Воспоминания, похожие на кипяток

Красные цветы распускаются на белом поле. Крупные капли разбиваются осколками об эмалевые стенки с таким противным звуком — едва слышным, но воспаленный мозг слишком остро воспринимает любой раздражитель — что становится тошно, что можно услышать отскакивающее от кафеля эхо. Санзу несладко, он, не сдержавшись, морщится, окунает лицо в ледяную воду и выпускает из легких весь воздух. Иллюзия утопления пугает, обжигает секундным ужасом нервы. Приходится поддаться — носоглотка горит, пальцы, сжимающие бортики ванны, трясутся, подсознание так и вопит о близкой гибели и предупреждает, делает последнюю попытку спасти. Санзу сдается быстро и без сожалений, легко оставляет жизнь в своих руках. На этот раз. В исторической хронике есть сведения о пытке каплями воды — человека связывают так, чтобы он не мог двинуться, и усаживают под специальную конструкцию с горшком, из которого медленно и через равные промежутки времени капают капли воды ему на голову. Как изощренно! Поначалу кажется: ерунда. Но только вот двухсотая, трёхсотая капля ощущаются так, словно на голову обрушивается несколько галлонов водной толщи. Харучие на голову не капает ничего. Но от этого не легче отчего-то. Боль никуда не хочет уходить. Нет — она накапливается и собирается в одной точке, куда сегодня угодила шальная пуля. Это в который раз уже его пытаются убить? Да Санзу не знает, никогда не считал и не разграничивал обыкновенные драки с теми стычками, в которых действительно летят головы с плеч. И каждый день выходит на охоту, где является главной дичью, точно зверь какой-то. Хочется чувствовать себя хищником, только вот роли раздает не он. Вытаскивать из себя же пулю — неприятное занятие. Тут уж не до смеха, как бы ни пытался там, на работе, изобразить равнодушие и веселость перед улыбающимся ликом смерти. Костюм неприятно липнет к телу. Кровь стекает по рукам, разукрашивает холодную воду. Санзу — художник, что собственной кровью рисует червонные цветы на гладкой эмали, пачкает пол и свое же лицо, когда смывает липкий пот со лба. Перед ним нитка с иглой — придется еще и в храброго портняжку поиграть, чтобы элементарно не зассать и не оставить будущий шрам на волю заживления. А ведь когда-то… Когда-то были времена беззаботного детства, безбашенного, веселого. Тогда не было Бонтена, не было постоянного риска и ощущения крадущейся попятам опасности. Тогда казалось, что будущее обязательно будет светлым и радостным, счастливым и безмятежным. Но в какой момент невинные детские игры превратились в этот кошмар? Когда впервые взял в руки катану с целью убить. Харучиё вздыхает и опускается, ведь сил почти не осталось. Вода холодит кожу, отрезвляет, щиплет рану. Бандиту все равно, чувства притуплены давно уже, и доверять им смысла нет. Он прикрывает глаза, лишь бы только не видеть кровь, режущую глаза белизну кафеля, извлеченную таким трудом пулю. Боль не отступает, но Санзу хочет от нее скрыться, поэтому и погружается в воспоминания об одном важном человеке. Первое убийство… Парадоксально, что первой жертвой Санзу стал тот, кто относился к нему по-человечески, кто заставлял чувствовать себя нужным и любимым. Муто Ясухиро был добряком, каких поискать. Делал вид равнодушия, когда сам так привязался к своему заму. Сколько бы Харучиё ни пытался забыть, выдрать из памяти его лицо, голос, запах, все оказывалось тщетным. Потому что некоторые вещи, некоторых людей невозможно забыть даже сквозь смерть и года без них. Харучиё часто вспоминал его. Он приходил к нему во снах — и в кошмарах, и в тех самых, после которых не хочется просыпаться. Вот бы впасть в кому, чтобы насладиться далекими видениями. Он помнил, как Муче обрабатывал его раны — так нежно и осторожно, даже и не верится, что такой здоровяк с тяжёлой рукой так может. Он старался быть аккуратным ради него во всем. Санзу помнит крепкие