Уайльд, пластинки и остывший кофе

Я не хочу засыпать. Во сне меня догоняет вальс кровавого прошлого. Полотно блеклой дрёмы резким взмахом режет чёрная тень. С тяжёлым усилием держу глаза открытыми. Это трудно. Веки наливаются свинцом. По крайней мере, я сопротивлялся. В носу зудит знакомый аромат — одеколон и сигареты. Монотонные щелчки часов через каждую секунду. Эхо от этих самых щелчков, пляшущее по комнате. На подоконнике около десятка коричневых идеально ровных окружностей, перекрывающих одна другую — здесь стояла кружка с кофе. Спускаю ноги с кровати. Становится зябко, я дотягиваюсь до форточки. Легко подталкиваю ее и окно закрывается. Мимолетно бросаю взгляд на отросшие ногти — я не касался ножниц чуть больше недели, а твёрдая ногтевая пластина подросла минимум миллиметра на три. Приходится отложить сточенный карандаш на ближайшую тумбочку. Ставлю книгу в твёрдой бордовой обложке на ее прежнее место — она была крайней слева на второй сверху полке. Пробегаюсь глазами по разноцветным корешкам и двумя пальцами вытягиваю новый том, после чего возвращаюсь на место. Гостиная, она же столовая, она же спальня, залита мерзлым серым светом остывшего солнца. Мне трудно даётся траур — несмотря на то, что я никогда не был близок с матерью достаточно, чтобы убиваться по ее кончине, всё равно оставалось неприятное щиплющее глаза ощущение. Пытаюсь не впадать в отчаяние и хандру, от того ухожу в вымышленные миры тёплых страниц. Я давно похоронил её на задворках своего сознания и даже, вроде, не скорбел. В какой-то момент она просто стала действительно, физически мертва и это ничего не меняло. Не знаю, было ли хорошей идеей пододвинуть нашу кровать к окну — ты простываешь после первой же ночи. Это всё из-за того, что ты холодно одеваешься, я уверен в этом. Свитера душат, Ремус. Носки колятся, Ремус. Я не могу не раскрываться во сне, Ремус. Мысли о матери туманят мое сознание и я понимаю, что не могу вспомнить её голос. Отчего-то становится совсем тошно и горько. Я морщусь, когда глотаю холодный кофе и безвкусная жидкость течёт по горлу. На город опустился вечерний занавес. Окна в картонных декоративных домиках зажглись слабым оранжевым цветом. Жители-актёры суетятся на кухне, мечутся в гостиной, накрывают столы, скандалят, плачут, обнявшись сидят на диванах, умывают детей, играют с ними в настольные игры. Я же, отстраненный от всеобщего пира, являюсь сторонним наблюдателем этого кинофильма. По взмаху руки режиссёра, бдящего за кадром, некоторые из окон стали потухать, оставляя улицу неосвещенной. Отклоняюсь назад и падаю в приятные объятья кровати. Книга, оказавшаяся под спиной, заставляет неудобно выгибаться, пока я высвобождаю ее из-под себя. Бережно обвожу пальцем каждую букву на обложке. Я держу «Гранатовый домик» Уайльда — мой излюбленный сборник сказок. Меня успокаивает одно только присутствие этой книги, её приятная тяжесть. Включаю переносной светильник, нависающий над головой и лампочка окатывает мой уголок янтарным искусственным свечением. До слуха доносится неловкое топтание. Мягкая поступь в темноте. Стараюсь не обращать внимания и, не отрываясь, пробегаюсь глазами по печатному тексту. «Каждый вечер выходил молодой Рыбак на ловлю и забрасывал в море сети» Стараюсь вообразить себе этого рыбака. Симпатичен ли он? Обветрена ли кожа на руках, от постоянного нахождения на морском ветру? Длинные ли волосы? Закатывает ли он рукава своей рубашки? Два чёрных глаза глядят на меня из темноты — я не могу сосредоточиться. Слышу прерывистое дыхание, падение дождевых капель. Ты выходишь из тени — недоволен, что я не смотрю на тебя. «Когда ветер был береговой, у Рыбака ничего не