проба пера

      Каблуки его туфлей издают громкое «тук» с каждым шагом по кабинету. Достоевский расхаживает из одного угла комнаты в другой, иногда темп становиться быстрее, а в некоторые моменты мужчина и вовсе останавливается, задумавшись. Ему мерещится, что вот, наконец, он, Фёдор Михайлович, дворянин из богатой семьи, имеющей достаточно интересную историю, понимает то, как следует ему писать, видит действия своих персонажей. Но, увы, через считанные секунды понимает, что не может. Абсолютно не может ничего написать. Ни страницы, ни абзаца, ни строчки.       — Может быть, мне следует оставить свои попытки в прозе и… — в слух размышляет Достоевский, хмурится. — Нет, так не пойдёт. Если уж и попробовать себя в поэзии, мне нужно разобраться с тем, как это работает, как происходит явление рифмы.       Фёдор Михайлович подходит к стеллажу с книгами, тщательно выбирает и берет издание в темно-синей обложке.       — Александр Сергеевич пишет так гениально.. Я думаю, просмотрев его произведения внимательно, я смогу всё-таки разобраться в том, как следует мне писать.       Выбрав одно из лёгких на вид в построении стихотворений, Достоевский читает в слух:       — Во глубине сибирских руд Храните гордое терпенье, Не пропадет ваш скорбный труд И дум высокое стремленье.       Мужчина молчит, что-то обдумывая, вновь пробегает глазами по тексту.       — Я не могу ни за что зацепиться. Ни глаза мои, ни слух не могут обнаружить «неровность» в рифме или в чем ещё… — глубоко вздыхает. — Я… Мне следует писать именно так. Слова должны переходить друг в друга, смешиваясь, без каких-либо стыков, как поток воды в ручьях… Как… Как… О чём же мне сочинять? Любовь к прекрасной.. к прекрасному? Благодарственное обращение к кому-либо? Мысли о природе и ее явлениях? Да, вот оно.       Фёдор Михайлович присаживается за рабочий стол в своё мягкое кресло, кладёт пред собой белый, чистый лист бумаги, в руку берет перо, кончик которого прежде промокнул в чернила, и выводит первое:       Лесной ручей тихъ и прекрасенъ: Онъ течётъ спокойно, кротко...       — Что же это получается? Хороша ли идея? А что же далее? — Достоевский хмурится, потирает виски, но ни одна хорошая мысль не приходит к нему. Его муза, видимо, не только не находится рядом и не вдохновляет, но и вообще к нему не прилетает. Обиделась ли? Когда же Фёдор обидел свою музу и чем? Между прочим, музы всегда представлялись мужчине маленькими разноцветными феечками, чьи крылышки похожи на листочки деревьев или лепестки цветов; волосы их на ощупь придумывались гладким шелком, может бархатом; ручки крохотных созданий выглядели как из мрамора...       Фёдор Михайлович, вдохновившись литераторами его времени, уже несколько недель желает написать что-нибудь великое, что будет восхищать будущих читателей его произведений. Но вот, появилась одна величайшая проблема - мужчина не ведает, что ему писать, об чём писать и в какой форме это будет качественнее и интереснее сделать. Что же Достоевский хочет сказать своим читателям? Для прозы герои не могут придуматься, то есть, будущий литератор и хотел бы списать персонажей со знакомых ему людей, но незадача - определённый читатель наверняка узнает себя среди участников этой самой прозы и затаит обиду, чего бы не желалось. С поэзией не сходится так же: ни идеи, ни какой-либо рифмы.       Мысли Фёдора Михайловича прерываются лёгким стуком в дверь кабинета, который после спокойной тишины кажется непозволительно громким и будто режущим:       — Господин, Фёдор Михайлович, — раздаётся чуть хриплый, тихий и будто бы слегка испуганный голос, — Николай Васильевич изволил приехать, Вас зовёт. Извольте спуститься к нему.       — Агафья, веди его сюда, — мгновенно отвечает мужчина, прокашлявшись.       