброе утро, — залепетала она, и Хана передернуло не столько от вежливого обращения, сколько от ее бегающего взгляда. — Вы что-то хотели? — Выпить чаю, если позволите, — улыбнулся он. Она кивнула и поспешила в сторону прилавка, чтобы приготовить для гостя его заказ. Хан последовал за ней. Внутри дома было спокойнее. Вокруг витал аромат экзотических видов чая и горящих на стойке благовоний. — Ваш чай, — перед Ханом оказалась крохотная чашечка с дымящимся напитком. Он сделал глоток, прикрывая глаза от наслаждения. — Госпожа Кодзуэ, — женщина вновь подошла к столику, внимательно слушая клиента. — Можно задать вопрос? — Конечно, глава Хан, — смущенно улыбнулась она. — Не имеете ли вы представления о причине такого, — он замолчал, пытаясь подобрать слова, — затишья? Город будто бы умер? По поверхности светло-зеленого напитка плавали кораблики чаинок, они то выстраивались в ровный круг, то вновь расползались к краям чашки. Женщина глубоко вздохнула и присела на соседний стул. — До вас слухи не добрались, да, господин Хан? — она говорила заметно тише, попутно оглядываясь на сидящего в углу зала посетителя. — Какие слухи? — Сегунат принял решение начать охоту на Глаза Бога, господин, — глаза ее беспокойно сверкали. — Что? — чашка с громким звоном ударилась о блюдце. — Это всего лишь слухи, — поспешила объяснить она, — но по улицам уже который день раздаются шепотки о том, что Сегунат вот-вот примет указ об изъятии Глаз у тех, кто ими одарен. Сегун считает, что так будет лучше для всех инадзумцев. Джисон с трудом сдержал порыв выплюнуть чай обратно в чашку. Не слишком ли это бесчеловечно - лишать кого-то дара богов? — Господин Хан, вам плохо? Вы побледнели, — залепетала Кодзуэ. — Наверное, слишком душно, — и тут же бросилась открывать ставни, чтобы впустить в помещение свежий воздух. — Все в порядке, не беспокойтесь, — голос, похожий на хрип, заставил поежиться. Чтобы не обижать женщину, он допил чай, хоть сладкого вкуса фруктов почувствовать так и не смог. В голове роились тысячи мыслей. Почему Сегунат принял столь суровое решение? Кому от этого лучше? Не зря ведь в народе ходили легенды о том, что потеря Глаза для хозяина не сулит ничего хорошего. Неужели теперь их собственная правительница решилась на такое пойти. Что-то здесь было не так. На языке ощущалась горечь. Никто на собраниях высшего света и словом при нем не обмолвился о готовящемся событии. Настолько он был недостойным этого знания. Неосознанно Хан сжал свой Глаз Бога, чувствуя на ладони привычный холод. Он знал, что не был готов расстаться с тем, что дарило ему силу и уверенность, хоть Глаз постоянно и навивал печальные воспоминания. — Бабушка, — маленький мальчик робко приоткрыл дверь кабинета главы. Ему было запрещено отрывать бабушку от работы, но в тот день Джисон почувствовал, что ему необходимо узнать правду. — Не сейчас, дорогой, — строго отозвалась женщина. Она восседала за длинным письменным столом из темного дерева и читала один из свитков. На носу блестели круглые очки, которые бабушка постоянно поправляла. Зрение уже тогда подводило ее, и бабушке приходилось держать свиток почти вплотную к лицу. Но она все равно усердно работала, проводя в кабинете почти целые дни напролет. — Бабушка, могу я задать вопрос? — бесшумно он шмыгнул в кабинет и прикрыл за собой дверь. Женщина с глубоким вздохом отложила в сторону свою работу. — Минхо плохо на тебя влияет, — она стянула с носа очки и откинулась на спинку кресла, — ты научился нарушать правила. — Джисон виновато закусил губу и вперил взгляд в пол, ожидая, когда его выгонят. — Это похвально. В чем твой вопрос, дорогой? Джисон растерялся. Придуманные заранее слова вылетели из головы. Он не ожидал бабушкиного снисхождения, но она, видимо, просто решила позволить себе небольшой перерыв. — Я хотел просить о моих родителях, — собравшись с мыслями, быстро выпалил он. И замер, ожидая реакции. Тема родителей Джисона была словно табу. Никто из слуг и из его городских знакомых никогда и словом не обмолвился о его родителях. Но Хан уже большой мальчик, ему недавно стукнуло девять и он знал, что его бабушке в руки принес не аист. У Минхо, например, были мама и папа, хотя таких строгих родителей Хан бы никому не пожелал. Значит и у него где-то в мире есть родители. — С чего вдруг такой интерес, — хмыкнула бабушка и поднялась с кресла, чтобы налить себе чашечку чая. — Никогда не интересовался, а тут вдруг спохватился. — Бабушка… — Я надеялась, что ты никогда не додумаешься о них спросить, думала, что тебе и так хорошо живется, — она дернула рукой и вода из чайничка с громким всплеском налилась в чашку. — Но я не могу не потакать юношескому любопытству, верно? — вряд ли это был вопрос, но Хан взволнованно кивнул. — Твоя мать, моя дочь, вышла замуж за искателя приключений, твоего дорогого отца. Я была против этого союза, не буду скрывать, я считала, что он ей не пара. Но юная любовь, ее ничто не остановит. По комнате разнесся теплый аромат любимого бабушкой зеленого чая. Она сделала глоток и величественно прошествовала обратно к своему рабочему столу. Мальчик весь обернулся слухом, жадно внимая каждое ее слово. Сам он родителей почти не помнил, или на самом деле не помнил, а те образы, что плавали на задворках памяти, были лишь детской фантазией. — Они сбежали как только официально скрепили союз. Видимо, боялись моего гнева, — она усмехнулась, и Хана передернуло от мелькнувшей в ее голосе грусти. — Я и правда была зла. Считала, что родная дочь предала меня, я была слепа до ее чувств. И в этом была моя ошибка, — в блеклых глазах бабушки отчетливо заблестели слезы, мальчик никогда не видел, чтобы его могущественная бабушка плакала. — А потом год спустя на пороге имения оказался ты. Маленький сверточек и записка с просьбой позаботиться о тебе. Вот так. Вот и вся история. Ноги мальчишки вдруг ослабели. Он прислонился к косяку двери, чувствуя, как задыхается. — Они бросили меня? — бабушке не нужно было отвечать на вопрос, он и так знал, что это правда. — Думаю, они отправились путешествовать, — подытожила бабушка, вновь надевая очки. Он не знал, сколько простоял в кабинете, утопая в горечи мыслей и воспоминаний. Когда Хан наконец очнулся, бабушка уже вновь погрузилась в чтение. — Они вернутся? — шепотом спросил он. — Мы договорились на один вопрос, дорогой, — отрезала глава клана. Мальчик кивнул, зная, что спорить бессмысленно, и открыл дверь, сам не зная, куда собирался отправиться. Вслед ему донесся бабушкин голос. — Вряд ли. В тот день он не вышел из комнаты к ужину, горько рыдая в подушку. Он никогда не чувствовал себя брошенным. Слуги, всегда готовые прийти на помощь или пожурить за проказы, окружали его столько, сколько он себя помнил. Рядом был Минхо, который одним своим присутствием не давал Хану грустить. Но, заливаясь слезами, он чувствовал себя именно так. Оставленным, ненужным, нежеланным. Живы ли его родители? Даже мудрая бабушка вряд ли знала правду, но на положительный ответ, видимо, надеяться не смела, и дарить ложную надежду внуку не стала. Утром на еще сырой подушке Хан нашел маленький кулон, похожий на брошь, красующуюся на груди бабушки. Только его кулон был чуть более светлым и холодным. Мальчик сразу же понял что это. Боги то ли благословили его, то ли прокляли. Первым делом он понесся к тому, с кем, он был уверен, мог разделить любой секрет, радость и самую горькую печаль. — Ты чего такой опухший? Похож на горького иглобрюха, — усмехнулся Минхо, когда вышел из дома навстречу младшему. Увидев растерянность того, он тут же посерьезнел. — Что-то случилось, Джисони? Хан схватил его за руку и повел в менее оживленное место. Устроившись под сакурой, скрывающей мальчишек от любопытных глаз своими длинными ветвями, Джисон робко сунул руку в карман и вытащил оттуда свою находку. — Ничего себе, — завороженно прошептал Минхо, не решаясь коснуться Глаза. — Такой красивый. — Он тебя не пугает? — они вместе разглядывали бледную снежинку, выгравированную внутри кулона. Нефрит красиво блестел в лучах утреннего солнца. — Что? Конечно, нет, он ведь принадлежит тебе. С чего бы мне тебя бояться, — он улыбнулся