объятия, которыми они оправдывали холодные ночи, поцелуи, полные того, о чем так муторно говорить вслух, и бережно хранит эти воспоминания. Это — его сокровище, то сокровенное, что обычно хранят за пазухой, боясь упустить. Бандит касается своих щек, оглаживает холодными пальцами рубцеватые шрамы. И тут же вспоминает, как их трогал кое-кто другой. Ясухиро всегда касался осторожно, будто боялся не рассчитать силу и сломать в его теле что-нибудь. И плевать, что Санзу раз за разом доказывал, что в его на вид хрупком худощавом теле таится настоящая сила и решимость. Прошло много времени. Теперь Харучиё избавился от подростковой худобы и неловкости, теперь он настоящий бандит, погубивший кучу людей. Но все равно порой хочется тепла, ласки, Муче. — Красивый, — шепчет Муто. Его пальцы слегка сжимают его подбородок. Санзу-подросточек шипит, нос воротит. Но не вырывается, приятно все же, а он себе не враг. Он не прикрывает глаза, внимательно глядит на своего капитана, а тот улыбается одним уголком губ. Ясухиро делает это нечасто, но от этого его улыбка только неожиданнее и ценнее. Топорные пальцы по-удивительному нежно скользят по щекам, прикрывают ромбообразные шрамы, будто их и нет. — Самый красивый. — Вы ведь мне велели маску носить, — Санзу тоже шепчет. Отчего-то в этой обстановке хочется только так. Она интимная, созданная только для них двоих. Харучие сидит на подоконнике в их маленькой кухне, любуется ночным городом и пьет приторный энергетик. Поцелуи его на вкус всегда отдавали чем-то сладким, поцелуи Муче — крепким кофе, помноженным на горький табак. — Не хочу, чтобы тебя судили лишь по ним. Не каждому дано понять. — Муче гладит щеки, расправляет спутавшиеся волосы, прижимает ближе к себе и утыкается холодным кончиком носа в его лоб. Санзу жмурится. Санзу снова лезет в его объятия, ища что-то такое, чего ему не хватает. И на тот момент еще не может понять, чего именно. Шепот продолжается еще долго: — Самый красивый… Ясухиро всегда говорил, что любит его шрамы, что именно они привлекли его внимание, привязали к Санзу, как бы плохо это ни звучало. Харучие с удивлением глядел на то, как меняется его вечно суровый и равнодушный капитан, стоит им только остаться наедине. Он немало говорил о Санзу — о том, насколько он красив, насколько хорошо. Муто, и в самом деле, любил Харучиё. Санзу тоже отвечал, что любит. Только вот он лгал. На тот момент он еще не понимал своего счастья, поэтому так легко расстался с ним, разрубил своей же катаной. Убил единственного, кто любил его. Убил единственного, кого любил сам. Только понял это слишком поздно, когда ничего уже не вернешь. И почему сердце не дрогнуло тогда, когда холодное лезвие, разрезало грудь, к которой он столько ночей жался? Если бы только этот предохранительный механизм сработал… остановился бы Санзу? Как хорошо, что правду так никогда и не узнать. Но Санзу знает точно одно — так, как он, никто и никогда не касался этих шрамов. Майки только иногда трогает, но в его прикосновениях только холод и стремление скорее забыть. Остальные бонтеновцы предпочитают не обращать на них внимания. Опасения подтвердились — Санзу, и правда, часто судили по его ранам, определяли неправильным и сумасшедшим. И никто больше не говорил, какие эти изъяны прекрасные. Любил Санзу его или не любил — вообще неважно, когда кости Муто давно кормят рыб и украшают дно. Важно другое — он чертовски скучает по этому человеку, его ему сильно не хватает. Сознание мутнеет, и оставаться в себе помогает только ледяная вода. Холод мелкими иглами колит кожу, и терпеть уже невозможно. Санзу поднимает руку, игнорируя боль, и выворачивает до упора переключатель, врубает горячую воду. Кипяток делает больно. Но ничто так не обжигает его, как воспоминания. Лучше чувствовать боль, чем не чувствовать ничего. Ведь теперь только ею он может измерить величину своей ошибки.