ловилось или ловилось, но мало, потому что это злобный ветер, у него черные крылья, и буйные волны вздымаются навстречу ему. Но когда ветер был с моря, рыба поднималась из глубин, сама заплывала в сети, и Рыбак относил ее на рынок и там продавал ее» Боковым зрением наблюдаю — о чем ты думаешь? Трудно предугадать твои дальнейшие действия. Опьяняющий жар, пышущий от батареи слева от меня, усыпляет. Я не хочу активничать, но ты настроен иначе. Когда я осознаю, что ты что-то задумал, становится слишком поздно. Слишком не по-собачьи ухмыляешься ты и начинаешь быстро мотать головой — отряхиваешься после ливня. Десятки сотен капель летят в мою сторону, холодная вода жжет кожу и я прячу книгу к батарее. -Сириус, мать твою! Что ты творишь? В тебя — черного пса со-слишком-умными-глазами — летит подушка, мной умело запущенная. Ты дёргаешься и отскакиваешь в сторону. Разражаешься задорным лаем и, всё ещё сырой, прыгаешь прямо на мой живот. -Не дай бог от твоих когтей останутся затяжки, Блэк. Вправлять будешь сам и мне плевать, что ты ужасен, когда дело касается шитья, — ворчу я, пока ты комфортно устраиваешься на мне. Мягкая шерсть намокла и влага пропитала свитер. Я поежился. Глядя на мою хмурую физиономию, ты сник и пустил в ход свое тяжёлое оружие. Два тёмных щенячьих глаза округлились над носом — это выражение никого не оставляет равнодушным. Трудно на тебя злиться, когда в игру вступают такие уловки. Я недовольно качаю головой и снова углубляюсь в чтение. «Но не рыба оказалась в сети, не страшилище, не подводное чудо, а маленькая Дева морская, которая крепко спала. Ее волосы были подобны влажному золотому руну, и каждый отдельный волос был как тонкая нить из золота, опущенная в хрустальный кубок. Ее белое тело было как из слоновой кости, а хвост жемчужно-серебряный» Большим пальцем, приглаживаю черные витки шерсти. Ты слегка хрипишь, я отчётливо слышу твоё дыхание. Веки прикрыты. Тепло твоего тела передаётся моему. Стараясь не тревожить твой сон, я изворачиваюсь, чтобы дотянуться до одеяла. Укрываю нас обоих — покрывало прячет тебя почти полностью, меня — лишь до начала груди. Пушистые лапы покоятся под мордой. Чтобы дать глазам отдохнуть, перевожу взгляд на тебя — на мокрый черный нос, стоячие уши и слегка нахмуренный лоб. Ты спишь чутко — каждая моя попытка изменить позу заставляет тебя ворочаться, фыркать. Гляжу в окно — снаружи окончательно стемнело. Я не могу ничего разглядеть, кроме лунного шара и размытого отражения миниатюрного светильника. Делаю пару глотков ледяного кофе. Смотрю на тебя и сердце моё до краёв полнится любовью. Мне льстит то, насколько сильно ты мне доверяешь, как безоговорочно вверяешь себя моим рукам. Очень аккуратно укладываю тебя рядом на смятую простынь, попутно смахивая крошки от печенья. Я бесконечно тебе благодарен — сейчас я не хочу говорить, быть предметом чьей-то жалости. Ты всё понимаешь и просто находишься рядом. Одно твоё существование меняет всё. Одно твоё существование заставляет меня просыпаться по утрам. Перед тем как выключить ночник, смотрю на тебя. По венам вместе с кровью бежит жидкое счастье. Любовь приятным ядом разливается в сердце. Нажимаю на переключатель и наша обитель утопает во тьме. Утыкаюсь носом в твою шерсть, которая теперь совершенно сливается с темнотой. Ты пахнешь свежестью. Руки по привычке гладят струящиеся волны. Тени деревьев, клонимых ветром сливаются в одну неразборчивую массу. Задыхаюсь твоим ароматом и крепко засыпаю. После Хогвартса я почти полюбил утро. Только тогда, когда ты остаёшься и до самого рассвета лежишь рядом я могу спокойно спать. Порой, совсем рано, ты встаёшь и уходишь на кухню чтобы одеться, ведь