и потрепал младшего по волосам. — Ты все еще мой маленький неуклюжий Джисони, даже если с Глазом Бога. Хан чувствовал, как щеки залились краской. Но на душе стало легче. Почему-то он был уверен, что Минхо не понравится преподнесенный богами дар. — Из-за него ты плакал? — тихо поинтересовался Ли. — Не совсем, — витиевато ответил Джисон, убирая кулон. Ему не хотелось говорить о том, что он накануне узнал от бабушки. Ему нужно было еще раз обдумать все услышанное. Когда тебе девять, то слишком сложно поверить в то, что родители вот так просто отказались от тебя. Еще сложнее было принять исход, в котором папа и мама, вероятно, были давно мертвы. — Расскажешь позже, — Минхо хлопнул друга по плечу и вскочил на ноги. Глаза его блестели привычным озорством. — Пойдем тренироваться, у нас теперь много работы! — Госпожа Ли, — выкрикнул Хан, завидев женщину издали. Та гуляла по небольшому цветочному садику, разведенному на заднем дворе имения клана Ли. Полы ее голубого кимоно развивались на ветру. — Джисон? — она помахала юноше рукой. Кисти ее рук были такими же маленькими, как и у ее младшего сына. Только вот руки Минхо были в грубых мозолях из-за тренировок на мечах, ее же руки напоминали белых голубок. Нежных и ранимых. Мать Минхо была уже в почтенном возрасте, но оставалась настоящей красавицей, будто бы годы проносились мимо нее совершенно бесследно. — Вы не знаете, где Минхо? — он оперся руками о колени, пытаясь восстановить дыхание. Услышав новости от Кодзуэ о готовящейся охоте на Глаза Бога, Хан тут же рванул искать друга. Это было чем-то вроде инстинкта - сообщать Минхо первому обо всем, что казалось хотя бы мало-мальски важным. Вдвоем обдумывать просто проще, как и переживать все те невзгоды, что сыпались на их юношеские головы. — Он собирался в Храм, — помедлив, ответила женщина. — Что-то случилось? Она казалось по-настоящему обеспокоенной, хотя все, что касалось младшего сына она обычно ставила на второе место. На первом всегда был старший брат Минхо, о нем родители пеклись как о драгоценности, ведь именно ему в будущем суждено было стать новым главой, на Минхо же у них хватало лишь ошметков любви. — Нет-нет, просто соскучился, — женщина сдержанно кивнула. И сколь сильно ее не беспокоили дела младшего сына, столь сильно она не одобряла их тесную дружбу. Ей никогда не нравилось, что мальчишки постоянно вместе. Как говорила бабушка, самым отчаянным желанием госпожи Ли было найти подходящую партию своему младшенькому и сбагрить его подальше. — А ты всегда умудряешься увести отпрыска Ли у нее из-под носа, — хохотала бабушка, в очередной раз завидев мальчишек вместе за шалостью, — такими темпами мать никогда его не женит. — И не надо, — по-детски наивно отвечал Хан. Путь в Храм Наруками был личным испытанием для Джисона. Как бы усердно он не тренировался, подниматься в гору он ненавидел. И как только пожилые прихожане проходят этот нелегкий путь, дивился он каждый раз. Ему, полному сил юноше, и то не хватало дыхания. Но спорить с тем, что сама дорога, да и виды на город, открывающиеся с горы, были великолепны, он не смел. Каждый раз, вдыхая свежий сладкий воздух, он заново влюблялся в свой дом. Сказочные заросли сакуры, изящные цветы и прыткие лисицы, норовящие стащить у зевак что-нибудь из кармана. Крик воронов, плеск воды, шепотки жриц. Все это было до боли в груди родным и бесконечно дорогим. В мыслях всплыл их с Минхо разговор трехлетней давности. Они вдвоем тогда отправились в Храм за предсказанием, надеясь вытянуть великую удачу. Но уже на половине пути выбились из сил и устроили привал в тени раскидистого дерева. — Почему Инадзума так прекрасна, но я мечтаю сбежать отсюда, — прикрыв глаза ладонью, Минхо вглядывался в даль моря, где клубились темные грозовые тучи. — Мы здесь в клетке, тебе так не кажется? — Почему? — Джисон удивленно уставился на друга, отвлекшись от подлетевшего к ногам ворона. — Что это за тучи? И почему власть настаивает на том, что в других регионах нет ничего хорошего? — Минхо требовательно уставился на друга, но Джисон промолчал. У него не было ответов на его вопросы. — Не важно, — его взгляд смягчился, — обещай, что сбежишь со мной. Минхо протянул мизинец, и Джисон, не особо понимая, куда именно Минхо хотел сбежать, скрестил их пальцы. Не важно куда, с Минхо он был готов отправиться и на край света. Воспоминание приятно грело и только теперь, спустя годы, обретало смысл. Джисон выдохнул, странное облегчение нахлынуло, сбивая с ног. Ему нечего бояться, пока Минхо рядом. Жрицы в приветственном жесте поклонились юному главе и, словно заранее зная причину его прихода, указали в сторону Священной Сакуры. Минхо нашелся на обрыве. В том самом месте, где они развеяли прах бабушки. По сгорбленной спине Хан понял, что что-то не так. Минхо казался крошечным, подогнув под себя колени и спрятав лицо в ладонях. Его светлые волосы отливали рыжим в редких солнечных лучах. Он напоминал заблудившегося путника, который отчаялся найти дорогу. Минхо всегда был невероятно красивым, поэтичным, словно сошедшим с картины. Или сам он - картина. У Джисона частенько перехватывало дыхание из-за его друга. Из-за того как грациозно Ли управлялся с мечом, как трепетно он называл младшего “Джисони”, растягивая последнюю гласную, как неловко подмигивал ему и как мастерски забалтывал городских, пытаясь выведать нужную ему информацию. Хану стало не по себе. — Минхо? — позвал он тихо, боясь спугнуть. Юноша вздрогнул, молниеносно реагируя на чужой голос. Он мельком обернулся и вновь спрятал лицо, но Джисон успел заметить покрасневшие веки и мокрые щеки. — Привет, Джисони, прости, я, — голос Минхо дрожал как натянутая струна. Он громко икнул, не сумев закончить предложение. — Я просто… Минхо был невероятно красивым, но со слезами на глазах Хан видел его всего дважды до этого дня: когда в двенадцать лет у Минхо умер его домашний кот Лепесток, и когда в пятнадцать он в очередной раз ослушался отца, а тот устроил ему настолько сильную взбучку, что Минхо потом целый месяц ходил с ядовито-желтыми ссадинами на руках. И вот теперь. — Все в порядке, я пойду, если ты хочешь побыть один, — Хан вдруг впервые рядом с ним почувствовал неловкость. Каждому нужно время наедине с собой, так ведь? Но, видимо, не Минхо. — Нет, иди сюда, — он похлопал по пушистой траве рядом с собой, и Джисон тут же бросился вперед, усаживаясь рядом. Вдвоем - это их личное “время наедине с собой”. — Мне немного стыдно, извини, — пробурчал Минхо, вытирая рукавом слезы. Он не из тех, кто считал, что мужчинам нельзя плакать, он просто был тем, кто носил эмоции в себе, не позволяя другим увидеть их. — Чего ты стыдишься? — ладонь Хана сама будто по наитию нашла ладонь Минхо. Их пальцы сплелись среди высокой травы. — Разревелся здесь, извини, я просто чертовски скучаю по ней. — Здесь нет ничего постыдного, ты имеешь право и скучать, и плакать, если больно. Минхо посмотрел на него с явно читающейся благодарностью в больших влажных глазах. — Я потерял человека, который, как мне казалось, понимал меня, — смотря вдаль на плещущиеся волны, прошептал Минхо. — Я имею в виду того единственного взрослого, который понимал. Знаю, ты потерял бабушку, и моя скорбь в сравнении с твоей ничего не стоит, не хочу плакать перед тобой, это неуважительно, но я не могу избавиться от чувства, что не все успел рассказать ей, не всему успел научиться. Хан улыбнулся, крепче сжимая чужую ладонь. — Бабушка бы наверняка сказала что-нибудь вроде “намотай сопли на кулак… — “… и реши свои проблемы”, — закончил за него Минхо, — о, да, она бы именно так и сказала. Чертовски мудрые слова. Они рассмеялись, преодолевая напавшую боль. Так они и справлялись с трудностями смехом. Что еще им оставалось. — Пойдем потренируемся, — предложил Минхо, когда слезы, наконец, закончились. Еще одним излюбленным Минхо способом справляться эмоциями были тренировки. Если он был счастлив, он звал Хана на побережье, где они могли сколько душе угодно размахивать мечами, не страшась кого-то ранить. Звал туда же, когда было грустно, когда было больно, страшно, радостно. Побережье - их негласное тайное место у всех