Агафья была горничной в имении Достоевского. Женщина она была спокойная, послушная, кроткая, но во все время словно испуганная кем-то или чем-то; тридцати восьми годов от роду, дочь обычного петербургского рабочего (в какой сфере трудящегося было неведомо Фёдору). Работу свою по дому выполняла честно и на совесть, не отлынивала, за что получала хорошее жалованье и даже уважение от хозяина.       Агафья удалилась и через время чуть более минуты дверь в кабинет Фёдора резво и даже жизнерадостно, если такие качества, конечно, можно перевести на неживой предмет, распахнулась. Вошёл он. Он - это Гоголь.       — Ну что, Федь, я вот зачем пришёл, — с порога бросает дворянин, — давай-ка, бросай свои дела и со мной поедем. Навернем по рюмочке, по второй рюмочке, по третьей… В карты сыграем… Послушаем анекдоты, новостями обменяемся... Кхм, ты чего это?       — Николай Васильевич, — вздыхает Достоевский, — неужели ты вновь пытаешься, выманивая меня туда, выжать из меня мои же деньги, зная, что Госпожа Удача обычно не на моей стороне, когда я перехожу порог таких заведений… Знаешь, а мне даже кажется… Не забираешь ли ты мою удачу себе, уважаемый?       — Ха, Фёдор Михайлович, если так и происходит, то не нарочно, не по моему желанию… Госпожа Судьба так распоряжается, знаете ли. Боязно вновь мне проиграть? Ну же, будет вам, не менее мною уважаемый.       — Да, мне боязно, если такая форма выражения тебя устраивает. Ты только за этим? Или есть ещё что-либо?       — Нет, дорогой мой друг. Я зову тебя отдохнуть и развеяться, — с серьёзными нотками в голосе произносит Гоголь. — Сколько не проезжаю мимо твоего имения, так ты все время не во дворе, не на прогулке, а где-то внутри дома. Друзья наши каждый раз, когда речь заходит о тебе, говорят, мол, не видели тебя давно. Я и смею сделать вывод, что ты все не выберешься на свежий воздух. Я ведь делаю верные выводы? Для здоровья это не хорошо. Чем же ты таким занимаешься в четырёх стенах, смею спросить?       — Все ещё пытаюсь… — лениво и со вздохом отвечает Достоевский, кивая головой в сторону стола, где отдельной горкой лежат скомканные листы бумаги, а в другой стороне - целые, но исписанные и исчирканные.       — И как? Зачитаешь что-нибудь великое, что перевернёт литературу с ног на голову? Или, скорее, с головы на ноги. Ода? Поэма? Трагедия?       — Ни то, ни другое, ни третие, — по голосу и интонации друга Гоголь понимает всё. Или, вероятно, почти всё.       — Совершенно? За такое-то время должно быть написано хоть что-нибудь. Ну-ка, читай мне.       Фёдор Михайлович отдаёт один из исписанных листов и передаёт в руки другу. Тот читает медленно и вдумчиво следующий текст:       Я сделал то, что не смогли другие! Как же прекрасен, чуден образ; Мои намеренья есть самые благие. И выставил своё творение напоказ       — Мда… — выдавливает из себя Гоголь. — Федь, тебе честно сказать? Или помягче? Я не собираюсь промолчать...       — Я и сам все понимаю, — с разочарованием вздыхает Достоевский. — Детский стишок, ей-богу. Проза ещё хуже получается… — мужчина передаёт Николаю ещё один лист бумаги. — Совсем недавно сочинил, может быть, и получится из этого что-то, но вот проблема - не могу придумать продолжение.       Гоголь читает:       — Лесной ручей тих и прекрасен. Он течёт спокойно, кротко… — непонятным взглядом смотрит на друга, а затем добавляет: — Поток твоих мыслей мне ясен - Тебе поможет только водка. Вот и стихотворение завершено.       На лице Фёдора Михайловича в миг показываются всевозможные эмоции. Несколько мгновений он смотрит на давнего друга таким взглядом, будто встретил того впервые, будто не привык к постоянным шуткам от Гоголя... — Нет, неужели ты думал, что находясь в тускло освещённом кабинете, где уже почти нечем дышать, сможешь выдумать что-то дельное? Нет, дорогой друг.