после анимагической формы, голым, без шерстяного покрова, становится совсем холодно. Когда солнце начинает полосить золотыми лучами, я уже не сплю — позволяю тебе думать, что ты просыпаешься раньше. Ты, не шелохнувшись, лежишь на наволочке, которую выкрал в свой последний побег из дома. Она была кристально белой, словно только что выпавший снег, но теперь, будучи использованной нами, она усеяна коричневыми чайными, кофейными и алкогольными пятнами. Мы выворачиваем ее наизнанку и используем ещё неделю-другую, отсрочивая стирку — у меня никогда не ладились отношения с техникой, а ты просто до сих пор не выучился пользоваться стиральной машиной. Вернувшись одетым ты ложишься так, будто и не уходил — залазишь под мою руку, брошенную вперёд и подстраиваешься под изгиб моей позы. Твои волосы щекотят мне лицо и я блаженно улыбаюсь — ты ничего не видишь и наивно думаешь, что я сплю. Начинаешь сомневаться только тогда, когда я слепо, наощупь беру твою ладонь. Я чувствую как быстро начинает клокотать твоё сердце и сжимаю руку чуть сильнее. Святой Мерлин, как же я тебя люблю. На тебе мой свитер. Я понимаю это, даже не открывая глаз. С чего тебе он полюбился? Рукава залатаны на несколько раз, резинка у горла растянута, однако, свитер почти что уже перекочевал к тебе. В изголовье лежит Уайльд — его я нащупал за затылком. Ты встаёшь — нерешительно, неуверенно. Я возмущён. Куда ты? Полежи здесь ещё несколько минут, нам некуда торопиться! Но я молчу и продолжаю притворяться, что сплю. Ты недолго сидишь спиной ко мне. Я, почему-то уверен, что голова опущена, а худые руки одним широким захватом сгребают участок мешающих волос. Поворачиваешься через плечо и смотришь на меня. Любуешься? Ухмыляешься? Или наоборот, предельно серьёзен? О чем-то думаешь? Я не понимаю, что у тебя на уме. Скрипя половицами, шагаешь на кухню. Слышу плеск воды — хочешь порадовать утренним кофе. Я больше не играю роль спящего — полусидя лежу на приподнятой подушке, когда ты появляешься в проеме с двумя дымящимися чашками и сосредоточенно ступаешь по деревянным доскам. Волосы собраны, но от этого нет толку — непослушные пряди выпадают у лица и ушей. Я откладываю «Гранатовый Домик». Острое обоняние улавливает божественный аромат чёрного кофе и я в нетерпении сажусь прямо. Не хочу, чтобы этот момент прекращался, не хочу вылезать из кровати, не хочу допивать до дна сделанный тобой кофе, не хочу чтобы ты снимал мой свитер, не хочу отпускать тебя. Не хочу прерывать этот сон. Не хочу, чтобы мой отпуск заканчивался. Не хочу возвращаться в Орден. Не хочу брать в руки волшебную палочку. Хочу, чтобы ты был рядом. Хочу ощущать твоё дыхание на шее. Хочу касаться твоих тёплых рук и губ. Но ничто в этом мире не вечно. Совершенно ничто. Начинается дождь и я не хочу чтобы он шёл. И ты встаёшь одеваться — ровно так, как я не хочу, чтобы ты вставал одеваться. Но тебя никто не отстранял от заданий, так что ты угрюмо затягиваешь шнурки на ботинках. Я хочу тебя остановить, но это не в моих силах. -Сириус. Ты отвлекаешься от шнурков и вопросительно смотришь на меня. -Останься ещё на пару минут. Ты бросаешь шнурки. С жалостью смотришь на меня, прокручиваешь в голове возможные сценарии. -Ты понимаешь, что я не могу, Рем. Он выдавливает эти нежеланные слова. Киваю. Да, не можешь. Ты им нужен. Но мне тоже. Отчего-то стало прохладно — я обернулся на окно, убедиться, что оно закрыто. -Тогда не задерживайся. -Не буду. -Не будешь. — зачем-то вторю я и равнодушно отворачиваюсь. Не уходи. Пожалуйста, останься. Ничего не говоришь вслед. Хлопаешь дверью. Я хлопаю книгой. Этот день начинался так многообещающе. *** Ты вносишься на кухню ровно в тот