на виду. Конечно, как полагается традициями, у каждого из них был учитель фехтования со своей особенной техникой. Но у них получилось сотворить свой собственный стиль, смешав воедино два разных мастерства. — Мы непобедимы, ты же это понимаешь? — хохоча, Минхо совершил очередной выпад. Его изогнутый клинок разрезал воздух с громким свистом, почти касаясь кожи Хана, но никогда не ранил. Джисон ловко уворачивался и наносил удары в ответ. Их поединок больше походил на танец, чем на сражение. — Не отвлекайся, болтун, — но сдержать улыбки Джисон не смог, когда Минхо игриво дернул бровями и вновь бросился в атаку. — Давай, примени силу, — крикнул он, взмахнув лезвием почти у самого носа Джисона. Они равны, в этом аксиома. Равны их техники, равны их силы. И, хоть Хан и владел крио элементом, Минхо не уступал ему. Он и без Глаза Бога мог сокрушить любого врага, тут не было места сомнениям. Зажмурившись, Хан призвал элемент. На голову Минхо посыпались крупные снежинки. Сначала всего несколько штук, но потом все больше и больше. Снегопад должен был закрыть противника в чем-то вроде клетки, блокируя не только его атаки, но и любые движения. Со временем наловчившись, Минхо умело выскакивал из обрушивающегося на него потока магии. Но не сегодня. Он поднял голову вверх и опустил меч, наблюдая за падающими из воздуха снежинками. Магический снег, касаясь кожи, оставлял на ней бледно-розовые ожоги, будто бы от обморожения. Точеные скулы на лице старшего тут же покраснели, когда на них упал ворох снежинок. Хан замер от удивления, наблюдая за другом. Тот не вырывался, не убегал от его силы, как должен был. Как они договаривались он всегда будет делать. Джисон отрабатывает силу на Минхо, но Минхо не позволяет себя ранить, отрабатывая скорость, внимательность и ловкость. А теперь он просто стоял, принимая ледяной удар. — Минхо! — очнувшись от шока, Хан бросился в ураган собственной силы. — Что ты творишь? Снежинки кусали, обжигая. Когда он только начинал осваивать силу, у него получалось создать от силы несколько десятков, и все они были безобидными как первый мягкий снег в начале зимы. Но мастерство росло, и теперь у Хана получалась отличная снежная буря продолжительностью в долгие семнадцать секунд. Неподготовленный человек, столкнувшись с такой силой, мог бы погибнуть. Минхо так просто не убьешь, но нанести вред - проще простого. Холод забился в легкие, не давая дышать. Джисон отбросил клинок, молясь, чтобы семнадцать секунд пролетели как можно скорее, и схватил Минхо за руку. Тот больше напоминал безвольную марионетку, чем воина. Снежинки таяли на ресницах, путались в волосах и собирались горстками в складках рубашки. Хан дернул друга на себя, и тот легко поддался, навалившись на младшего всем телом. Перехватив юношу под грудью, Джисон рванул в сторону, и они вместе упали на песок в десятке сантиметров от бурана, который постепенно сходил на нет. Джисон мог бы гордиться своей силой. Если бы не тяжело дышащий на его коленях Минхо, чья кожа опасно покраснела. — Минхо, зачем ты, — он приподнял лицо друга, пытаясь найти ответ в безэмоциональных пустых глазах. Губы обветрились и покрылись сухой корочкой. Нижняя треснула в середине, из ранки по подбородку текла тонкая струйка крови, белок левого глаза покраснел из-за лопнувших капилляров. Джисон с ужасом смотрел на то, что могла сделать с кем-то его собственная сила. Раньше он никогда не бывал в настоящем бою, а на Минхо экспериментировать он никогда бы себе не позволил. Ли приоткрыл рот, намереваясь что-то сказать. — Неважно, нужно отогреть тебя, — перебил его Джисон и, собравшись с силами, помог Минхо подняться на ноги. Тот не мог идти сам, пришлось подставить плечо и помочь дойти до имения клана Хан. Слава Архонтам, оно располагалось близ побережья. От горячего источника клубами валил густой пар. Мудрая бабуля, узнав, что ее внук получил Глаз Бога крио, тут же не поскупилась обустроить на заднем дворе имения добротный источник. И не прогадала. Джисон частенько зализывал здесь свои ледяные ожоги, грел замерзшие ноги и руки, просто любил плескаться в теплой воде, чтобы расслабить тело и разум. Велев оставшимся в имении слугам оставить их наедине, Хан усадил Минхо на скамью подле источника и вывернул ручки котла, чтобы подогреть воду. Минхо наблюдал за ним из-под упавшей на глаза челки, ютясь на самом краю скамьи. Он все еще трясся от холода, зуб не попадал на зуб, и голос дрожал, не слушаясь хозяина. — Я помогу тебе раздеться, — когда вода пошла мелкими пузырями, Хан вернул ручки на исходное положение, подошел к другу и присел перед ним на колени. — Подними руки. Минхо послушно выполнял все, что велел младший, отчаянно избегая его взгляда. Кожа под рубашкой была не такой красной, но неестественно розовой. Джисон скривился от вида капель крови, сочащихся из ранок на костяшках пальцев. Ранения Минхо - только его вина. Он видел его обнаженным множество раз: когда они купались в море в жаркие летние дни, когда дождь заставал их вдали от домов, и они, промокнув до нитки, мчались в имение Хан или имение Ли, чтобы переодеться. Почему теперь Джисон краснел, помогая стаскивать штаны с чужих крепких ног, он не знал. Но сумерки, в мгновение ока сменившие ярко-красный закат, мягкое журчание воды и безлюдье вокруг почему-то делали обстановку куда более интимной, чем ей положено было быть. Он отводил взгляд, игнорируя точеные рельефы мышц, изящные линии тонких ключиц и вздувшиеся на руках вены. — Ты тоже замерз, — прошептал Минхо, когда по грудь оказался в воде, тут же чувствуя, как тепло наполняет заледеневшее тело. Джисон хмыкнул, дернув подбородком. — Я в порядке, — он заботливо отнес одежду друга в корзину с грязным бельем, игнорируя трясущиеся от мороза руки и сбившееся с привычного ритма сердце. Сумку Минхо, в которой тот носил мору и другие безделушки, он положил на подоконник в своей спальне. — Иди сюда, — позвал Минхо, — Джисони, пожалуйста. Сердце защемило от мольбы в его голосе. И Джисон поддался. Оставив одежду на одном из камней, окружающих источник, он бочком зашел в воду и сел на выступ, притягивая колени к груди. Вода нежно обволакивала юношеское тело, согревая задеревеневшие мышцы. От пара лицо Минхо казалось бледным и чуть размытым, Джисон сел поодаль него, с горечью понимая, что боялся быть ближе. Боялся, что может навредить сильнее, чем уже навредил. Он корил себя, что утром не позволил Минхо подольше побыть одному и нагло вторгся в его личное пространство. Быть может, оставь он Минхо в храме, тот бы не полез под удар. Что с ним вообще происходило? — Прости, я не знаю, зачем сделал это, — Минхо глубоко вздохнул и опустился чуть ниже, погружаясь в воду по самую шею, — точнее, знаю, но это не твоя вина, понятно? — строго спросил он, прекрасно зная, что Джисон склонен к надумыванию. — Эмоции одержали верх над разумом, главная ошибка, как сказал бы учитель, и я вдруг подумал, что отрезвить себя смогу только болью. — Ты идиот, — тихо отозвался Хан, чувствуя подступающие слезы. Минхо намеренно ранил себя, а Джисон не имел ни малейшего понятия, почему он это делает. — Ты ведь знаешь, что можешь рассказать мне все что угодно, да? — Знаю, и обязательно расскажу, — на лице Ли наконец расцвела крошечная улыбка, у Хана в горле застряло неозвученное “когда?”. — А теперь позволь мне. Змеей он подполз младшему за спину и, сложив ладони лодочкой, зачерпнул воду и вылил на волосы. Джисон замер, стараясь унять грохочущее в груди сердце. Вода теплыми струями стекала по прядям к шее. Минхо чуть надавил на его плечи, прося опуститься ниже, вплел пальцы в волосы и принялся нежно массировать кожу. — Прости меня, Джисони. Хан мелко кивнул, прикрыв от удовольствия глаза. Вина не могла исчезнуть также быстро как пар, но Минхо словно пытался смыть ее с тела юноши. Когда вода начала остывать, они покинули источник и, завернувшись в теплые кимоно, уже по привычке отправились спать в комнату Джисона. Лежать в чужих объятиях было даже приятнее, чем плескаться в горячей воде. Мысль, что нужно передать Минхо слухи об Охоте на Глаза, мелькнула и растаяла, стоило Хану положить голову на чужую грудь.