***

      — Довольно занимательная статья… Князь сумел так точно передать свои мысли по такой важной для России темы… Может и мне попробовать?       Достоевский встаёт с диванчика и подходит к столу. В кабинете такая же полутьма, как и обычно бывает. Лист, перо и чернильница - то, что он видит уже непозволительно часто пред собой, но некое чувство где-то в глубине души, такое странное, не даёт забросить попытки писательства. Простая настойчивость? Нет, это нечто большее. Некая, быть может, обязанность самому себе.       — Меня категорически не устраивает строй власти в Российском Государстве; но что же? права писать о власти я не имею категорически, ежели только в сатире упомянуть, и то исключительно в художественной сатире, с выдуманными персонажами, да и мысль строго между строк запрятать, чего я наверняка не сумею. Против государя нашего я не буду писать ничего, ибо не имею никаких злобных намерений - его политика понимаема мною. Дворяне, дворянская власть, министры и высшие чины… В стране всегда будет править взятничество и выгода, а винить во всех бедах внутри моей родины будут монарха; свергнув монаршескую власть, придёт кто-то новый, кто будет делать то же, что презирал. Написав про это, я потеряю любое доброе расположение знакомых и тех, кто стоит надо мной… Разве что Николай Васильевич выдаст нелепый анекдот о моем сочинении и… все равно останется рядом. За это я его и люблю.       Мужчина тяжело выдыхает. Он лишь боится писать и публиковаться, верно? Вероятно, поэтому идея никак к нему не приходит, а муза не прилетает.       — Пороки человека - тоже ведь тема для сочинения. Карты и выпивка, нелепая трата денег… Написав так, я получу восхитительную возможность упрекнуть Николая Васильевича в его действиях, — на лице Фёдора Михайловича появляется хитрая улыбка. — Ну же, попробую.

***

      — Ваша статья, прошу понять меня правильно, сухая и будто даже безжизненная. Буду честен, похоже на нытьё слабой и беззащитной, избитой жизнию жены пьяницы, ни в коем случае не на вывод образованного и столь знатного дворянина, — мужчина поправил очки в тонкой и дорогой оправе своими маленькими и пухлыми ручками. — Я ни в коем случае не могу допустить этого в печать.       — Я понимаю Вас, — медленно кивает Достоевский, — я буду совершенствовать свои работы...       — Вот и славненько, — улыбнувшись говорит главный редактор. — Можете идти.       И Фёдор идёт. По приезде домой он валится в кресло и странным взглядом смотрит на Гоголя. Тот приехал около половины часа назад, был впущен Агафьей по приказу недавно отъехавшего в издательство Достоевского и читал у хозяина дома в кабинете какую-то книгу, которую там и нашёл. В глазах друга он смог все прочитать.       — Неужели отклонили… А в другое издательство? Давай попробуем…       — Нет, — старого обрывает Фёдор. — Уж лучше я найду другую идею и напишу что-нибудь более интересное…       — Господи, — тихо выдыхает Николай, — иди сюда.       Достоевский лениво встаёт с кресла и подходит к блондину, опускает голову и касается своим лбом лба Гоголя. Они какое-то время смотрят друг другу в глаза; Фёдор Михайлович глядит с грустью и как бы потерянно, Николай Васильевич - успокаивающе, с некой искрой и усмешкой. И вдруг рука второго поднимается, касается темных отросших волос друга и убирает их за ухо; тёплые и чуть влажные губы касаются холодных и сухих губ напротив. Николай целует нежно и мягко, в то время как Фёдор почти не дышит, словно забыв, как это делается.