Дорогой Дилюк

      «Дорогой Дилюк», — написал Чайльд и стёр.       Слова не шли.       «Дорогой Дилюк, — повторил Чайльд с большей решимостью, — через тысячу миль…»       «Кто вообще в этом Мондштадте слышал о милях? — тоном любимой бабули спросил внутренний голос. — Небось всё свои кулометры щщ-щитают!»       — Видела бы ты его только, бабуля, — с нежностью проговорил Чайльд вслух, постукивая пальцем по протёртой «Д» на клавиатуре ноутбука. — Он как пламя, как огненный смерч. Смотрит на тебя — и сгораешь, хотя у него и мускул не дрогнет на лице. Будто он не замечает тебя, будто ты для него пустое место. Так бы ему и въебал!..       «Дорогой Дилюк», — смотрело на него с экрана унылое, чрезмерно фамильярное, абсолютно не подходящее для начала письма… допустим, выражение.       — Неуместно, — сказал сам себе Чайльд и немедленно стёр оба слова.       «Братан», — воодушевлённо написал он и представил лицо Дилюка.       «Морепесочный волк тебе братан, — сказал внутренний голос теперь уже тоном Дилюка. — Ещё про цирк пошути!»       «Братан» отправился вслед за «дорогим Дилюком».       «Пташка», — написал Чайльд.       Представить лицо Дилюка не помогло, зато отлично представился гнусный ебальник Кэйи. Никак иначе это лицо было обозначить нельзя.       «Пташка» также упорхнула в утиль.       Чайльд скучающе посмотрел по сторонам, но ничто не вдохновило его на достойное начало письма.       Может, стоит начать романтично?       «Любовь моя», — написал Чайльд. Пальцы у него задрожали.       Ну нет.       У такого начала не было шансов с первой буквы.       — Может быть, мозговой штурм? — предложил Чайльд сам себе и начал писать подряд всё, что приходило ему в голову.       «Вашему бате зять не нужен, а батя же у него помер, так нет, вашему брату деверь не нужен, да они же не братья, блин, вашему столу блины не нужны, у меня бабуля такие блины печёт, ей кстати ещё один внук не нужен, в смысле, конечно, нужен, но она правда была Фатуи, но меня же ты любишь, хотя нет, я думаю, что любишь, а у тебя, может, всегда такое лицо, когда то ли ёбнул бы, то ли выебал, я даже не знаю, у вас в Мондштадте различают этот нюанс, блядь, вот нюанс-то ты знаешь, а ёбнул бы или выебал ну хуй знает, дорогой Дилюк, да как к тебе блядь подкатить-то, фазан надутый!»       Ничто из этого не подразумевало, что симпатия Чайльда после письма найдёт ответ. Какой-нибудь ответ, кроме «Никогда мне больше не пишите, ВЫ».       «Вы» Дилюк всегда произносил так чётко и с таким нажимом, будто каждой буквой хотел вдавить голову Чайльда в подушку, прежде чем…       Ох.       У Чайльда кровь прилила к щекам. Не к щекам тоже прилила, и сочинению письма это не помогло.       «Дилюк», — написал Чайльд, сдавшись.       Без «дорогой» смотрелось чуть лучше.       На этом мысль иссякла. Чтобы подтолкнуть её, Чайльд заварил себе чаю и от души положил в него три столовых ложечки бабушкиного малинового варенья.       Вечер стал чуточку лучше, но мысль всё ещё топталась на месте.       Чайльд покосился на ополовиненную бутылку огненной воды, и мысль тронулась, но не туда. Не к застрявшему ещё до начала любовному (наверное) посланию, а к тому фантастическому мигу, когда Дилюк на него ответит. Чем-нибудь вроде «жду в восемь». Или «да». Или хотя бы «возможно». К тому мигу, когда Чайльд скомкает в кулаке старомодный бумажный свиток, принесённый строгим с виду соколом, и, натягивая по пути рубашку, выскочит из квартиры, чтобы галопом проскакать на три этажа вниз и без перерыва жать кнопку звонка. К тому мигу, когда Дилюк откроет, и Чайльд шагнёт к нему, сгребёт за ворот и прижмётся губами к его тонким, вечно поджатым губам, раздвинет их языком, как лепестки розы, и выпьет весь нектар из этого дикого, колючего, вольного цветка, презирающего клумбы и сады.       Эх, если бы.       