Gojo Alone

Не звучат фанфары, когда он делает свой первый вдох за пределами тюрьмы. В одних фильмах обычно это та часть, где его возлюбленная ждет снаружи, готовая прыгнуть ему в объятия, как только он пожмет руку надзирателю и отсалютует двумя пальцами в сторону тюрьмы радуясь, что отсидел свой срок. В других фильмах его любовь не ждет его у выхода. Вместо этого он стучится в дверь к своему лучшему другу, который проходил вместе с ним через все трудности, и они оба в итоге не научившись ничему новому, при первой возможности будут готовы снова броситься в самую гущу событий. Конечно, есть еще фильмы, где он спасается благодаря своему знатному происхождению. Оно покупает ему прощение грехов и свободу, потому что некоторые люди просто не могут быть осуждены. Снаружи его встречает негодование. Или, что более вероятно, он бы сам прорыл себе путь наружу. Прокрался мимо надзирателей, обманув наблюдение паноптикума, чтобы снова стать неконтролируемым. Все еще долго будут говорить о том, как ему удалось это сделать — избежать неизбежного. Это не театр, но после финальных титров, темноты и тишины куба, Годжо ожидал чего-то большего, чем это. В мире было угрожающе тихо. Звуки, которые пронизывали город, не были похожи на типичный токийский шум поездов и гул рекламных вывесок. Грохот был таким оглушительным, что он не знал, что делать: искать источник сейчас, чтобы прекратить шум или позволить ему пройти через себя. Смола, прилипшая к нему в тюремном царстве, как вторая кожа, теперь начала стекать с него. Она блокировала его чувства до тех пор, пока все, что он мог ощущать, не проложило себе путь во мраке, чтобы добраться до него. Он уловил далекое воспоминание, которое обычно ускользало от него, как перышко на ветру. Покалывание, теплое жжение на лице, дразнящий смех в горле. Огурцы лежали на чьих-то глазах, и на том же лице подергивалась маска хмурости, которая, как он знал, изо всех сил старалась не превратиться в улыбку. Бросай свои спа-процедуры, Сатору. Я надеюсь, к двадцати у тебя уже появятся морщины. Химическое очищение… Такое ощущение, что его тело было покрыто химикатами, которые он только сейчас с себя смыл. Его бесконечность все еще включена (он не уверен, что знает, как ее отключить), но он чувствует себя незащищенным. Слишком влажный воздух обостряет каждое его колебание, каждое завывание ветра. Он делает шаг вперед. Его затекшие от длительного обездвижения ноги споткнулись о неровную землю. Он не чувствовал боли и покалывания, как бывает, когда слишком долго сидишь в одной позе. Его глаза теперь видели больше, чем темноту и кости. Бесконечность спасла его прежде, чем он успел пораниться. Сатору взглянул на землю, ища то, обо что он споткнулся, и моргнул. Он ощутил в груди странное давление, когда он увидел человека, о которого он споткнулся. Его руки были распростерты, и Годжо не нужно быть гением, чтобы догадаться, что они обращены в сторону, куда, должно быть, упала его тюрьма. Похоже, что этот мужчина освободил его. На нем была потускневшая церемониальная одежда, которую он ожидал увидеть скорее на монахе, а по его рукам струились дорожки крови. В легких кончился воздух. В его голове проносился шквал воспоминаний, но он, не мигая, стоял над трупом, испытывая самое странное дежавю в своей жизни. Длинные черные волосы, спутанные и окровавленные, растрепались по земле. Желание лечь рядом с ним возникло в нем одновременно с потребностью уйти. Хотя бы прокляни меня немного в самом конце, хорошо? Сатору не оглядывается, когда выходит из здания. Здание — слишком громкое название для того места, где он находился. Стены лежали в руинах, а потолок был испещрен трещинами. Он сопротивлялся желанию зажать нос от запаха проклятий в воздухе. Он чувствовал его и раньше, но без преграды в виде редких стен здания вонь стала сильнее. Не только здание было разрушено. Мир лежал в руинах. Картина, которую ожидаешь увидеть в фильме про апокалипсис. Он щелкает языком и мгновенно изгоняет проклятье, в ту секунду, когда то только готовится к атаке. Вы такой классный, Годжо-сенсей! Его голова поворачивается в сторону, и его встречает красный горизонт. Красный, не розовый. Он ожидал розового. Даже вдали от монаха стеснение в груди остается. Еще шаг, и он идет за горизонтом. Повсюду валяются обломки и щебень, и он вспоминает последнее место, где он был. Комната, переполненная людьми и нелюдями. Должны ли мы убить их всех? Нет, не так. Это была станция метро. Станция метро, где катились головы, пока он гонялся за бесконечными проклятиями. А потом появился обманщик. Размытое лицо, одетое в традиционную мантию, совсем как тот монах, которого он оставил позади. Размытое лицо, а затем темнота. Он пинает камень, и тот катится, подпрыгивая, по улице снова и снова. Его единственный спутник. Камень удаляется все больше, пока не падает в расщелину, в один миг исчезнув из поля зрения Сатору. В голове промелькнула ленивая мысль, что он должен найти кого-нибудь. Яркий красный свет солнца обжигал сетчатку, но его техника исцеляла его до того, как это становилось дискомфортным и опасным. Давление в груди каким-то образом переместилось на заднюю часть глаз, но Годжо продолжал двигаться вперед. Кому-то нужна его помощь. Он самый сильный; голос в его сознании нравоучительным тоном проговорил: долг сильного – защищать слабого. Всем нужна его помощь. Чем дольше он идет, мир все больше становится неестественно размытым. Отдаляясь от городского шума, он в легком спокойствии достигает знакомой территории школы. Дерево скрипит под ногами, когда он пробирается через старое здание. Виноградные лозы обвивают стены и закрывают собой окна. Яга обычно успевал обрезать их до того, как они сильно разрастутся. Каменная укладка во дворе треснула под его шагами. Ужасное давление позади его глаз так никуда и не исчезло. Он упорно игнорирует ржавые пятна, видневшиеся вокруг некоторых обломков. Годжо завершает свой обход территории школы, и ему приходится признаться себе, что она заброшена. И заброшена достаточно долго, чтобы природа пробралась сквозь пол. Он стоит посреди комнаты общежития, в которой отклеиваются плакаты, а пыль одиноко оседает в угасающем свете. Давление позади его глаз ослабевает, из них предательски стекает жидкость, и Сатору наконец понимает то, что его Шесть Глаз показывали ему с тех пор, как он выбрался из тюрьмы. Занавес над миром давно опустился, и он … Он один.