Пианистка

      Очень уж хотелось насупить лоб в ответ на поддразнивания мальчишки с переднего ряда! Но Лиза даже не морщилась, крепко поджимая губы. Только затаённый в горле смех раздавался тихо-тихо. Евгения Евгеньевна усадила её в конце зала и наказала никуда отсюда не уходить. Лиза со всей тщательностью это выполняла, хотя очень уж хотелось ей сыграть в догонялки с тем мальчишкой; он широко улыбался, подмигивал и корчил рожицы — словом, смешил по всем понятиям.       Атмосфера в зале была и тревожная, и радостная — с ноткой праздника, как всегда бывает в преддверии нового года. В зале всё было торжественно — хотя бы эта ёлка в глубине сцены. На ней висели шарики, покрытые золотым акрилом. Вчера Лиза ощупала их: каждый оказался тяжёленьким, так что, обхвати его ладонью, подумаешь, что держишь хорошо слепленный снежок. Сцена была задёрнута серебристым или голубоватым шёлком; поблёскивала зелёная, как еловая, гирлянда мишуры. На полу сугробами лежала белая простынь — внутрь подоткнули вату, сверху бросили посеребрённые шишки и обломанные веточки. Лиза не без озорства поглядывала на это.       В дверь заглянула мама, и Лиза наклонила аккуратно причёсанную макушку; недоумённо оглянувшейся на неё женщине в беретке она улыбнулась милой, скромной улыбкой. Оказаться потисканной материными руками ей не хотелось.       Вскоре концерт начался. Ведущая вздохнула в микрофон: как она рада видеть каждого! Раздались аплодисменты. Лиза вместе со всеми похлопала в ладоши, она же не белая ворона. Как раз вернулась Евгения Евгеньевна и шепнула, что её выступление будет последним. Лиза не смогла сдержаться и из-под насупленных бровей взглянула на Евгению Евгеньевну — пусть поймёт, что сидеть здесь без дела ещё час невыносимо! Каково — ждать целый час! Нет бы посмотреть фильм, который хотелось увидеть уже две недели. Или сыграть в догонялки. Или просто… просто поговорить с кем-нибудь. Нет, этот час ей придётся слушать скучных старшеклассников, сидеть в толчее, в глубине ряда, у самого сквозящего окна.       Хоть бы похвалили потом за терпение! Иначе Лиза этот час ни за что не вынесет.       И ведь так происходило каждый раз! На любом концерте Евгения Евгеньевна усаживала её в конце зала — в первых рядах мест никогда не было, — и велела не шалить. Лиза клала ладони на колени и с серьёзным выражением лица слушала без ожидаемого упоения долгие и скучные пьесы. Музыку она не любила.       Её не любил никто в семье Лизы. Разве что бабушка Анна Григорьевна, готовя завтрак, напевала весёленькие мотивы из радио. Мама же Лизы — степенная Екатерина Павловна, учительница математики в старших классах, — или отец — Георгий Сергеевич, дородный инженер-механик электростанции — музыку не то что не любили — раздражались, стоило им её услышать. Отца это отвлекало от составления отчётов, маму — от проверки контрольных, которые и так приводили её в состояние волка из «Ну погоди!» Так что бедной бабушке могли наговорить всякого. Лиза за неё заступалась как могла, хотя, по правде, была согласна с родителями: музыка — глупость. Но заниматься ею надо, ведь это развивает мелкую моторику, внимание, математические способности… Последнее — особенно. Так мама говорит.       Мама всегда что-нибудь рассказывает. Мама ведь очень умная! Математик и физик — об этом можно говорить только с гордостью. Родители её одноклассников — бухгалтеры, секретари, охранники, воспитатели детских садов. Ни в коем случае нельзя сравнивать! Мама и Лизу хотела видеть такой же, и Лиза охотно помогала ей в этом — училась на одни пятёрки! Танцевала, играла на пианино — много что делала. Особенно маме нравилось бывать на её выступлениях в доме культуры, а после она всегда целовала дочь в волосы и лоб и называла ласковыми словами.       Танцы Лиза любила, ведь знала о них тайну. На самом деле человек танцует не потому, что ему этого хочется, а потому, что на тело действуют звуковые вибрации. Об этом Лизе тоже рассказала мама, после того как они посмотрели «Заседание совинформа» с совой тётушкой Матильдой. Получалось, что ни звук — всё волна. А это значит, любой звук — неодушевлённый. Нет в нём ничего, кроме колебания волн. Нет там хвалёной Евгенией Евгеньевной души творца — нет там ничего, только эти невидимые волны. Поэтому и восхищаться нечем, разве что порядком, с которым звук катится — точно идеально брошенный в воду блинчик.       И поэтому игра на фортепиано — самое скучное занятие на свете!       