Огненная вода потеряла свою прелесть. Чайльд давно пылал от другого.       Если бы его фантазия могла стать явью…       «Дорогой Дилюк, среди тысячи лиц только твоё заставляет меня…»       Лицо Дилюка возникло в его мыслях как живое. Оно не заставляло — разве что выражало вежливое пожелание, чтобы это убогое письмо никогда перед ним не появилось. Потому что он, обладатель лица, уже устал жечь в кулаке дурацкие письма.       «Иди сюда, ублюдок, говно собачье, думаешь, я тебя не поцелую, да я тебя сейчас так поцелую!» — написал Чайльд, чтобы выпустить накопившуюся ярость.       Кэйа бы, пожалуй, клюнул. Но эту ядовитую розу Чайльд уже попробовал со всех сторон, и не то чтобы ему не понравилось, но следы шипов на спине заживали долго, а Дилюка соблазнить всё ещё хотелось.       Соблазнить, — подумал Чайльд настойчиво, затолкав в самый дальний угол сознания идиллическую картину, как Дилюк поутру выходит из дома в валенках, укутанный в бабулину шаль и чайльдовскую парадную шубу, и, ёжась, смотрит, как Чайльд в одних штанах рубит дрова для печи.       Сколько всего они могли бы на этой печи…       При мысли о печи у Чайльда потекли слюнки прямо на воображаемого Дилюка, разнеженного, раскрасневшегося, плавящегося на сложенных шёлково-мягких шкурах, шепчущего…       У Чайльда свело скулы и потяжелело в паху.       — Царица, за что… — измаянно пробормотал он и стукнулся о клавиатуру лбом.       «А вдруг это ответ?!» — озарило его. Он вскинулся, глядя на экран, где, возможно, горячо любимая Архонтка, услышав его мольбы, волей случая оставила подсказку.       «Гшщ».       Если даже это и поведала сама Царица, Чайльд не понял намёка.       «Д», — написал он, стерев сомнительный знак свыше.       Дилюк.       Чайльд любил даже это дурацкое имя. Кто вообще мог назвать человека Дилюк? Тем более такого красивого человека…       И всё же Чайльд написал бы это имя тысячу раз.       Намёка, вероятно, не понял бы уже Дилюк.       Чайльд почувствовал, что теряет надежду. Он не любил долгих дел. Его тактикой всегда было «бери без раздумий, даже если жжётся». Дилюк был тем, что жгло его каждый день. Жгло до ломоты в суставах, до утренних болезненных стояков, до ненависти к рыжеволосым, до того, что мечи дрожали в руках. Дилюк был ему нужен, как тем ёбаным кактусам в пустыне нужно было яркое до рези в глазах, безжалостное в своём сиянии, накалённое до белизны солнце.       Дилюк был ему нужен, и Чайльд так больше не мог.       Он накинул первую попавшуюся рубашку, захлопнул дверь и галопом ринулся вниз, прыгая через три ступеньки и проезжая, где мог, по перилам. Его несло, как на волне, но волна разбилась о сдержанно-чёрную дверь со строгой табличкой «Д. Рагнвиндр».       Чайльд не был уверен, что, когда отведёт взгляд, сможет вспомнить эту долбаную фамилию. Какой только мудак обоссанный её породил?       «Дилюк, — порепетировал Чайльд сам перед собой и всухую сглотнул, — я тебя… я на тебе… твоему бате не… а, бля, он же помер…»       Дверь дёрнулась, заставив Чайльда вздрогнуть, распахнулась, и вместо таблички «Д. Рагнвиндр» Чайльд увидел ошарашенного Дилюка. Яркие глаза распахнулись, как у хищной птицы, алые кудри рассыпались по плечам, тонкие губы разжались — розовые, нежные, как лепестки, никогда не знавшие прикосновений, — и Чайльд сделал ещё один, последний шаг, сгрёб Дилюка за талию и плечи, прижал к себе и поцеловал.       Он ждал отпора, ждал удара, ждал гнева, чего угодно кроме того, что Дилюк разомкнёт зубы и впустит его язык в рот, а после с тихим стоном закинет голову, позволяя… всё. Всё, что Чайльд собирался с ним делать в своих самых жарких фантазиях.       Чайльд толкнул его к стене, прижал, положив ладони ему на грудь, притёрся бёдрами к бёдрам.       Стояку Дилюка мог позавидовать его собственный.       — Д… — прохрипел Чайльд и упал на колени.       