момент, когда я, по локоть в пене, мою посуду. В глазах огоньки — что ты задумал? Твое счастье очень заразительно, я тоже автоматически начинаю улыбаться. -Что случилось? -Идем к магглам? Непонимающе промаргиваюсь. -Что? -Пойдем в маггловский Лондон? Это осуществимо, конечно же, почему нет. Вытираю руки об полотенце свисающее с локтя. -Почему бы и нет, — пожимаю плечами и озвучиваю мысли вслух. Последняя чашка оказывается на своём месте. Ты уже испарился. Слегка прихрамывая, иду одеваться и надеюсь, что ты занялся тем же. Я в недоумении, когда заглядываю в коридор — пёс в половину прохода весело виляет хвостом. Тяжело вздыхаю, раздумывая о том, не стоит ли бросить эту затею. Взгляд твоих искрящихся собачьих глаз сильнее этого. Это запрещённый прием, Сириус, и ты это знаешь. На улице достаточно тепло, чтобы идти нараспашку, но достаточно холодно, чтобы не надевать шарф. Ты бежишь рядом, поглядываешь на меня, чтобы убедиться, что я иду. Ведёшь меня в крохотный парк, тычешься носом в ладонь, кружишься вокруг, вьёшься у ног. -Так, ладно, давай присядем тут, друг, — я начинаю подыгрывать. Теперь я заботливый хозяин с непоседливым питомцем. Сажусь на скамью, провожая взглядом прохожих. Девушки никогда не остаются равнодушны к парням в пальто. Особенно с симпатичными псами, заливающимися возле них. Одна из таких романтичных особ решила попытать счастья, когда ты заскочил на скамейку и умастил свои запачканные грязью лапы прямо на шарфе. -Замечательная собака, очень милая, — девушка светила обворожительной улыбкой, когда подходила ко мне. Я сделал вид, что слегка замешкался — подобная ситуация не впервой, но этой особе явно не стоит об этом знать. Также ей не стоит знать, что мой парень-анимаг, которого она назвала «милой собакой», сидит прямо сейчас рядом. -А-а, спасибо. На самом деле, это пёс — мальчик, — я, будто бы извиняясь, жмурю нос и девушка охает. -Прошу прощения! — замялась она и откровенно покраснела. -Ничего страшного, — я смеюсь, поправляю волосы — Сириус всё слышит и понимает. -Я могла бы сесть? — О, она, кажется, весьма настойчивая. Я отодвигаюсь, подчерпывая носками ботинок опавшие листья. -Прошу, конечно. Давай, Бродяга, дай девушке сесть, — добродушно улыбаюсь, глядя в твои смышленые глаза. Чувствую, что ты сердишься. Заходишься визгливым лаем, сгоняешь девушку со скамейки. Виновато смотрю на незнакомку. Та, не на шутку перепугавшись, отодвинулась и прекратила попытки со мной разговаривать. Я достал Уайльда, нащупал последнюю прочитанную страницу пальцами. Ты вновь замер у меня в ногах. «Когда же взошла луна, я увидела на равнине костер и пошла прямо на него. Вокруг костра на коврах сидели какие-то купцы. Их верблюды были привязаны позади, а негры-прислужники разбивали палатки из дубленой кожи на песке. и воздвигали высокую изгородь из колючего кактуса. » -Какой же ты, блять, ревнивый, — прошептал я и, готов поклясться, что видел, как ты ухмыльнулся. Мы шли по длинным улицам, усеянным торговыми лавками. Слева от тротуара, на дороге, скопились пробки из суетливых автомобилей, по бокам возвышались жилые дома с одинаковыми, как под копирку, бежевыми занавесками. Ты бежал рядом, погруженный в свои раздумья. Я так привык чувствовать твое присутствие рядом. Мои красные от ветра руки спрятаны в карманы пальто, пока зеленый шарф болтается на шее. Щеки румянятся от холодного воздуха, летящего прямо навстречу. Обходим несколько кварталов, пересекаем десятки скверов, минуем бутики. Останавливаешься возле музыкального магазина виниловых пластинок. Ну конечно. Там мы могли бы стоять часами напролёт. Сейчас я очень жалел, что рядом Бродяга, а не Сириус — столькое хотелось