Нет, пока разбираешь новый этюд или расставляешь пальцы — это ещё ничего, можно даже увлечься. Но просиживать за инструментом по два или три часа, не спуская глаз с нот и ломая руки, — вот это ужас. Лиза старательно разучивала и «В траве сидел кузнечик», и «Во поле берёза стояла», и «Мишку с куклой»… Но от этого «пам-пам-пам-пам-па-па, па-па-па-па-па-па» хотелось уйти куда-нибудь к «Слышь, ты чо такая дерзкая». Под неё хотя бы можно танцевать.       На сцену вышел первый исполнитель — виолончелист. Евгения Евгеньевна приосанилась, поправила манишку. В зале зааплодировали, и молодой исполнитель со смущённой улыбкой заиграл, потом перехватил свой инструмент покрепче и прижал к плечу. Он поклонился в зал. Аплодисментами его проводили до места. Ведущая объявила скрипачку Соколову.       Поверх голов Лиза увидела девушку; пришлось даже приподняться, чтобы взглянуть на неё получше. Это была очень красивая девушка! В восхитительном платье — такие носили в сказках: бежевое, гладкое, а может быть, даже шёлковое!.. шёлковые платья всегда нравились Лизе больше других… на рукавах кружева… Лиза не могла разглядеть ничего больше, потому что девушка встала в глубине сцены. Полилась тихая, журчащая мелодия. Она была переливчатая и сложная, с мотивами настойчиво грустными и тоскливыми.       Такая же, как бабушкина колыбельная, — не иначе бубенчики в бабушкином горле перекатывались, сталкивались и звенели. Лизе на миг показалось, что она опять совсем маленькая и не сидит в зале, а лежит в кровати и над нею качается рядок жёлтых погремушек.       Положившая ногу на ногу Евгения Евгеньевна едва ощутимо покачнулась и толкнула её, Лизу, в плечо, и Лиза вздрогнула. Неужто она… заснула?.. Она была лёгкой, как былинка одуванчика. А эта скрипка всё играла и играла. Лиза поглядела на Евгению Евгеньевну и, решившись, потянулась к её уху спросить, что такое играют — ноктюрн до-диез Шопена.       Лизу сама не поняла, как дождалась конца ноктюрна, — она будто бы взлетала, будто подкидывал её ветер! Лиза вспоминала, как бабушка её, совсем маленькую, водила на детскую площадку. Было сухо, свежо, над травой поднимались жёсткие головки одуванчиков. Мама иногда говорила: «Заглянуть внутрь себя». Но как это, внутрь себя? В горло? В уши? А может, в нос? Это делает врач. А как это заглянуть в себя? А сейчас Лизе показалось, что она глядит себе в голове — как Бог. Как Бог… В обертонах скрипки она слышала басистый, но тихий бабушкин смех. Всё вспоминалось, вспоминалось… Лизу это пугало. Она трясла головой.       Под шум аплодисментов скрипачка приложила к груди руки и поклонилась на обе стороны. В ушах отдавались долгие обертоны скрипки, мысль стучалась: а надо ли хлопать? Все хлопают, значит, и ей надо хлопать… А музыка ведь ерунда… Эта мысль показалась стыдной — будто она лжёт. Лиза несколько раз постучала в ладоши и пристально вгляделась в уже мнущегося у сцены второго скрипача.       Он вспрыгнул на сцену кошачьим прыжком — одним через три ступени. Свой инструмент он крепко прижимал к груди и улыбался кривоватой, но очень радостной улыбкой. Он быстро перехватил смычок, Лиза вздрогнула; тут же ещё раз поклонился — и прижал скрипку к подбородку.       Сердце билось. Билось. Она замечала, что Евгения Евгеньевна поглядывала на неё и один раз даже спросила шёпотом, сжав её руку: «Лиза, ты хорошо себя чувствуешь?» Лиза потихоньку кивнула, облизала пересохшие губы и передёрнула плечами — неуютно, точно озноб.       Обертоны и меццо-форте срывались со скрипки быстро, как искры, и Лиза уже не могла не вспоминать. На душе становилось легко-легко: никуда не торопись, не плачь, не волнуйся…       Вплоть до окончания концерта Лиза была в нетерпении, в волнении — когда уже её время? Она то прикусывала губу, то прислонялась к переднему стулу, за что на неё шикали сидящие сзади, то шумно вздыхала и понуривала голову — её ругала Евгения Евгеньевна. Ещё и в ответ на робкое Лизино «можно мне выйти…» она ответила: «Нет». А ведь раньше разрешала уходить с середины в комнату за сценой и сидеть там одной! Почему теперь не разрешала, Лиза не понимала, обижалась. Хотелось лишь сильнее уйти и спрятаться. Приходилось сидеть здесь и… скучать… нет, наслаждаться музыкой… бить баклуши.       Присевшая в проходе на стул мама наконец заметила её и кивнула с улыбкой. Лиза улыбнулась в ответ, склонила голову на плечо и совсем по-взрослому, двумя пальцами, потёрла подбородок. На большом лбу появились две крупные морщины.       