Он не сосал так никогда в жизни. Он никого в жизни так не хотел.       Он взял в горло до упора, закашлялся, и Дилюк — нежно — потянул его за волосы на затылке, прочесал их пальцами, лаская, заставил посмотреть себе в глаза.       Под этим взглядом Чайльд завалился на пол, на спину, и Дилюк сел на него верхом, спустил резинку домашних штанов. Срываясь, Чайльд проговорил заклинание; руки тряслись, когда он гладил Дилюка между ягодиц, и ходили ходуном, когда он сам вынимал до боли налившийся член.       Дилюк принял его без единого слова, без звука — только закрыл глаза, и по трепету длинных ресниц Чайльд понял, что ему хорошо.       Эта дикая роза. Она цвела для него.              — Ты шёл ко мне навстречу? — спросил Чайльд, когда Дилюк устроился у него на груди, усталый, немного помятый и разнеженный. Водить ладонями по его спине было блаженством. Каждое касание было блаженством. — Тоже хотел признаться в любви?       — Я шёл выбросить мусор, — проговорил Дилюк тем усталым тоном, от которого у Чайльда бы всё упало, но Дилюк, поперхнувшись, поднял голову и изумлённо уставился Чайльду в глаза. — Признаться в любви?!       Чайльд неловко посмотрел на мусорный пакет, подпирающий прикрытую входную дверь, на коврик для обуви, который они страхали куда-то в сторону, и на свои самые уродливые растянутые пижамные штаны, сползшие почти до щиколоток. На одной штанине цвело так и не отстиравшееся пятно от малинового варенья.       — Гшщ, — глубокомысленно сообщил Чайльд.       Дилюк ждал с лицом «морепесочный волк тебе товарищ».       — Д… — жалко пискнул Чайльд. — Дорогой Дилюк…       Дилюк растерянно моргнул.       Чайльд прикрыл глаза. Собрал волю в кулак. Сказал себе, что бояться уже нечего. Тем более что член Дилюка уже начинал медленно твердеть, всё сильнее упираясь Чайльду в низ живота.       — Дилюк, — веско произнёс Чайльд, — я тебя люблюк.       Дилюк прикрыл глаза и сделал фантастически длинный выдох, от которого у Чайльда по шее побежали щекотные мурашки.       — Мы созданы друг для друга, — тихо проговорил Дилюк, не открывая глаз, — Чарталья.       Чайльд на выдохе заорал. Назвать этот гиений вопль смехом ни у кого бы не повернулся язык. Даже у него самого.       — Долбоёб, — прохрипел Дилюк и за горло прижал его к полу. — Идиотский, ужасный…       Схватив за дурацкий растрёпанный хвост, кое-как стянутый на затылке разлохматившейся от старости резинкой, Чайльд притянул его к себе, впился ртом в его влажный нежный рот, раздвинул колени, и Дилюк взял его сам, голодно, зло, как берут в первый и последний раз. Чайльд оставил на его спине по ощущениям сотню ссадин, пока этот яростный секс не вычерпал его до капли, не выпил из него всё, не оставил его задыхающимся и растерзанным на деревянном полу среди выстроенных рядком пар одинаковых чёрных ботинок.       — Зачем тебе столько? — спросил Чайльд.       Дилюк лениво поднял веки. Он снова лежал у Чайльда на груди.       — Можно не следить, какую берёшь пару.       «Дорогой Дилюк, — подумал Чайльд, — ты абсолютный, невыносимый прагматик и временами зануда, ты смотришь на меня как на говно, хотя я тебе нравлюсь, нет, ты, может быть, даже меня любишь, но из тебя клещами не вытянешь, что там в твоей красивой рыжей голове, ты…»       Дилюк снова опустил ресницы, и Чайльд почувствовал, как тонкие пальцы вплетаются в его, как к ладони прижимается узкая ладонь, как бешено колотится венка на внутренней стороне запястья.       — Хорошо, что ты пришёл, — прошептал Дилюк, и Чайльд растаял, рассыпался тысячами сверкающих брызг, вознёсся на небеса и хлынул с них звёздной пылью, обрушился как гигантский нарвал в океанские штормовые валы, и всё внутри у него запело от любви, от самой желанной на свете, самой невероятной, взаимной любви, — а теперь, пожалуйста, выброси мусор.       

30.09.2022