***

Проснулся он в одиночестве. Простыни подле давно остыли, значит, Минхо вновь поднялся с рассветом и отправился по делам. В груди кольнула обида, Джисон надеялся, что сможет вытянуть у друга за завтраком хотя бы крупицы информации о его состоянии, но Минхо профессионально ломал его планы. Джисон заставил себя вылезти из-под теплого одеяла, заслышав топот слуг в коридорах. Минхо все равно от него не уйти, он в любом случае явится к ужину, это уже стало привычкой. Тогда-то Джисон и приставит его к стене. Размяв затекшие мышцы, он проверил кожу на предмет повреждений, с удивлением осознавая, что все покраснения и мелкие царапины зажили. Тело никогда не отличалось ускоренной регенерацией, но, видимо, он не успел получиться слишком сильных повреждений. И как там Минхо, стало ли ему лучше? Вина вновь вернулась с прежней силой, где-то слева в груди стало до тошноты горько. Джисон посмотрел на свои руки, он ведь и правда мог нести смерть. А если не сможет контролировать себя, то смерть случайную. И когда его сила только успела стать такой? В дверь требовательно постучали, потом раздался голос служанки: — Господин Хан, вы попросили напомнить вам о том, что на сегодня у вас запланировано много работы! Опомнившись, он поблагодарил служанку за заботу, попросил подать в его рабочий кабинет чай и, одевшись в комфортную для работы одежду, направился навстречу бумагам. Мысли подождут, но вот договоры, отчеты, письма и жалобы ждать не могли. У всего есть срок, и сроки Джисона поджимали. Когда часы в главном зале громко отбили восемь ударов, Хан позволил себе отложить бумаги в сторону и облегченно выдохнуть. За двенадцать часов он сумел разобрать почти всю скопившуюся за последние пару дней документацию, во время обеда заглянул посыльный, передавая весточку о завтрашнем собрании. Хан осушил три чайничка, и теперь желудок жалобно скулил, прося чего-то питательнее воды со вкусом ромашки. Он задул свечи и прикрыл за собой дверь кабинета. В имении было тихо, слуги, закончив с делами, разбрелись по своим комнатам отдыхать. Умыв лицо, Джисон тихо скользнул в свою комнату. Сердце непривычно волновалось в ожидании прихода друга. От природы бледные щеки покрылись румянцем, но Джисон сказал себе, что все эти метаморфозы из-за волнения перед предстоящим разговором. Если Минхо не желал чего-то рассказывать, то информацию из него нужно было вытаскивать клещами. Но и Хан был упертым, бабушкой научен тому, что без тактической необходимости отступают только трусы. Кто-то из слуг заботливо оставил на столике легкие закуски, и Джисон с аппетитом набросился на еду. Время шло, за окном постепенно поднималась полная луна, сияя своими белыми боками. Стараясь унять тревогу ожидания, Джисон взялся перечитывать одну из своих любимых книг, но буквы расплывались перед глазами то ли от усталости, то ли от беспокойства. Сон тоже не шел, в голову лезли противные мысли, от которых слезы набегали на глаза. Минхо не придет, потому что обиделся, потому что Джисон ему отныне неприятен, потому что Джисон облажался, потому что Минхо разочарован в нем. Потому что Минхо, возможно, теперь его боится. Когда часы пробили двенадцать раз, стало ясно, что Минхо больше не придет. Джисон замерзал, кутаясь в одеяло, дурацкие слезы противно холодили кожу. Святые Архонты, он думал, что было больно, когда вот так в далеком детстве рыдал всю ночь напролет, узнав правду о родителях. Теперь же боль была в тысячу раз хуже. Родителей он никогда не знал, а Минхо для него целое абсолютное все. Он устал терять. На следующее утро Минхо так и не показался. Джисон ощущал себя ходячим трупом. Служанка помогла скрыть темные синяки под глазами пудрой, зачесала растрепанные волосы и, подобрав необычайно молчаливому главе официальный наряд для предстоящего собрания, выпорхнула из комнаты. Хан не знал, зачем шел туда. Ловить очередные насмешки и терпеть презрительные взгляды. На негнущихся от беспокойства за благополучие друга ногах он вошел в зал собраний, не отрывая глаз от пола. Меньше всего хотелось выслушивать бесполезные наставления от старших, считающих себя мудрее Джисона, не хотелось говорить с кем-то. Он сел за круглый стол на свое привычное место подле окна, чтобы, когда наскучит все происходящее, можно было отвлечься на пейзаж внутреннего дворика. Справа от него села женщина в роскошном платье. Хан никогда ее раньше не видел, он бы непременно запомнил эти глубоко посаженные глаза и длинные светлые волосы, убранные в элегантную прическу на затылке. Женщина обернулась, видимо, почувствовав на себе изучающий взгляд. И томно улыбнулась. — Юный глава клана Хан, — ее голос был глубоким и очень тягучим, словно патока, — рада видеть вас. Джисон открыл рот, чтобы спросить ее имя, но женщина перебила его. — Скажите, мой дорогой друг, — Хан завороженно следил за длинной серьгой с темно-красным камнем в ее ухе, — это больно? — Что? — растерявшись, переспросил Джисон. Женщина улыбнулась шире. — Терять своего единственного соратника. Он похолодел, хоть и не до конца осознал ее слова. Он хотел бы узнать, что именно она имела в виду, но собрание уже началось, и женщина поспешила отвернуться в сторону сегодняшнего оратора. Джисон до конца собрания пытался поймать ее взгляд, пропуская мимо ушей все сказанное, но женщина будто бы забыла о нем, переключившись на соседа по правую руку. Несколько кажущихся бесконечными часов высокопоставленное сборище что-то обсуждало, спорило, ругалось, не пытаясь найти компромисс по выявленным вопросам, а скорее просто получая удовольствие от всеобщего гама. Под конец в центр вышла женщина в военной форме и громким строгим голосом заявила, что в скором времени выйдет новый общеобязательный указ, над которым Сегунат сейчас активно работает. На этом собрание завершилось. Странная незнакомка наконец-то вспомнила о нем. — Господин Хан, — ее голос вдруг стал напоминать шипение, а улыбка из милой превратилась в предостерегающую, — вы очень ценный нефрит, мой юный друг, вам стоит быть осторожным, — она поднялась из-за стола, расправляя платье. — Грядут большие перемены. Собрание он покинул с еще более тяжелым сердцем. Справедливо решив, что раз уж Минхо не пришел, чтобы объясниться, Хан сам должен выяснить причину его молчания, юноша направился в сторону имения Ли. Наверняка будущий указ - это объявление об Охоте на Глаза Бога. Да и перемены, о которых говорила странная незнакомка, неспроста. Не может быть столько несвязанных между собой совпадений. Он мечтал обсудить свои догадки с Минхо, и, вероятно, придумать план действий, если опасность все же нагрянет. В городе по прежнему было непривычно тихо. Словно все говорили шепотом, не смея повышать голос. Торговали молча, молча указывали на нужный товар и тихо, чтобы монеты не стучали друг об друга, передавали деньги. Собаки не лаяли, кошки попрятались. Все замерло, покрывшись пеленой чего-то более странного, чем страх. Не успел он дойти до имения, как навстречу ему с соседней улицы выплыла госпожа Ли собственной персоной. Ее всегда мягкое выражение лица теперь было жестким: сведенные брови и сомкнутые в линию губы. Она быстро шла куда-то вглубь города, очевидно чем-то недовольная. — Госпожа Ли! — Хан окликнул пронесшуюся мимо женщину. Она остановилась и обернулась на голос. Джисон попытался выдавить улыбку, но она быстро