Вот опять! Вместо привычного «пам-пам-пам-пам-пам-пам-пам» она услышала стук маминых каблуков по асфальте во дворе их дома, а прикрывая глаза, вспомнила: она, маленькая, бежит навстречу. Это даже начинало злить. Очень не уютное чувство. А ведь мама всегда говорила, что злоба — это плохо. Значит, злиться нельзя. А что тогда можно? И Лиза с боязнью признала, что единственное, что она могла сейчас делать, — это слушать игру. Наслаждаться. Мечтать.       Сменялись скрипачи, домристы, аккордеонисты, а Лиза всё время слушала одинаково — одними ушами, не шевелясь; она держала руки ладонями кверху на коленях, склонив набок голову. Только иногда, когда Евгения Евгеньевна смотрела на неё, она переворачивала ладони.       — Следующую композицию для вас исполнит Илья Русланов, ученик шестого класса. Просим! Седьмая и восьмая композиции Сергея Васильевича Рахманинова из «Вариаций на тему Корелли».       Лиза зааплодировала со всеми. Молодой человек лет семнадцати шагнул из уголка сцены, поклонился, сел перед фортепиано на низкую табуретку. Вздохнул, опустил голову к груди, — Лиза даже встрепенулась, не понимая, почему он так долго молчит. В зале стихло дыхание. Пианист втянул воздух ртом очень шумно — и горстью ударил по клавишам. Понеслись звуки. Часто они сменялись, звучали трели верхних октав — тихо, тихо вторили ля-миноры и фа-миноры. Гулко, гулко… Лиза боялась вдохнуть, иначе пропустит, потеряет звук, выпорхнет из сказки…       Наконец объявили и её. Пока Лиза поднималась, очень хотела взглянуть в зал и одновременно боялась — знала, какой жар ударит в голову. Она облизывала губы, тёрла ногтем под ногтем, с трудом удерживаясь, чтобы не стиснуть руки на подоле юбки. Мама всегда говорила, что это некрасиво.       Самой себе Лиза показалась маленькой, к тому же сердце заколотилось сильно-сильно! И плечи вспотели от кружевной отглаженной блузкой. Пылающую щёку щекотали волосы. Лиза от смущения совсем потупилась, походя к фортепиано и краем глаза всё же посматривая в зал. Сидящие в передних рядах преподаватели за нею наблюдали, а директриса и завуч, наклонясь к голова к голове, перешёптывались и смотрели на неё. Вдруг захотелось и ей самой заулыбаться, засмеяться.       Табуретка оказалась высокой. Ведущая помогла ей дотащить до педалей деревянную подставку и положить на сидение книги — и только тогда Лиза уселась, расправила до одной все складки на юбке. Она пробежалась глазами на клавишам, глубоко вздохнула — и, старательно вспоминаю каждую ноту, какую ей предстояло сыграть, вспомнила и того прошлого пианиста, его с вдохновением запрокинутую голову и руки, руки, летающие от одного края к другому…       Лиза заиграла. И стало опять легко: ни о чём не тревожься, не торопись. Показалось — её и вовсе нет здесь, руки не играют, а она держит в них истрёпанное, тряпичное тельце куклы с качающейся головой… Она с замершим от восторга дыханием всё живее и живее роняла пальцы на клавиши, и те отвечали ей нотами — прерывчатыми, робкими. Тихо вздыхали фа-бемоли, отзывались всхлипывающие соли…       Она опустила руки, сглотнула — впервые за всё выступление. Не хватало воздуха, а вздохнуть ртом было страшно — не иначе драконом жар испустит; ей жарко, жарко, особенно груди… И во всём теле тяжесть пудовая.       Лиза поднялась, прижала руки к ногам и глубоко поклонилась. Ей очень хотелось улыбаться. Лицо ещё пылало, но его освежило сквозняком. Сердце стало биться легко и быстро — как бьющая из родника вода. Хотелось ещё и танцевать от ангельской лёгкости! Лиза повертела головой. Ей ещё немного поаплодировали, и взявшая микрофон ведущая потрепала её по плечу, когда она спускалась уже с последний ступеньки сцены.       После концерта мама крепко обняла Лизу. Лиза потихоньку положила руки ей на спину. На самом деле Лизе очень не хотелось этих объятий; она бы с радостью заглянула в лицо матери — только что-то всё равно тревожило, игольчато ворочалось в животе. Вспоминались все музыканты: скрипач, скрипачка, пианист, — и то лёгкое чувство, с которым она сама закончила играть «Болезнь куклы». Оно было сказочное, и Лиза бы с удовольствием вернулась сейчас к инструменту и заиграла вновь, только бы лёгкость опять подхватила её…       — Лизочка, — улыбнулась мама, — ты, как всегда, хорошо сыграла! Молодец, я горжусь тобой. Каждая девочка из хорошей семьи должна быть такой же.       При этих словах плечи Лизы напряглись. Отчётливое «ерунда» прозвучало материным голосом в ушах. И опять стало стыдно и холодно — жар весь схлынул, остался только на щеках.       «Мне надо подумать… обо всём!» — Лиза постаралась не заплакать.