Засохший сад

      Его душа – огромный сад, в котором давно высохли деревья, а плоды на них сгнили, представляя виду жалкое зрелище. Даже он с отвращением заглядывал внутрь себя, ужасаясь темноте и холоду в собственной груди. Если он коснулся засохших листьев – их прах развеял бы ветер, оставив после себя лишь отголоски зыбких воспоминаний. Любой росток привередлив, ему нужен особый уход и настоящая человеческая любовь, забота, его нужно вовремя поливать и поддерживать комфортные условия. Людские души чем-то схожи с растениями – им нужно то же самое, и в первую очередь, от самого обладателя, но зачастую люди забывают об этом, бросая на самотёк и оставляя сад внутри себя в непроглядной тьме.       Когда-то его внутренний мир освещало прекрасное небо, синее-синее, на нем виднелись яркие, белые крапинки далёких звёзд. В его саду легко дышалось, были открыты все дороги и царило счастье, а нежность витала в воздухе и заряжала жизнью всех, кто хоть на миг погружался в этот мирок. В нем росли цветы. Розы, множество ромашек и васильков, а трава по пояс мешала пройти до неглубокого озера. С неких пор трава исчезла, оставив после себя голую, сухую землю, цветы больше здесь не растут, а озеро почернело, став страшнее лесных болот. Исчезли птицы, счастье и жизнь, им на замену пришла тьма и витающий в пространстве аромат смерти, затхлости и усталости.       — Ты будешь любить меня, если я умру? – докуривая сигарету, спрашивает. В комнате надоедливо тикают часы. Спрашивает не всерьёз – он не собирается умирать тогда, когда уже убил себя морально. Нет сил сделать что-то со своей жизнью, поэтому остаётся лишь наблюдать за запущенным садом из фантазий и потоком бесконечно-серых дней, одинаковых, как на заезженной кинопленке.       Сигма сильно скучает по солнечному свету цветущему саду, но за окном дождливый и холодный октябрь, не позволяющий солнцу согреть землю своим теплом.       — Ты не умрёшь, – спокойно отвечает голос рядом, затянувшись никотином и ловким движением затушив окурок о жестяную банку. У обладателя хриплого баритона длинные пальцы, узкие запястья и бледная кожа с хрупкими голубыми венами. Перед Сигмой настоящий Прекрасный Принц, но он холоден и недоступен, подобен заколдованному Каю. Между ними стоит невидимая стена, которую страшно преодолеть и прижаться к горячему телу. В памяти обрывками проносятся кадры с бабочками, чужими ключицами и остатками эфемерного тепла, за миг пронзающими сердце острой иглой. Эти воспоминания – соль на не зажившие порезы.       Когда-то в саду небо было чистым-чистым, оно отражалось в его счастливых глазах, но сейчас то заволокли тучи. Настолько чёрные и густые, что не один, даже самый яркий луч не мог проклюнуться и оживить умершую почву. Хочется плакать. И одна единственная слеза стекает по безразличному лицу, падая на подоконник с машинальным «кап» в мыслях.       — Ты прав. Ты, как всегда, прав, Коля. Я не умру... – сдавленно шепчет, опустив голову и подтянув ноги к груди. Сигарета почти истлела, обжигая пальцы и заставляя Сигму болезненно шикнуть. Он скидывает окурок в банку, положив голову на свои колени и думая.       Думая, думая, думая. Сигма бесконечно много думает, топит себя в реальности, разрушает сад собственными думами, и, оглушительно громко крича в мыслях, умирает. Удивительно, но оживает вновь, как птица Феникс, растит свою надежду где-то глубоко в душе, каждый раз отщипывая по кусочку и пробуя заново, будто может добиться лучшего результата. В его волосы мягко зарывается чужая ладонь, и Сигма ластится к ней, ища ту самую надежду среди нежных перебираний прядей, между подушечками пальцев Гоголя и мимолётном тепле. Когда-то его сад смог оживить лишь он. После появления Гоголя в жизни, Сигма расцвел, потерял голову и слишком погрузился в чувства. Только сейчас он смог понять: отдавать себя одному человеку и позволить себя спасти, заполнить пустоту – заведомая погибель, лишь немного отсроченная. Она ещё более жестока и болезненна, чем смерть от одиночества.       Птица, рожденная в клетке, не знает, что существует свобода. Так и человек, не знающий любви, не скажет, что можно умереть от исчезновения родного человека. Гоголь, вот он, совсем рядом, руку протяни и коснись. Но Сигме кажется, что его Гоголь так далеко, в других галактиках, что он несуществующий и недосягаемый. От этого внутри что-то переворачивается в очередной раз – Сигма может прямо сейчас умереть от остановки сердца?       — Коля, ты ведь будешь любить мой сад, правда? Даже если он высохнет? – тихо-тихо спрашивает, чувствуя, как слезы стекают на ткань чёрных брюк.       — Клянусь тебе, – Сигма не поднимает взгляда, его плечи дрожат от беззвучного плача. Гоголь все перебирает его пряди, в полутьме рассматривая двухцветную макушку, и даёт Сигме понять лишний раз: игра начинается вновь. Он не потеряет надежды, пока ту не растопчут основательно. Сигма снова отдаст всего себя, ведь не может иначе, он любит, пусть и каждую ночь задыхается от боли и ледяной корки, обволакивающей его сердце и медленно заползающий в «прекрасный сад», чтобы убить тот окончательно. — На мизинчиках? – не голос – скорее слабый писк. — На мизинчиках, котёнок.