стерлась с лица, стоило госпоже Ли, словно львице, подскочить к нему вплотную и, ткнув пальцем в грудь, яростно зашипеть. — Это из-за тебя он туда пошел, из-за тебя! Я всегда знала, что ты плохо на него влияешь. И оказалась права. Чтоб тебя, — она запнулась, задыхаясь от слишком быстрой речи, — Святые Архонты, за что ты так обошелся с моим сыном? Джисон замер, слушая проклятия женщины. Он никогда не видел мать Минхо в таком состоянии. Она говорила быстро и жестко, обещала, что Хана постигнет самая ужасная участь. А он стоял, не находя сил пошевелиться, наконец осознавая, что с Минхо что-то случилось. И случилось, видимо, из-за его. — Госпожа Ли, — прошептал он, — где Минхо? Мне нужно его увидеть, пожалуйста. Она криво улыбнулась. — Желаю тебе удачи с этим, мальчик. Вряд ли с моим сыном теперь можно так просто увидеться, — вдруг она прижала ладони к лицу и тихо заплакала. — Он вступил в армию Сегуната. В тот момент он думал, что земля раскололась под ногами, что на небе разверзлась гроза и вокруг ударили молнии, что море поднялось стеной и обрушилось на него. Все вокруг потемнело, и Хан с трудом заставил себя не упасть посреди людной улицы. — Это ведь не дело для сына высокопоставленного отца, — рыдала госпожа Ли, — какой позор, сколько же будет слухов. Хан не стал слушать ее причитания, он сорвался с места и понесся в сторону дома, желая укрыться от всего происходящего в теплом, наполненном духом бабушкиного присутствия кабинете. А незнакомка была права. Терять своего единственного соратника и правда больно. Невыносимо больно. Он пронесся мимо удивленных слуг и, хлопнув дверью кабинета, с ногами забрался в широкое кресло, где бабушка любила читать. На столе его ждал заваренный заботливыми руками чай, но Хану не хотелось ни есть, ни пить. Не было сил даже на слезы. Роящиеся в голове вопросы “зачем”, “почему”, “с какой целью” перебивались одной единственной мыслью. Когда Минхо решил, что вместо острова котов ему следует отправиться на службу Сегунату. Его Минхо, который всячески критиковал действия Сегуна, уверенный, что все решают закулисные игры, а не честные голосования, теперь был там, где никогда не желал оказаться. Утомленный разумом и телом он не заметил, как провалился в беспокойный сон, полный кошмаров. Сжатый в ладони Глаз Бога светился холодным голубым свечением, лучше всех чувствуя тоску и отчаяние хозяина. Новостей от Минхо не было. Увидеться с ним Хану, впервые решившему воспользоваться своим статусом главы клана, никто не позволил. Неделя сменялась неделей, на собраниях он больше не появлялся, не желая ловить на себе взгляды. Их и без того было достаточно. Сочувствующие, сожалеющие, злые, насмешливые. Он встречал их везде, куда бы ни шел. Кто-то из знакомых пытался поддержать Джисона, ведь чуть ли не вся Инадзума знала о двух выросших вместе мальчишках, которых теперь разделили обстоятельства. Посыльные приносили небольшие подарки, еду и даже мору, которую Хан с благодарностью возвращал обратно, не желая быть нахлебником. Имение вновь, как и полгода назад, погрузилось в тишину. Словно вновь наступил траур, но Минхо был жив и здоров, это Джисон знал наверняка. Это, на самом деле, было единственным, что он знал о друге. Слуги обращались с юным главой как с драгоценностью, сдувая с него пылинки, а у Хана не было сил даже на благодарность. Он молча принимал их любовь и привязанность. Днями напролет он сидел в кабинете, работая с бумагами. Почти не осталось торговцев, желающих продолжать совместное дело. Доходы снизились до минимума, ему вновь пришлось урезать слугам жалование, но они не уходили, хоть Хан и дал разрешение. И он был благодарен, что хотя бы они все еще были рядом. Он не удивился, когда получил письмо от господина Ли, где тот выразил желание разорвать союз кланов. Хана лишь разозлила причина такого разрыва, прямо не озвученная в письме, но явно подразумеваемая. Родители Минхо считали, что младший сын своим поступком нагнал на них позор, а причиной его поступка был никто иной как сам Хан. Полнейшая глупость, хотелось заявить, не верьте слухам, хотелось попросить, как вы можете считать своего сына позором, он готов был закричать. Но разорвать союз, конечно, согласился. Таких союзников и врагу не пожелаешь. Он не знал, что делать, он сбился с пути и не было никого, кто мог бы дать совет. Сказать: «Джисони, намотай сопли на кулак и реши свои проблемы». Невыносимее всего было вечером, он по-детски ждал чуда, что вот-вот в коридоре раздастся быстрый топот, Минхо резко толкнет дверь его комнаты, впуская вместе с собой аромат еды, они вместе поужинают и лягут спать, чтобы утром отправиться тренироваться. Чуда не случалось, да и Джисон не был наивен. Отворачиваясь лицом к стене, он мысленно представлял теплые руки на своей талии и мягкий голос, рассказывающий ему на ухо очередную дурацкую историю. Откуда взялась его сила Джисон не знал. Бабушка, увидев лежащий в раскрытой ладони внука кулон, смерила мальчика печальным взглядом и велела слугам заказать плотный кожаный пояс, куда позже и был прикреплен глаз, чтобы неуклюжий мальчишка не потерял дар, преподнесенный богами. Когда позже Хан поинтересовался у нее был ли глаз бога у кого-нибудь из его родителей, бабушка покачала головой. — Крио элемент - большая редкость в нашем регионе, — с умным видом заявил Кирода, поправив очки на носу. Джисон частенько терся у книжной лавки и обожал болтать с продавцом, который, так уж вышло, был еще и заядлым книжным червем. Тот в ребяческих глаза был чуть ли не мудрейшим человеком во всей Инадзуме, и Джисон с энтузиазмом ловил каждое его слово. То, что люди время от времени получали Глаза Бога, новостью не было. Но тот факт, что дар достался совсем юному наследнику клана Хан, да еще и с элементом крио, разошелся слухами за несколько дней. — Поэтому все на меня так смотрят? — смущаясь, мальчишка прикрыл ладонью болтающийся на талии глаз. — Именно, мой юный друг, — Кирода сдул пыль с одного из томиков и вернул его на полку. — Я читал парочку исследований о Глазах Бога, — задумчиво протянул он, мелком поглядывая на загоревшегося от нетерпения узнать побольше Джисона, — нефрит Шивада, например, чьи частицы содержатся в твоем глазе, в древних книгах описывался так: “вы выдержали мой жестокий холод, значит в вас буйствует желание жечь”. Уж не знаю, как тебе поможет эта информация, но звучит интересно, согласен. Мальчишка быстро закивал. Вот и теперь продавец книжной лавки, видимо, решил стать главным советчиком юного главы. — Будь внимателен, — прикрыв ладонью рот, постаревший Кирода незаметно наклонился ближе к Джисону и быстро зашептал, — мне кажется, они придут по твою душу. И как ни в чем не бывало вернулся к заворачиванию купленной Джисоном книги в бумажную обложку. — О чем вы? Кирода дышал как-то загнанно, быть может, сказывается возраст, но смотрел на Джисона все также по-отечески строго. — Слухи не берутся из воздуха, ты это знаешь. Я просто предупреждаю, чтобы ты был осторожен. Указ пока не был готов, но люди все активнее шептались об Охоте. Кто-то предполагал, что Сёгун желает провести какой-то обряд очищения, кто-то - что за всем этим стоят враги из чужих краев. Правды было не сыскать, но опасность чувствовалась всеми в округе. — Хорошо, — Джисону спорить и выяснять подробности не хотелось. Он не был уверен, что