обсудить. Пальцы быстро перебирали пластинку за пластинкой. Глаза бегали по сотням упаковок с изображениями разных альбомов, прибитых к стене. Я знаю, что ты в восторге. Ведь я тоже. Вышли отсюда мы с невероятным набором — Рокси Мьюзик, Роллинг Стоунз, Джон Леннон, Бонни Эм и несколько пластинок Боуи. Всё это я нес в руках, пока ты, крайне довольный собой, подскакивал рядом и оборачивался на меня. Чтобы согреть замерзающий нос, приходилось опускать лицо и закрывать его шарфом. Под ногами пролетала земля, окольцованная венком из золотых и коричневых листьев. По небу промчалась стая пернатых и тут же растворилась в нависающих тучевых облаках. Ты начал жаться ко мне — тоже замёрз. Кучка опавших листьев взметнулась в воронку прямо посреди дороги и тут же рассыпалась на составляющие. Мне пришлось спрятать руку с пластинками за пазуху, слишком неприятными были пощипывания холода. Мы останавливались, чтобы я перетер ладони между собой, немного их согрев, и продолжали идти. Пока мы идём, я стараюсь впитывать в себя каждый фрагмент увиденного, запоминать каждый сантиметр этого плаксивого печального небосклона. Ты терпеливо ждёшь меня в нескольких метрах. Словно заведенный, крутишь хвостом в воздухе и продолжаешь бежать, когда видишь, что я иду следом. Я запоминаю нагие деревья, стыдливо прикрывающиеся обнаженными ветками, пеструю ало-медную землю. Запоминаю завывание осеннего ветра, гуляющего в моих волосах и твоей шерсти. Ты недовольно лаешь, когда я снова останавливаюсь. Я показательно указываю на пластинки, мол, имей терпение. Дома ты, не медля, возвращаешься к человеческому обличию и прячешься под одеяло — тебя здорово знобит. Ставлю чайник. Он кипит через несколько минут. Из отверстия для налива веет манящим теплом. Я останавливаюсь в дверях — ты уснул, укрывшись одеялом по самые глаза. Кажется, мы не умеем пить чай и кофе горячими. Чашку душистого отвара ставлю на подоконник и очень скоро он остывает. Укрываю тебя ещё парой одеял, убирая волосы с лица. Включаю ночник и тот в секунду озаряет том сказок. Откладываю иссушенный лист, который вложил вместо закладки и продолжаю чтение. «Но Рыбак не внял своей Душе; он взывал к маленькой Деве морской. -Любовь, — говорил он, — лучше мудрости, ценнее богатства и прекраснее, чем ноги у дочерей человеческих. Огнями не сжечь ее, водами не погасить. Я звал тебя на рассвете, но ты не пришла на мой зов. Луна слышала имя твое, но ты не внимала мне. На горе я покинул тебя, на погибель свою я ушел от тебя. Но всегда любовь к тебе пребывала во мне, и была она так несокрушимо могуча, что все было над нею бессильно, хотя я видел и злое и доброе. И ныне, когда ты мертва, я тоже умру с тобою» *** Я просыпаюсь, лбом уперевшись в стол. Вокруг меня каменные стены, парты, карты, эскизы, чертежи. На осознание хватает тридцати секунд. Я в Хогвартсе, это несомненно — из окна виднеются величественные башни, растущие до самых облаков. Беспокойно гляжу на часы — нельзя опаздывать, получу выговор от Макгонагалл. Слишком резко встаю с неудобного табурета и в бедро стреляет пронзающая боль. Никакого выговора от Макгонагалл — я сам теперь преподаватель. Оглядываю пустой учебный класс, в котором время будто остановилось. Потёр глаза, задул свечу. Взгляд замер на последнем непроверенном эссе с неразборчивой подписью. Г. Поттер. Убрал стопку работ в ящик стола — я не смогу закончить проверку сегодня. Волшебным пером поставил на пергаменте жирную точку. Подошёл к окну испускающему слепящий белый свет. Это конец. Или начало. Я пока не знаю, но точно уверен, что когда увижу тебя, жизнь снова развернётся. И мне остаётся лишь гадать, в каком направлении она это сделает.