если, как выразился Кирода, по его душу и правда кто-то придет, он будет сопротивляться. Он ослаб, забросил тренировки, ел для юноши его возраста недостаточно, спал еще меньше. И сопротивляться ради чего? У Джисона ничего не осталось. Он может быть даже желает, чтобы за ним пришли, пускай только это будет Минхо. Забрав покупку, Джисон неспешно поплелся в имение, подставляя лицо под теплые солнечные лучи. Люди суетились, готовясь к предстоящему празднику, с неделю назад объявленному Сегунатом. Видимо, в честь издания указа. Хану было все равно. Услышав издали громкий командный голос, он обернулся на звук. И замер на месте. Он увидел Минхо, хоть зрения от работы с бумагами начало подводить, он точно знал, что это Ли. По широким плечам, светлым волосам и скуластому лицу. Книга выпала из разжавшихся пальцев, с громким хлопком шлепнувшись на гравий. Минхо в форме, окруженный другими солдатами. В руках у них оружие. Они шли куда-то стройным квадратом, люди расступались в стороны, пропуская их. — Минхо! — голос, не слушаясь хозяина, сам вырвался наружу и разнесся над толпой. Прохожие ворчали, когда Хан пробегал мимо них в попытке догнать стройную гвардию. — Минхо! Но Минхо не обернулся, даже плечом не повел, хотя Хан был уверен, что тот его слышал. Невозможно не слышать его срывающихся воплей. Но Ли не реагировал. И Хана затрясло. Ноги ослабели, он опустился на пыльную дорогу и подумал, что был бы не прочь задохнуться в этой пыли. Для Минхо он теперь чужой человек, Минхо резким безмолвным движением вычеркнул Джисона из своей жизни. И хоть солнце находилось в самом зените, ему казалось, что темнота вокруг сгущалась, и все, что его могло ждать впереди, - смерть в вечном одиночестве. Он не помнил как добрался до имения, не помнил, что говорили люди вокруг. Кто-то бережно напоил его водой и помог лечь в постель. Перед глазами стояло только пустое выражение лица Ли. — Он ведь не умеет обращаться с копьем, — запоздало подумал Джисон, вперив взгляд в стену, — почему они не позволили ему оставить меч. Он ведь обещал, что никогда его не оставит. Но если без Джисона Минхо будет лучше, то он был готов принять его выбор. Ставить Минхо выше себя было его привычкой, рутиной, личным желанием и необходимостью. Если Минхо решил, что не хочет быть с ним, то Хан согласен.

***

По всему городу развесили фонарики, прилавки ломились от закусок и напитков. Тут и там виднелись портреты Сегуна. Она прекрасна и таинственна, в расслабленных чертах лица виднелись опасность и предостережение. Дети, громко смеясь, носились по улицам в красивых нарядах. Взрослые весело болтали о чем-то своем, краем глаза следя за непоседливыми чадами. К вечеру обещали грандиозный фейерверк. Город, наконец-то, по-настоящему ожил и купался в огнях и красках. Музыканты, ютящиеся по сторонам улиц, чтобы не мешать движению, наигрывали легкие мелодии, так и зазывая пуститься в танец. Джисон тенью пронесся меж собравшегося народа, стороной обходя солдат, поставленных следить за порядком. Кажется, что он один единственный из всех понимал, что город проснулся, чтобы умереть. Указ Сегуна обещали издать и опубликовать в ближайшие несколько часов. И люди, отчего-то без единого сомнения доверяя своей правительнице, ожидали, что им даруют какое-то благо. Ведь от правителя нельзя ожидать иного. Джисону было страшно, он своей нервозностью не вписывался в общее веселье. Темный оттенок одежды помогал юноше оставаться незаметным. Он пытался выудить правду, еще порцию слухов, чтобы подтвердить свои догадки, предположения Кироды и слова той красивый незнакомки. Глаз Бога, предусмотрительно засунутый в карман, холодил бедро сильнее обычного, слово тоже волновался и предвкушал что-то нечистое. Но ничего, кроме “может быть, снизят налоги” и “наверняка госпожа Сегун готовит какой-нибудь подарок в честь годовщины ее правления” он не слышал. Завидев группу стражников, подозрительно поглядывающих в его сторону, он спрятался в тени переулка и покинул площадь. Казалось правильным не попадаться бдителям закона на глаза, хотя червячок желания увидеть одного единственного новоявленного стражника, если он тоже где-то среди этой толпы, противно грыз сердце, но Джисон справлялся. В имении было тихо, слуги тоже побежали урвать свой кусочек веселья. Одна из них, женщина престарелого возраста, что в далеком детстве качала люльку Джисона, настаивала, чтобы остаться с юным господином дома, но Хан не хотел отбирать у нее возможность попробовать свежеприготовленные блюда и посмотреть краски фейерверков. Сняв верхнюю одежду, он опустился на край кровати и достал из кармана Глаз. Сила, заключенная в нем и в самом Джисоне, сегодня необычайно сильно желала вырваться наружу. Так сильно, что у юноши чесались кончики пальцев. Вы выдержали мой жестокий холод, значит в вас буйствует желание жечь. Тогда сожгите для меня этот старый мир. Глаз будто бы говорил с ним, шептал что-то на древнейшем из языков, который Джисону не дано было понять, но он трепетно вслушивался в шепот, думая, сходит ли он с ума или все и это взаправду. Где-то издали слышались голоса, над морем грохотала ставшая в последние полгода привычной гроза. Молнии яркого фиолетового цвета, разбивающиеся о бурлящую поверхность моря, - страшнейшее из того, что ему доводилось видеть. И Джисон не знал природы этой аномалии, но естественной она не выглядела. И это еще одно из миллиона совпадений, так ладно складывающихся в единый механизм, который он не мог разгадать. Пока не мог. Голоса вдруг стали чуть громче. Юноша замер, прислушиваясь. Быть может это слуги решили пораньше вернуться с праздника, или просто прохожие, что отправились прогуляться вдали от всеобщего веселья. Ему нужна была тишина, Глаз все еще что-то бесшумно шептал, ярко сверкая в темноте. На ослабевших от недоедания ногах он подошел к окну, чтобы закрыть ставни, отделяя себя от остального мира. В памяти почему-то всплыл тот хрупкий сосуд, в котором был прах его бабушки. Он ощущал себя именно так - прахом, остатками человека, запертого в крошечном кувшине. Вдруг в глубине сада Хан увидел какое-то движение. Тень скользила меж кустов и растущих ровным рядом деревьев сакуры. Джисон быстро моргнул и потер глаза, чувствуя, как по спине пробежал легкий холодок. Он вновь посмотрел вдаль, ожидая, что тень исчезнет. Но она все еще была там. И постепенно приближалась к нему, превращаясь в силуэт. Силуэт до боли знакомый, он видел его тысячи и тысячи раз, что может наизусть воспроизвести в мельчайших деталях. Святые Архонты, он знал, сколько у него на теле родинок и наизусть помнил все, даже самые крошечные шрамы. Вот, что несли с собой страх и тревога, - галлюцинации. Он был больше, чем уверен, что юноша, наконец-то вышедший из тени деревьев на свет луны, - галлюцинация. И все же он сделал попытку, идя на поводу у своего сердца. — Минхо? — голос прозвучал в тишине сада отвратительно жалко. Наверное, люди, перед которыми маячит смерть, и то смотрят ей в глаза с большей смелостью, чем Джисон робко надеялся, что протягивал руки навстречу не собственному сумасшествию, а реальному человеку из плоти и крови. Его трясло, и на щеки непонятно откуда начали падать снежинки. Не убивающие своим холодом, а ласковые, как первый мягкий снег. Страшась, что силуэт исчезнет, он все же поднял голову вверх, дивясь образовавшемуся над ним снегопаду. Его сила - неизведанная материя, дар, полученный от богов, лучше самого Джисона показывала все его эмоции. — Джисони, — он резко опустил голову и наткнулся на круглые, слезящиеся глаза напротив. На нем была форма Сегуната, и Джисон невольно подумал, что фиолетовый оттенок Минхо очень к лицу. Черты лица стали острее и как-то даже возмужали, будто бы они не виделись не пару жалких месяцев, а целые годы. Но улыбка, что смущенно тронула губы, все такая же как и прежде ласковая. — Это правда ты? Минхо улыбнулся шире и протянул руки, чтобы обнять, но Джисон дернулся, отступая назад. Лицо Ли исказила совсем не красящая его гримаса боли, но он покорно опустил руки, не решаясь перепрыгнуть через окно, как он когда-то делал. — Джисони, я… — Почему ты здесь? Ты ведь теперь, — слова застревали в горле. Ты ведь теперь против меня. Снежинки продолжали падать, становятся более увесистыми, но все еще не принося боли. Джисон нервничал, желание кинуться Минхо в объятия было невыносимым, но обида и непонимание оказывались сильнее. — Я пришел за тобой, мы должны уходить, — Минхо твердо смотрел ему в глаза. Джисон окончательно растерялся. — Ты пришел за мной? — губы сложились в болезненную ухмылку. — Чтобы забрать Глаз, да? И это было скорее инстинктом, чем настоящем желанием. Джисон предостерегающе сжал рукоять меча и медленно достал его из ножен. Лезвие чарующе сверкнуло в лунном свете. Он выставил меч вперед. Голоса слышались все отчетливее, но он не обращал на них внимания. Его цель была прямо перед ним. Нападать он не собирался, но вот защищаться будет до последнего. Он ведь сам хотел, чтобы Минхо был тем, кто явится за его даром. Почему теперь разум кричал взять оружие, защищая самое дорогое. Минхо смотрел удивленно на меч, на боевую стойку, которую Джисон принял. Они тысячи раз стояли вот так друг перед другом, но все то было лишь игрой. Теперь Хан был настроен серьезно. — Я не буду с тобой драться, ты это знаешь, — голос его звучал пораженно, приглушенно, будто бы из-под толщи воды. В его руках не было обязательного для воина копья, на поясе прикреплены поношенные ножны, в них - любимый Минхо меч, который бабушка Джисона преподнесла ему на совершеннолетие. Нефрит попросил Джисона опустить оружие, здесь нет опасности, говорил он. И Хан не верил своим ощущениям, но отчего-то верил дурацкому камню. И совсем немного раскрытым в сдающимся жесте рукам друга. — Зачем ты тогда пришел, если не забрать Глаз Бога? — пробормотал Хан, пытаясь взять себя в руки и остановить падающий на голову снег. — Указ ведь уже вышел, да? Я слышал торжественный бой, когда уходил. Минхо, видя, что юноша не собирался нападать, поднес руки к лицу и устало сжал виски. — Вышел, — голос был жестким как самый прочный металл в кузнице Хадзимэ. — И поэтому нам нужно делать ноги, Джисони. — Что? Минхо, видимо, тоже слышал голоса, что с каждой секундой были все громче, и больше не медлил. Одним махом он прыгнул в окно и как кошка точно приземлился на ноги перед остолбеневшим Ханом. — Мы убегаем, Джисони, иначе нам тебя не спасти, — Минхо, глядя ему в глаза, осторожно сжал руку младшего, крепко обернутую вокруг рукояти, и отвел в сторону. — Эти голоса - отряд Сегуна, и это они идут за твои глазом, не я, верь мне. Его глаза были все такими же: темные, глубокие и, Хан мог поклясться, с теми самыми озорными искорками, по которым он так скучал. Минхо будто бы приглашал его совершить очередную шалость. — Но куда нам бежать? — шептал он, наконец убирая меч. — Я приготовил волноход на пристани в Рито, — убедившись, что Джисон слушал его, Минхо быстро рассказал свой план, попутно хватая кошелек с морой, темную накидку и книгу - ту самую, которую госпожа Хан читала им в детстве. — Отправимся на остров Ватацуми, я слышал, что там собирается войско сопротивления. Как тебе такое приключение? Сжимая скудные пожитки в одной руке, он подошел к Джисону вплотную. На волосы Минхо упали снежинки, но он будто их и не заметил, осторожно касаясь пальцами чужой щеки. — Верь мне, Джисони, — у Хана перехватило дыхание, рядом с Минхо вдруг стало так по-родному тепло. — Помнишь, ты дал мне обещание? — и он протянул младшему согнутый мизинец. — Сбежишь со мной? В двери имения постучали, голоса стали разборчивее. Они казались злыми и напористыми, ясно, что без того, кто должен был стать их пленником, они не покинут всегда тихое и уютное имение клана Хан. Джисон, не думая ни секунды больше, сжал мизинец в ответ. — Господин, — служанка, разбуженная криками, поспешила открыть дверь, — что привело вас в столь поздний час? Вы к юному господину Хану? Он наверняка уже спит, приходите к полудню, у господина как раз завтра день приемов, он с удовольствием вас выслушает. Она держалась уверенно, строго смотря на напряженных воинов, сжимающих в руках копья, хотя поджилки у нее тряслись и ей было очень страшно. Один из них, на вид чуть старше остальных, и, видимо, выше по званию, зачитал ей приказ об аресте главы клана Хан по указу Сегуна. — И все же приходите утром, невежливо вот так выдергивать человека из постели, — она закрыла своим телом вход в имение. Защищая юного господина и надеясь, что у того хватило мозгов бежать. Один из стражников толкнул девушку в сторону и распахнул дверь. Словно по команде они всем отрядом забежали внутрь и двинулись вглубь здания, попутно открывая все двери. Остальные слуги возмущенно кричали, требуя, чтобы чужаки ушли. Но стражники не слушали, влетая в спальню главы. Чтобы найти там только развивающуюся от легкого ветерка занавеску на окне. Они бежали вниз по склону, рука Минхо крепко сжимала его руку. Грудь Хана разрывалась от недостатка кислорода и от счастья. Такого большого, что оно не помещалось внутри него, хотелось заплакать или засмеяться, чтобы выпустить все эти чувства. Он знал, как глупо, должно быть, выглядел сейчас. Растрепанный, неуклюже перепрыгивающий корни деревьев и маленькие ямки, а на пятки ему наступала погоня. Видимо, стражники сориентировались довольно быстро и уже кричали им вслед угрозы. Хану было плевать. Он крепче сжал руку юноши и ускорил бег. — Быстрее, Джисони, — прокричал Минхо, обернувшись через плечо. И на его лице сияла улыбка. Широкая и яркая. Джисону захотелось ее запечатлеть на ту древнюю фотокамеру, что хранилась в кабинете, или изобразить тончайшей кисточкой на полотне. Или, он вдруг поймал себя на мысли, просто поцеловать. Дорогу им освещала луна, впереди маячили фонарики улиц Рито. Еще метров двести и они у цели. Минхо обернулся, чтобы вновь что-то крикнуть, и его глаза расширились в страхе. Над головами у них в ту же секунду засвистели стрелы. Сердце Хана упало куда-то вниз. Неужели Сегун так сильно хотела заполучить его в свои руки, это немыслимо. — Смотри под ноги! — крикнул он, и Минхо послушно отвернулся. Они бежали, петляя из стороны в сторону. Стражники еще далеко, их было едва видно на горизонте, но кричали они громко, и казалось, что они вот-вот нагонят беглецов. Вдруг левое предплечье Хана обожгло болью. Стрела достала до мяса, но не впилась, а будто бы даже ласково огладила его руку и улетела вперед. Но сил сразу стало меньше. Он видел, как на рукаве рубахи в месте ранения выступила кровь, пропитывая ткань темным бурым оттенком. Он невольно замедлился. — Джисон? — заметив неладное, Минхо вновь обернулся и вскрикнул. — Давай, Джисони, все в порядке, мы исправим это чуть позже, пожалуйста, не останавливайся. Только мольба в его голосе помогла Джисону двигаться дальше. Пелена постепенно застилала глаза, и он усердно ее смаргивал. Они забежали на пристань, наводя своим внезапным появлением переполох. Людей было мало, одни лишь ничего не подозревающие стражники и моряки. Те расступались, освобождая дорогу беглецам. Кто-то успел спросить не нужна ли им помощь. В конце пристани болтался маленький волноход. Потрепанный и далеко не новый. Краска ободралась на бортах, но он держался на плаву, а значит у них был шанс. Минхо первым прыгнул на борт и протянул руки, чтобы помочь Джисону. Как только младший забрался на палубу, перед глазами окончательно наступила пелена и он обессиленно свалился прямо на дощатое дно маленького судна. Он отчаянно хотел помочь Минхо с отплытием, но сил в теле больше не было. Джисон яростно корил себя, что забросил тренировки, истощенный болью потери. Каким же бесполезным он теперь был. Но Минхо ловко отвязал канаты и без чужой помощи. Стражники, наконец нагнавшие их, бежали по пристани в сторону волнохода. Они больше не стреляли, боясь задеть моряков и столпившихся в порту зевак. Но копья их угрожающе блестели, и Джисону оставалось только молиться, чтобы они успели отплыть. Вдруг Минхо выхватил меч и, прикрыв глаза, рассек им воздух. Стражников, приблизившихся почти вплотную к ним, откинуло назад высокой волной. Юноша сделал еще один выпад, и вода, будто бы подчиняясь ему, снова обрушалась на пристань мощной волной, смывая некоторых из их преследователей в море. Хан смотрел на друга с открытым ртом, не осознавая, что делал старший. И как он это делал. Что это? Видимо, он потерял слишком много крови и теперь видел того, чего не существовало в реальности. Когда Минхо нанес еще несколько ударов, а всех стражников смыло с пристани в воду, волноход наконец отплыл, стремительно унося молодых людей в темноту моря как можно дальше от Рито. — Минхо? — голос звенел от напряжения и боли. Ли опустился рядом с ним на дно волнохода. Нахмурившись, он молча расстегнул рубаху Джисона, открывая доступ к ране. Джисон завороженно следил, как Минхо, не касаясь, провел рукой над местом, где стрела разорвала плоть. Как вслед за его пальцами на руке Джисона появилась тонкая, почти прозрачная лента воды. Чистейшей, будто из горных источников, мягкого голубого цвета. Вода нежно скользнула по раненой руке, обернувшись вокруг предплечья. И начала исцелять. Кровь исчезла, кожа безболезненно затянулась. И несколько секунд спустя Джисон даже под угрозой смертной казнью не сумел бы указать место, где стрела стражника нагло нанесла ему ранение. — Минхо, что это? — прошептал Хан, наблюдая, как лента воды сползла вниз по кончикам его пальцев, упала, но, не успев коснуться дна, испарилась. — Святые Архонты, что происходит? Старший неловко улыбнулся, все еще переводя дыхание от бега. Распахнув полы рубахи трясущимися пальцами, он показал Хану зацепленный на поясе Глаз Бога. Темно-синий лазурит ярко сверкал во мраке ночи. Нефрит Джисона отчего-то сверкнул в ответ. Артефакт казался знакомым. Царапины, потертости, Джисон уже видел их, он отчетливо помнил эти приобретенные со временем узоры. — Это… — Глаз Бога твоей бабушки, да, — окружающую их темноту разбивали лишь свет артефактов и зашедшая за полупрозрачное облако луна, но Джисону удалось подметить покрасневшие кончики ушей юноши. — Как ты его получил? Почему? — робко спросил Хан, у него на языке вертелись тысяча и еще один вопрос, но он задавал их постепенно, физически чувствуя нервозность старшего. Они сидели почти прижавшись друг к другу в узком волноходе. Бедро Минхо мягко грело колено Хана. И одиночество больше не казалось летальным, хоть они они и были одни посреди моря. — В тот день, когда ты нашел меня в Храме, помнишь? — Минхо говорил тихо, шум бьющихся о борт волн почти заглушал его голос. — Мне хотелось поговорить с твоей бабушкой тогда. Не знаю, там ее присутствие ощущается отчетливее всего. В тот день я наконец-то понял, что мое единственное желание - это защитить тебя, потому что ты самый дорогой мне на свете человек, Джисони, — он смущенно улыбнулся, вполоборота наблюдая за Джисоном, Хан же, слушая друга, думал, что его собственное сердце может попросту лопнуть. — Я знал, что ты оставил ее Глаз в Храме на попечение жрицам. И, когда я выложил ему все свои мысли, он вдруг загорелся. Будто бы ожил. И позвал меня к себе. Он кончиком пальца погладил Глаз, и тот отозвался на прикосновение легким переливом. — Минхо… — Ты, наверное, хочешь узнать, зачем я подался в войска? — Хан кивнул. — Я подслушал разговор родителей. Отец вернулся с очередного собрания и сказал матери, что Сегунат планирует построить статую Всевидящего божества и намеревается использовать для этого Глаза Бога. Это слухи, как он сказал, и особого значения родители этому не придали, у нас в семье нет артефактов. Но я сразу же подумал о тебе, — Хан осторожно накрыл сжатую в кулак ладонь Минхо, и юноша сплел их пальцы. — Все звучало очень подозрительно, чтобы проверить слухи наверняка, я решил пробраться в стан, ну, врага, наверное? Как еще мне называть тех, кто хотел причинить тебе вред? Хан видел, как сложно дается ему рассказ. Невольно он вдруг понял, что Минхо было непросто действовать у него за спиной. И ведь все во благо самого Хана. — Я подался в войска, там узнал, что с выходом указа у жителей Инадзумы начнут забирать их Глаза, — Минхо задохнулся, на глазах у него выступили слезы. — И первым должен был быть ты. Мол, смотрите, даже аристократ готов жертвовать своим даром ради благополучия нашей страны. Как же лицемерно. К тому же, у тебя крайне редкий для региона элемент. Отличная подопытная крыса. Джисон наклонился ближе, обнимая Минхо. Тот замер, замолчав, но потом обернул руки вокруг талии младшего, притягивая юношу ближе к себе. — Я не мог допустить, чтобы ты лишился своего дара, — прошептал он ему в волосы. — Прости, что заставил тебя жить в неведении, мне жаль, но я не мог подвергать тебя еще большей опасности. — Ты как всегда меня спас, — всхлипнул Джисон, не найдя сил сдержать слезы. — Ты ведь сделал это не из-за бабушки? — спросил он тихо, но Минхо все равно услышал. — Нет, Джисони, — старший осторожно поднял лицо Хана за подбородок, — я сделал это, потому что ты самый дорогой мне человек. И потому что я люблю тебя, — последнее он прошептал особенно тихо, твердо смотря в глаза младшему. — Не как друга или брата. А как того, ради кого я готов жертвовать всем, что у меня есть. Признание не принесло восторга или кружащей голову радости. Оно подарило спокойствие. Как и каждое обещание, что Минхо когда-либо давал. Хан осторожно потянулся ближе к чужому лицу и замер, касаясь кончиком носа чужой щеки. — Я тоже люблю тебя. Вздрогнув, Минхо наклонился ближе и накрыл губы юноши своими. Поцелуй был соленым на вкус, но таким долгожданным, что они упивались друг другом, не в силах остановиться. Глаза, столкнувшись друг с другом, засветились ярче. — Клану Хан пришел конец, да? — отстранившись, Хан уткнулся носом в шею Минхо, вдыхая родной запах. — Только пока, — Ли прижал юношу ближе к своей груди, — ты обязательно вернешься и возродишь его. Хан кивнул, целуя острую ключицу. — Только если с тобой.